Читаем Робеспьер онлайн бесплатно
Мне было тридцать лет, когда я задумал написать обширную драматическую эпопею в двенадцати пьесах о Французской революции. И вот в семьдесят два года я заканчиваю произведение, которое, по мысли моей, должно завершать собою этот цикл — драму «Робеспьер». Я никогда не переставал о ней думать, но взялся за перо только в этом году, когда почувствовал, что овладел темой всецело. Сейчас, кажется, настало время осуществить этот замысел.
Суть трагедии можно изложить в немногих словах.
Три с половиной месяца протекает между началом и концом драмы, между казнью Дантона и казнью Робеспьера.
Все лица, которых я вывожу на сцену (кроме шайки роялистских шпионов и заговорщиков на заднем плане да нескольких авантюристов и прожигателей жизни вроде Барраса), эти суровые проконсулы, члены обоих Комитетов и представители Конвента в провинции, все они — искренние и пламенные республиканцы. Не только убеждения, но и личные интересы побуждают каждого из них спасать Республику, ибо их судьбы неразрывно связаны с ее судьбою: все они, даже Фуше, бесповоротно скомпрометировали себя, голосуя за казнь короля. И, однако, они с ожесточением разрушают свое собственное создание — Республику. Их обуревают страсти, ненависть, подозрения; необузданная ярость мешает им видеть, куда они идут, предает их в руки злейших врагов Республики. В этом их роковая судьба, тот неотвратимый рок, с которым некогда вступил в спор Эдип. (Припомните слова Наполеона: «Политика — это современный рок...») Несмотря на свою прозорливость, Робеспьер, так же, как и его противники, не в силах вырваться из смертоносных объятий змея. В иные минуты, словно при вспышках молнии, люди эти видят, в какую бездну они летят, они ужасаются, но уже не могут вернуться вспять. Добавьте к этому, что силы их подорваны за пять лет революции, что все они измучены постоянным напряжением и усталостью. Многие из них тяжело больны, как, например, Робеспьер и Кутон. В довершение всего невыносимо жаркое лето 1794 года, сорок дней палящего зноя, способного свести с ума. И, наконец, множество опасностей, угрожающих им всякий день и отовсюду — войны внешние, войны внутренние, нашествие неприятеля, заговоры, убийства, взаимное недоверие, болезненная подозрительность и мания преследования.
Я не старался их идеализировать. Я не пытался утаить их ошибки и заблуждения. Меня самого захватила могучая волна, которая увлекла их за собой. Я видел то, что было искреннего в этих людях, губивших друг друга, я видел грозную судьбу революций. Так было не только в те времена. Так бывало и во все времена. И по мере сил я попытался это показать.
Члены Комитета общественного спасения
Максимилиан Робеспьер, 36 лет
Сен-Жюст, 27 лет
Кутон, 39 лет
Лазар Карно, 41 года
Билло-Варенн, 38 лет
Колло д'Эрбуа, 44 лет
Бертран Баррер, 39 лет
Робер Лендэ, 51 года
Приериз департамента Кот д'Ор, 30 лет
Члены Комитета общественной безопасности
Леба, 30 лет
Давид, 46 лет
Вадье, 60 лет
Члены Конвента
Амар
Жозеф Фуше, 35 лет
Тальен, 27 лет
Баррас, 39 лет
Матьё Реньо, 56 лет
Сийес, 46 лет
Карье, 38 лет
Огюстен Робеспьер, 31 года
Лоран Лекуантр, 50 лет
Бурдониз департамента Уазы, 36 лет
Мерлен де Тионвиль
Тюрьо
Фрерон, 40 лет
Дюран-Майян, 65 лет
Генерал Лазар Гош, 26 лет
Гракх Бабеф, 34 лет
Члены Совета Парижской коммуны
Флерио-Леско, архитектор, мэр Парижа, 33 лет
Пэйан, уполномоченный Коммуны, 27 лет
Кофиналь, врач, командир канониров Коммуны, 50 лет
Морис Дюпле, старик столяр, присяжный Революционного трибунала, 56 лет
Молодой Дюпле, сын его, 16 лет
Симон Дюпле, по прозванию «Деревянная нога», племянник его, секретарь Робеспьера, 25 лет
Элеонора Дюпле, 26 лет
Элизабета Дюпле, жена Леба, 22 лет
Анриетта Леба, сестра Леба, 19 лет
Жанна Фуше, жена Фуше, 30 лет
Кларисса, секретарша Баррера, 25 лет
Старуха крестьянка, 60 лет
Межан, секретарь Карно, 35 лет
Коллено, шпион роялистов, 45 лет
Анрио, командующий Национальной гвардией, 33 лет
Мерда, жандарм, 22 лет
Вилат, присяжный Революционного трибунала
Народ Парижа
Депутаты Конвента, стражники, жандармы, канониры, вооруженные секционеры, якобинцы, мюскадены, заговорщики, шпионы, перекупщики, зеваки, женщины и дети, разношерстная толпа.
Действие происходит в Париже с 5 апреля по 28 июля 1794 года.
Дом Дюпле на улице Сент-Оноре, № 376, 16 жерминаля II года (5 апреля 1794 г.).
Старик Дюпле с помощью младшего сына и племянника Симона поспешно затворяет окна, выходящие на улицу.
Дюпле. Затворяйте, затворяйте окна, запирайте ставни!
Молодой Дюпле
Из двери слева появляется Робеспьер; на мгновение останавливается на пороге. Он мертвенно бледен.
Дюпле
Робеспьер
Дюпле. Сейчас они проедут мимо нас... Я затворю окна.
Робеспьер, не двигаясь с места, безмолвно кивает головой в знак согласия.
