Читаем Родники мужества онлайн бесплатно

Шла осень 1943 года. В это время я заканчивал курсы усовершенствования высшего политсостава при Военной академии имени М. В. Фрунзе. И вот буквально накануне выпускных экзаменов был неожиданно вызван на беседу к начальнику управления кадров ГлавПУРа РККА генерал-майору Н. В. Пупышеву.

Николай Васильевич вначале внимательно оглядел меня, а уже затем начал листать мое личное дело, проговорил как бы про себя:

— Полковник Выборных… Возраст — тридцать один год. Воевал под Москвой, на Курской дуге… Куда же теперь? — И, еще раз измерив меня оценивающим взглядом, предложил: — На север, в политотдел армии. Устраивает?

От неожиданности я растерялся. Потому что хоть и был готов к любому назначению, но на север… Те фронты мы вообще считали как бы второстепенными, спокойными. И вдруг… А ведь казалось, что в академии нас готовят для более серьезных дел.

Заметив мое замешательство, Пупышев усмехнулся. Спросил понимающе:

— Не то?.. — Я кивнул и с мольбой впился глазами в генерала. — Что ж, — закрыл мое личное дело Николай Васильевич. — Подберем тогда дело погорячее.

И предложил мне вступить в должность начальника политотдела 1-го гвардейского стрелкового корпуса, входившего тогда в состав войск 4-го Украинского фронта. Это предложение я принял с радостью.

…Последний скромный семейный ужин. И вот, распрощавшись с женой, с товарищами по учебе, я поздно вечером уже занял свое место в поезде, уходящем на юг.

Сложные чувства теснились в душе. Трудно было расставаться с семьей. Жалко и жену, которая, провожая меня, даже и не пыталась скрыть тревоги, десятки раз повторяя одно и то же:

— Береги себя, не лезь под пули…

— Не полезу, — пообещал я ей.

Но легко сказать — не полезу. На то она и война, чтобы ходить в атаки, силой ломать силу врага. И уж кому-кому, а коммунисту, политработнику самой судьбой назначено быть в этой ломке впереди, подавать людям пример в бою. «Так что, — подумалось, — дорогая моя жена, боевая подруга, прости уж меня за эту невольную ложь. Ты ведь и сама отлично знаешь, невыполнимы твои просьбы. А высказываешь их так, для собственного успокоения…»

По мере того как поезд все дальше уходил от Москвы, мысли о доме и семье слабели, их упорно теснили другие. Естественно, о моем будущем. Где, по каким весям пролягут теперь мои новые фронтовые пути-дороги? Какие испытания ожидают меня? Воображение тут же уносило меня вперед, к неведомому пока еще Мелитополю — конечному пункту следования. И даже дальше — в дивизии и полки, в батальоны и роты, как бы рассредоточенные длинной цепью по огнедышащей линии фронта. А ведь за их нумерацией — люди. Как хочется поскорее увидеть их, услышать, понять. Слиться с ними воедино. Ведь мне, будущему начальнику политотдела, предстоит работать с ними. И особенно, конечно, с коммунистами, через них проводить в массы бойцов замыслы и волю командиров.

А каковы они, эти люди?

В общем-то особой тревоги на этот счет я, признаться, не испытывал. Коммунистов-фронтовиков знал уже неплохо и раньше не раз видел их в деле. Разные это были люди. Но внутренняя, духовная прочность, надежность у всех была одна. Так что не стоит сомневаться в высоких морально-боевых качествах коммунистов и 1-го гвардейского корпуса.

Заботит меня другое. Как в частях и подразделениях этого корпуса поставлена партийно-политическая работа? Не запущена ли она? А то ведь бывает и так: непрерывные бои, потери, адское напряжение выбивают некоторых парторгов из колеи. Глядишь, кое-где и забыли по душам поговорить с людьми, поднять их настроение. А это плохо.

Но не будем, что называется, впадать в крайности. Даже в мыслях. Будущее покажет.

А поезд увозит меня все дальше на юг. Дробно перестукивают вагонные колеса. Смотрю в окно. Мы как раз едем через освобожденные недавно от врага районы. На полях, завешенных серой изморосью, тут и там темнеют пепелища, торчат закопченные печные трубы. Но жизнь и здесь берет свое. Вон уже из обгорелых бревен люди сколотили себе временные жилища, а для уцелевшего скота возвели плетневые загоны.

Подмечаю, что всюду делами заправляют одни женщины. Они и в порушенных придорожных деревеньках, и на станциях, и на полотне дороги. В руках — лопаты, кирки и кувалды. Пропуская поезд, жадно вглядываются воспаленными глазами в окна вагонов — не промелькнет ли в каком-либо из них знакомое лицо, не проедет ли кто-нибудь из своих?

Я и сейчас хорошо помню эти полные тревог и надежд женские взгляды. В них можно было прочесть все, чем в те дни жила, что чувствовала, во что верила Россия. В них плескалась и горечь пережитого, и радость первых побед, и готовность одолеть все тяготы и невзгоды, что разом легли на их хрупкие плечи.

