Читаем Родное небо онлайн бесплатно
Молоков Василий Сергеевич
Родное небо
Аннотация издательства: Автор книги "Родное небо" В. С. Молоков - один из первых Героев Советского Союза. Он принадлежит к тому поколению авиаторов, которому выпала трудная, но завидная доля защищать власть Советов в годы гражданской войны и военной интервенции, осваивать воздушные пути в Сибири, Заполярье, Арктике в годы первых пятилеток. Во время Великой Отечественной войны Молоков командовал 213-й ночной бомбардировочной авиационной дивизией. Свой боевой путь Краснознаменная Витебская, орденов Суворова и Кутузова 213-я авиадивизия начала в небе Подмосковья и завершила его под Кенигсбергом. В своих воспоминаниях автор рассказывает о многих интересных событиях из истории нашей авиации, тепло пишет о людях.
Содержание
Коротко об авторе и его книге
В армейской шинели
Ступени к высоте
Курс на льдину
Горизонты Арктики
Арктический перелет
Москва - Северный полюс
Неожиданное назначение
В грозовом небе
На фронт!
Огненные трассы
Коротко об авторе и его книге
Время юности нашего воздушного флота - тридцатые годы - выдвинуло блестящую плеяду героев-авиаторов, известных не только у нас в стране, но и за рубежом. Кто не знал таких летчиков, как Чкалов, Байдуков, Беляков, Громов, Юмашев, Данилин, Коккинаки, Бабушкин, не восхищался их дерзновенными полетами? Среди этих имен достойное место заняло имя полярного летчика Василия Сергеевича Молокова.
Простая, казалось бы, обыкновенная жизнь рядового линейного летчика Красноярской авиабазы, войдя в кипучий ритм первых пятилеток, вдруг засверкала для всех своим мужеством, смелостью и главное - беззаветной самоотверженностью в труде. Молодой Молоков осваивал первые трассы над необъятными сибирскими просторами, над тайгой, тундрой, горными хребтами, над вечными льдами Арктики. Участие в спасении челюскинцев в 1934 году, полет к острову Врангеля в 1935 году, арктический перелет, открывший воздушную дорогу над Северным морским путем, принесли отважному летчику всенародное признание и необыкновенную популярность.
"Наш народ любит Молокова, - писал Борис Горбатов в одной из своих статей в "Правде", будучи ее спецкором, участвовавшим в арктическом перелете 1936 года. - Он чувствует в нем своего человека, работящего, отважного, умелого. Он видит в нем искреннего сына народа, верного бойца партии".
А вот характеристика его как летчика: "Молоков - человек блестящей техники, стальной воли и решимости. Он олицетворяет собой героизм и мужество советских пилотов, готовых отдать свою жизнь на благо нашей Родины..." Это слова из приветственной телеграммы В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова и А. В. Белякова.
Предлагаемые читателю воспоминания Героя Советского Союза генерал-майора авиации В. С. Молокова не только знакомят нас с интересными событиями из истории нашей авиации, но и показывают становление Молокова как авиатора и человека.
Характерно, что слава, которую так щедро дарил своему любимцу народ, совсем не меняла натуры Василия Сергеевича.
- Я не сделал ничего особенного, - невозмутимо утверждал он. - Я обыкновенный летчик.
Славу Молоков воспринимал лишь как огромную ответственность, как наказ народа работать еще больше, еще лучше.
И еще одна отличительная черта Молокова - бережное отношение к людям. Где бы он ни работал - инструктором авиашколы, летчиком в Заполярье, начальником Главного управления ГВФ, командиром авиадивизии в годы Великой Отечественной войны, - всюду стремился и научить, и поддержать, и помочь. Для него это было так же естественно, как отдавать работе всего себя. Бывшие ученики Молокова, собратья по профессии, товарищи по фронту - все они видят в нем прежде всего неутомимого труженика, талантливого организатора, человека большой душевной теплоты.