Встречались и другие взгляды. Те, что были обращены к нам с каким-то усталым спокойствием. И мы сразу понимали: эти женщины уже пережили некогда сушившую душу боль утраты. Им уже некого высматривать в дверях теплушек и в окнах вагонов проходящих эшелонов. Их родные уже не вернутся…

Справа и слева мелькали домики разъездов. Одни стояли целехонькие, рваные стены других были залатаны кусками фанеры и досками. Третьи лежали в грудах битого кирпича, а временными дежурками служили товарные вагончики, над крышами которых крепилась доска с неровными, торопливыми надписями.

Следы войны…

На одном из таких разъездов в мое купе заявилась целая ватага молоденьких лейтенантов. Они, как я знал, ехали в соседнем вагоне. И вот теперь…

Один из лейтенантов привел за руку чумазого подростка, одетого в заляпанную мазутом телогрейку. Тот почему-то даже не сопротивлялся. Напротив, с достоинством вошел в купе и только тут вскинул на сопровождающего вызывающий взгляд: мол, докладывай…

— Вот, товарищ полковник, заяц… — кивнул на парнишку лейтенант.

— И никакой я не заяц, — гордо выгнул грудь паренек, — а партизан. И сейчас тоже еду на фронт.

— Едет, точно, — подтвердил лейтенант. — Только что из-под лавки его достали. Так что просим вас, товарищ полковник, как старшего принять соответствующее решение…

— Думаю, что поначалу этого вояку надо бы накормить, — сказал я.

Мои соседи по купе, а ими большей частью были фронтовики, возвращавшиеся из госпиталей и командировок, сразу же оживились. На столике тотчас же появились сухари, консервы, сахар, чай.

— Заправляйся, хлопец!

— Меня Сенькой зовут, — все с тем же достоинством уточнил хлопец.

— Хорошо-хорошо, Сеня, будь как дома.

Я же смотрел на нежданного попутчика с раздумьем, прикидывая мысленно, что с ним делать. На первой же остановке его, конечно, следует снять с поезда. И отправить домой, к матери, которая, поди, с ног сбилась, разыскивая сына.

— Где твой дом, Сеня? — спросил я парнишку.

— Нет у меня дома, — с истинно детской беззаботностью ответил тот, выковыривая из банки тушенку.

— А мама?

— Никого нет. Я один…

Да, было над чем задуматься. Но что же делать? Везти зайца с собой? Но ведь я еще и сам не знаю, что ждет меня впереди.

Начал объяснять пареньку, что на войну ему еще конечно же рановато, лучше все же остаться в тылу. А там видно будет.

Сеня слушал меня в пол-уха, пил слабый чаек из алюминиевой кружки, одновременно с хитрецой посматривая вокруг. Мол, ладно, говорите, а я сделаю по-своему, все равно доберусь до фронта.

Расстались мы с Сеней часа через два, когда поезд притормозил на очередной остановке. Сеня, накинув на себя фуфайку, поблагодарил за еду и неопределенно сказал:

— Слезу. Может, и вправду никуда не поеду… — А выйдя из вагона, оглянулся, крикнул нам, столпившимся в тамбуре: — А вот и поеду! Только с другим эшелоном! Схоронюсь и — айда!

И побежал по путям, мотая на бегу длинными рукавами фуфайки.

Мы рассмеялись. Обхитрил, сорванец! Да, такой обязательно доберется до фронта!

…Ночью звездное небо будоражил рокот моторов вражеских самолетов. Их надсадный гул не в силах были заглушить даже перестуки вагонных колес. Летают, сволочи! Того и гляди, высыплют на эшелон свой смертоносный груз.

В небе там и тут скрещивались лучи прожекторов, глухо стучали где-то зенитки. Нет, наши не дремлют, встречают врага.

А мысли то и дело возвращались к Сене. Этот сорванец наверняка пристроился в очередной эшелон. И, пользуясь тревогой, вызванной воздушным налетом, сидит сейчас преспокойно где-нибудь в укромном местечке. Или спит, убаюканный перестуком вагонных колес.

Вот оно, военное детство!

Да, всех нас сейчас манит фронт. Страшный и одновременно желанный. Ведь это фронт борьбы за свободу и независимость нашей Родины.

На исходе третьих суток я добрался до Мелитополя. Судя по всему, до войны это был уютный южный городок, застроенный нарядными домиками, затененный тихими прохладными садами и аллеями. Теперь же на всем лежала суровая печать войны. И хотя большинство домов и даже целые улицы уцелели, они были безмолвны и безлюдны. Лишь на отдельных пепелищах копошились старики и женщины, собирая обожженную огнем кухонную утварь и вообще все, что могло еще послужить в хозяйстве.

Похоже, боевой порыв 51-й армии, а это именно она освободила город от гитлеровских захватчиков, был настолько стремительным, что фашистские факельщики не успели спалить и разрушить все его строения.

В нескольких домах, как мне удалось сразу же выяснить, разместились штабы тыловых органов фронта. К ним то и дело подъезжали машины, повозки. Это концентрировалось и тут же развозилось по частям вооруженно, боеприпасы, горючее, продовольствие — все то, что было необходимо для боя, для наращивания сил я средств в предвидении новых наступательных действий.