Именем Молокова названы его родное село, улицы некоторых городов. Лучшие рабочие бригады и смены на предприятиях с гордостью называли себя молоковскими. Василий Сергеевич получал письма-отчеты от колхозников, трактористов, курсантов аэроклубов, школьников. Народ видел в нем своего героя.
В своих воспоминаниях В. С. Молоков пишет о товарищах, о современниках, чья жизнь и работа определялись прежде всего сознанием гражданского долга, освещались беззаветной любовью к Родине, что особенно ярко проявилось в годы Великой Отечественной войны. Книга Молокова вводит нас в атмосферу тех лет, рассказывает о высокой нравственной силе и красоте советского человека.
А. Ляпидевский, Герой Советского Союза, генерал-майор авиации
В армейской шинели
Длинной чередой проходят в моей памяти годы. Вспоминая свою жизнь, я думаю о нашей молодежи, и мне хочется рассказать ей, как неграмотного деревенского парня подняла и воспитала Революция, Советская власть, наша Ленинская партия. После революции жизнь предстала предо мной в ином свете, будто пробудился ум, а душа обрела крылья. Открылась дорога к знаниям, к любимой работе, ставшей моей радостью и гордостью, высшим долгом перед Родиной.
* * *
...Хмурый осенний день 1915 года, станция Подольск. Отсюда нас, призывников подмосковного села Ирининское, отправляют в Петроград.
Второй год как идет империалистическая война. Многие мои сверстники, посланные на фронт весной, погибли в окопах. Но мне кажется, что война еще далеко, и я думаю вовсе не о ней. Впереди Петроград. Что это за город? Какова она, военная служба? По-деревенски прикидываю, что, пожалуй, с неумелого сперва не очень будут спрашивать, а потом уж "взнуздают", но это не страшно.
На призывном пункте в Подольске мне дали назначение на флот. Туда старались отбирать тех, кто был хоть мало-мальски знаком с какой-нибудь машиной или знал ремесло. Я нее работать начал с девяти лет и к призывному возрасту стал уже опытным мастеровым и физически крепким парнем.
Когда умер отец, осталось нас у матери трое и я был старшим. Вот тут-то и пришлось подумать о работе. Пешком добрались мы с матерью до Москвы. Земляки помогли устроиться в мастерскую, поставлявшую коробки табачной фабрике Попова. Положили мне жалованье 1 рубль 10 копеек в месяц, которое должны были отдавать матери. А за ночлег и харчи стал я в семье хозяина мастерской мальчиком на побегушках вместе с другим таким же парнишкой. Много выпало на нашу долю колотушек и брани. Но вокруг мы видели то же самое. Поэтому иного отношения и не представляли.
Через год мать забрала меня домой, испугавшись тревожного положения в Москве: шел 1905 год, начались забастовки. Вернувшись в село Ирининское, я стал работать в деревенской кузнице подручным. Однако спустя несколько месяцев вновь поехал в Москву. Опять помогли земляки - устроили молотобойцем в слесарно-кузнечную мастерскую, изготовлявшую металлические части для карет. Находилась мастерская в Каретном ряду. Там и стал я учиться слесарному делу. Старый мастер разрешал мне по вечерам вставать к его тискам и охотно показывал, как надо работать. Тут, в мастерской, мы и трудились, и ели, и спали - взрослые на нарах, а я с товарищем - под верстаком.
Проработав в мастерской несколько лет, я ушел на фабрику Зимина, теперь уже слесарем. Подростков туда не очень-то брали, но я прибавил себе два года, сказав, что мне уже семнадцать. Поверили на слово. Наконец-то я мог жить самостоятельно. Теперь у меня был свой угол, рядом добрые, хорошие люди (тоже фабричные). Только вот нежданно-негаданно пришла беда - заболел я оспой. Как-то проснулся утром весь в жару, ознобе. На лице какие-то пятна появились. Решил по пути на работу зайти к врачу, тем более что фабрика находилась как раз напротив 2-й градской больницы. Зашел, а меня оттуда и не выпустили - оспа! Уложили в крытую повозку, и старая лошаденка потащила ее куда-то. Вспоминаю, ввели меня в огромную, как казарма, палату. Там коек сто стояло, и почти все были заняты. Медицинская сестра, уложив меня, показала на соседа по койке, лицо которого все было изрыто оспинами, и наставительно сказала:
- Не чешись, такой же будешь!