В деловой суматохе легко угадывалось то огромное воодушевление, которое владело сейчас всеми бойцами и командирами фронта, одержавшего в летних и осенних сражениях довольно существенные победы. Чувствовалось, каждый из них не только освободил вот этот город, но и обрел более важное — твердую уверенность в своих силах и возможностях, был полон решимости гнать врага дальше.

У тыловиков я пробыл всего часа два, не больше. Но и за это короткое время успел окунуться в напряженный ритм прифронтовой жизни. Здесь без конца звонили телефоны, сновали посыльные, в отделах уточнялись планы и графики снабжения соединений и частей всем необходимым, кто-то пробовал «выбить» дополнительные поставки, до хрипоты доказывая в трубку обоснованность своих требований.

Наконец появилась оказия добраться до политического управления фронта, расположенного, как мне подсказали, в одной из пригородных деревень. Я забрался в перегруженный «виллис», и машина, лихо объезжая воронки и груды щебня, помчалась вперед.

Дорогой думал о предстоящей встрече с начальником политуправления генерал-лейтенантом М. М. Прониным. Признаться, испытывал от этого немалое волнение. Интересно, вспомнит ли он меня?

Впервые с Михаилом Михайловичем мы встретились еще до войны. Он тогда приезжал в 149-ю стрелковую дивизию, в которой я служил, во главе инспекции Главного управления политической пропаганды Красной Армии. Выслушав наши доклады о политико-моральном состоянии личного состава дивизии, о ходе выполнения учебных планов, о бытовом обеспечении бойцов и командиров, он лишь слегка кивнул головой, тут же начал распределять членов комиссии по подразделениям. И только потом сказал мне:

— Цель наша состоит не столько в том, чтобы вскрыть ваши недостатки — о них вы знаете лучше нас, — а в том, чтобы помочь политработникам, коммунистам дивизии в их работе с красноармейцами, дать ряд методических рекомендаций.

Пронин сразу же понравился и мне, и остальным нашим товарищам исключительной собранностью и деловитостью. Он не распылял свое внимание на мелочи, а безошибочно определял главные вопросы, которые надлежало решать в первую очередь. И еще его отличала непосредственная, идущая от сердца чуткость к людям. Именно она, эта чуткость, и помогала ему очень быстро находить общий язык с собеседниками, располагать их к себе, вызывать на откровенность.

Как-то мы с Михаилом Михайловичем засиделись в одной из рот. Гость в непринужденной форме расспрашивал бойцов и командиров об их службе, о домашних делах, рассказывал и о себе, вспоминая подчас смешные, вроде бы и не относящиеся к теме беседы истории. Разговор вскоре полностью захватил воинов, у них исчезла скованность, люди начали открываться, как на исповеди. Я, слушая Пронина, по-хорошему завидовал его умению затронуть в бойце самые чувствительные душевные струнки, выявить и до конца понять, какими же заботами живет его собеседник.

Да, в тот вечер я со всей полнотой открыл для себя эталон настоящего политработника. Понял, что можно быть образованным, начитанным, всесторонне эрудированным человеком, научиться складно и гладко говорить речи. И все-таки настоящим политработником может стать лишь тот, кто наряду с вышеперечисленными достоинствами обладает еще и даром «человекознания», способностью распознавать характеры, ненавязчиво прокладывать тропинки к сердцам подчиненных…

Обо всем этом я и вспоминал, пока трясся в тесном «виллисе» по пустынным улицам Мелитополя.

Но вот город кончился, и впереди показалось тоже уцелевшее от разрушений село с двумя рядами аккуратных украинских мазанок. И сразу же в душу пахнуло забытым сельским уютом, чем-то еще таким, что с детства было навеяно певучими стихами Тараса Шевченко…

Генерал-лейтенант М. М. Пронин располагался в довольно просторной хате с глинобитными стенами и таким же полом. Обстановка в комнате была довольно скудной. Лишь в простенке между окон стояли простой деревянный стол, уставленный телефонными аппаратами и рацией, несколько стульев и лавок. На подоконнике поблескивали графин с водой и чисто вымытые стаканы.

Обстановка, прямо скажем, спартанская.

При моем появлении Михаил Михайлович поднялся из-за стола, шагнул навстречу.

— С прибытием, Иван Семенович! — приветствовал он меня после того, как я представился. — Как доехали?

Да, Пронин остался все тем же Прониным. Участливым, доброжелательным. Да и внешне он вроде бы мало изменился. То же моложавое живое лицо. Немного посеревшие от усталости, но такие же цепкие глаза, прямой взгляд.

— Когда мне сообщили, что в первый гвардейский корпус назначен начальником политотдела полковник Выборных, — продолжал между тем Михаил Михайлович, — я сразу же вспомнил свою поездку в сто сорок девятую дивизию. Подумал: а не тот ли это начподив, которого мы тогда проверяли?

— Точно, тот, — подтвердил я.

— Проходите, присаживайтесь.

По его просьбе я коротко поведал Михаилу Михайловичу о себе — где, когда, в каких боях участвовал, рассказал об учебе в академии.