Послушался я сестру, до лица не дотрагивался. Очень уж поразил меня тогда вид соседа. Из родных ко мне, конечно, никто не приезжал: матери в деревню даже не сообщили. После болезни вернулся на фабрику, а оттуда пошел служить в армию.
Так и получилось, что детства у меня не было. Школа? О ней и не помышлял. Приходилось заботиться о другом - как бы просуществовать, заработать на хлеб насущный. Зато потом очень досадовал, что я, двадцатилетний парень, иду на военную службу неграмотным.
* * *
...Поезд идет через поля и перелески, мимо деревень, городов. На каждой станции останавливается, чтобы забрать очередную партию призывников.
Вот и Петроград. Огромный, показавшийся мне мрачным вокзал. На площади выстроили нас с котомками за плечами и повели через весь город в казармы на Васильевский остров. Иди, да не оглядывайся, не разевай рот на невиданные сказочные дворцы, ажурные решетки мостов, сверкающие витрины магазинов. Только и было всего знакомства с поразившей нас тогдашней столицей Российской империи.
В казармах отвели нас в просторный зал, уставленный железными койками, раздали по матрацному мешку и наволочке и послали в подвал набивать их соломой для своих постелей.
Через несколько дней начались строевые занятия. На что я считался на работе ловким да проворным, а тут и я растерялся. Как же так - и ходить, оказывается, не умею, и руками не управляю, хоть привязывай. Спрашивали с нас очень строго. Большое внимание обращалось на внешнюю выправку, аккуратность одежды, осанку.
Всеми силами стремился я преодолеть свою деревенскую неуклюжесть, но вот беда - невзлюбил меня взводный. Не нравилось ему, что держусь независимо, не заискиваю перед начальством. Я ведь с детства привык к самостоятельности. А взводный видел в моем поведении лишь дерзость. И посыпалось: за каждый промах - не так ступил, не так обратился - наказание, внеочередные наряды. Надо сказать, что в тот год начали особенно пристально наблюдать за поведением солдат, чтобы искоренить малейший проблеск свободомыслия. Видно, в армии уже начиналось брожение.
В общем, через месяц после принятия присяги меня и еще нескольких призывников отчислили с флота в армейскую роту, готовившуюся участвовать в десанте. Поездом доставили нас на побережье Балтики, в пункт назначения город Гапсель (Хаапсалу). В городе - безлюдье: одни старики, женщины да дети. Молодых мужчин почти нет - все на войне. Здесь и началась наша трудная солдатская учеба. В казармах жили списанные с кораблей моряки-штрафники, а нас, молодежь, расселили по домам. Спали на полу, укрывались шинелью.
С раннего утра до самого вечера - строевая подготовка, тактические занятия, стрельбы. А потом занимались "словесностью" - изучали армейский устав и состав царского семейства, который нас обязывали знать назубок.
Я готов был заниматься строем сколько угодно. По душе пришлась мне четкая, строгая армейская обстановка. С удовлетворением чувствовал, как выпрямляла она меня, "обстругивала", снимала все лишнее, будто заново создавала человека. Армия закалила мой характер и определила всю мою дальнейшую жизнь.
Занятия с нами проводил пожилой усатый моряк из штрафников. Свою первую беседу он начал необычно:
- Сейчас война, значит, вы должны беречь себя, - растягивая слова и как бы приглядываясь к нам, произнес он.
- Как это - "беречь"?!
- Да, беречь, чтобы убивать врага, а не подставлять сдуру голову под его пулю. Стало быть, надо уметь хорошо укрываться на местности, точно стрелять, а главное - неукоснительно держать дисциплину. Без нее вы - сброд, толпа.
Беседы моряка были понятны и убедительны. Он не уставал без конца отрабатывать с нами каждое движение, учил понимать тактическую задачу, гонял нас, как говорится, до седьмого пота, пока не добивался четкого выполнения задания каждым призывником, У меня - правофлангового взвода - дела шли успешно, дали даже обучать группу отстающих новичков.
Подготовка к десанту завершилась для нашей роты четырехдневным переходом примерно на 200 километров через острова Моон (Муху) и Эзель (Сарема) на остров Даго (Хиума). Наступившая зима встретила нас в пути морозами и метелями. Пришлось основательно померзнуть. Ведь одежда солдатская легкая - шинель да ботинки с обмотками. Особенно трудно было идти в метель. В снежном вихре еле видна дорога по льду или каменистым холмам. Чтобы кто-нибудь из нас не заблудился и не отстал, барабанщик отбивал дробь, горнист подавал сигналы. А чуть прояснится погода - начинаем песню. Запевалы у нас были голосистые, заражали удалью. Ни усталости уже не чувствуешь, ни холода, и шаг становится тверже. В тишине зимней дороги задорно звучит боевая солдатская песня. Теперь такие, может быть, только на концерте воинских ансамблей и услышишь.
На острове Даго расселили нас по хатам. Продолжали заниматься строевой подготовкой, несли караульную службу. Наш участок - по берегу. Впервые увидели мы здесь морскую мину, выброшенную на песок. Нам строго-настрого приказали обходить ее подальше. Но одному из нас все же захотелось дотронуться до мины. Взрыв - и погиб паренек. Такой дорогой ценой заплатили мы за знакомство с новым для нас видом оружия.
В июле был проведен смотр собранных на острове участников десанта. Прибывший на смотр генерал неожиданно отдал приказ: молодых ребят, призванных в 1915 году, расписать по судам. Погрузили нас на пароход и отправили в Ревель (Таллин). Там распределили кого на корабль, кого учиться. Я с группой товарищей получил назначение в морскую авиацию. С удовольствием опять надел матросскую робу.
Итак, мы отправляемся в Финляндию - тогда окраину царской России - в Аландские шхеры, на остров Дегербю, строить авиастанцию.
Суровой, дикой показалась мне северная природа. Куда ни глянешь темные дремучие леса - сосна да ель, мшистые гранитные холмы, скудная земля, усыпанная обломками скал - валунами. Отвесной стеной поднимались гранитные утесы над узкими, глубокими заливами, бесчисленными озерами с пустынными каменистыми островками. Красиво, ничего не скажешь. И все же с грустью вспоминал я близкие сердцу родные места, веселые березовые рощи, светлые просторы наших полей.
Все лето 1916 года работали мы на стройке станции - возводили казармы, ангары, мастерские. Когда основные сооружения были готовы, на остров доставили гидросамолеты марки М-5 (морская-5) и М-9. Сейчас мы посмотрели бы на них, как смотрят на древние прялки или сохи, а тогда это было чудо: летающие лодки! Что же за сила в их моторах? До этого я знал только небольшой керосиновый двигатель. Меня очень тянуло к машинам, и механик фабрики, на которой я работал до армии слесарем, уступая моим настойчивым просьбам, милостиво разрешал мне приходить пораньше, чтобы подготовить к работе двигатель, разогреть головку цилиндра. Но в какое сравнение мог идти этот двигатель с мотором самолета?! Очень хотелось поближе познакомиться с его устройством, заглянуть внутрь.
И вот однажды судьба, как говорится, улыбнулась мне. Командир взвода объявил перед строем:
- Кто хочет идти в помощники к бортмеханикам? Нужны четыре человека.
Из строя вместе со мной шагнули вперед двадцать человек.