Слышатся крики толпы. Все голоса покрывает чей-то бешеный рев.
Симон Дюпле. Это рычит Дантон.
Робеспьер
Симон Дюпле
Крики толпы становятся громче.
Дюпле
Робеспьер. Оставь меня, Дюпле. Я хочу быть здесь. Мне это нелегко, сам знаешь. Но я не должен прятаться.
Снаружи доносится стук колес, скрип телеги, конский топот.
Голос Дантона
Робеспьер встает, выпрямляется.
Ты здесь, ты спрятался... Убийца!..
Оскорбительные возгласы, подхваченные другими осужденными, тонут в шуме и реве толпы. Но вот среди криков выделяется один пронзительный вопль.
Голос Камилла Демулена. Максимилиан!
Робеспьер бесстрастно, с гордо поднятой головой, выслушал проклятия Дантона, но зов Камилла словно ранит его в самое сердце; Он прижимает дрожащие руки к груди.
Симон и молодой Дюпле
Голос Демулена. Спаси меня! Спаси меня!.. Я был тебе другом!
Голос Дантона. Замолчи, трус! Ты нас позоришь...
Голос Демулена. Пощады! На помощь! На помощь! Максимилиан!
Робеспьер подымается со стула, делает несколько шагов к окну. Старик Дюпле преграждает ему дорогу, ласково берет за руку.
Голос Дантона. Не трать слез понапрасну! Довольно вопить, плюнь в лицо твоему палачу!
Голос Демулена. Мясник! Живодер! Режь нас! На, бери мою голову. Пей нашу кровь!
Робеспьер бежит к двери, невольно затыкая уши. Слышно, как телега удаляется, крики затихают.
Голос Дантона
Робеспьер обернулся, прислонился к стене, возле двери, высоко подняв голову.
Робеспьер
Дворец Тюильри, Комитет общественного спасения, вечер 5 апреля. Угловой павильон, наискосок от фасада павильона Равенства. В глубине — три больших окна с частым переплетом, выходящие на площадь Карусели. У задней кулисы — стол председателя и двух его помощников. Справа и слева, под прямым углом, — еще два стола для остальных членов Комитета. Напомним, что в Комитете осталось одиннадцать членов — двенадцатый, Эро де Сешель, гильотинирован несколько часов назад.
Последние отблески заката.
Билло-Варенн, Колло д'Эрбуа, Карно, Баррер.
Колло. Уф! Наконец-то прикончили зверя!
Карно. Его рычание доносилось сюда через весь парк.
Баррер. Да, теперь, когда он умолк, наступила тишина, пустота во мраке!
Билло. До той самой минуты, пока ему не отрубили голову, я все опасался, как бы он не взбаламутил толпу, неверную, изменчивую, полную врагов.
Баррер. Врагов? Нет. И друзей тоже. Это зрители на бое быков. Они рукоплещут и быку и удару шпаги матадора.
Карно. Удар был метко направлен.
Баррер. Да, у юноши твердая рука. Без доклада нашего Сен-Жюста Конвент не пошел бы на это.
Карно. Но ведь доклад продиктовал твоему Сен-Жюсту тот, другой, наш безупречный, наш Неподкупный...
Билло. Трудненько было вырвать у него согласие. Целые две недели мы с Колло его уламывали. Пришлось пойти на уступки. За голову Демулена голову Эбера. Он ни за что не хотел выпускать свою добычу.
Карно. Просто боялся. Ведь он трус. Боялся падения Дантона. Привык прятаться за его спину.
Билло. Нет, Карно, тебя ослепляет ненависть. Я не меньше твоего ненавижу Робеспьера. Но надо же быть справедливым. Вспомни, как этот человек, больной, измученный, изнуренный лихорадкой, встал с постели, чтобы сразиться со сворой «Папаши Дюшена» и с преторианцами Ронсена; вспомни, как он через силу дотащился до Клуба якобинцев и дал отпор смутьянам, приняв все их угрозы и проклятия на свою голову. Я сам был тому свидетель. Кто смеет назвать его трусом? Кто из нас, одиннадцати, не заключил договора со смертью? Но он-то — он обречен и сам это знает. Знает, что смерть ждет его, настигает и что ему предстоит погибнуть или от рук наших врагов, или, если он собьется с пути, от нашей руки; иного выбора у него нет. И это тоже ему известно.
Баррер. Ты, Билло, охотно защищаешь людей от других. А кто их защитит от тебя?
Билло. Честность республиканца. Пусть не домогаются власти.
Во время этого разговора входит Межан, начальник канцелярии Комитета, с пачкой бумаг, которые он дает на подпись то одному, то другому. Подносит их и Барреру.
Баррер
Билло. Да, ты прав, Баррер. Хотя мы беспощадно отсекаем ей головы, они снова и снова вырастают со всех сторон. Еще месяца не прошло, как мы раскрыли заговор Ронсена, этого нашего Кромвеля; помните, какое брожение началось во всей армии? Если бы не энергичные действия Комитета, Республика оказалась бы под сапогом самой гнусной военной диктатуры. Затем Питт, с помощью английского золота, через своих банкиров, вел торг с Дантоном и продажными членами Конвента, добиваясь восстановления монархии. Весь вопрос в том, кто из нас опередит другого. Мы отрубили головы вожакам. Но их подлые шайки все еще скрываются. Как их выловить? Коварные обманщики прячутся то под личиной милосердия, то под личиной самого ярого якобинства. Враги кишат всюду.
Карно. Враг пробрался и сюда. О наших тайных совещаниях кто-то доносит Питту.
Билло. Теперь уже никто не донесет. Тот, кто нас предавал, негодяй Эро, погиб сегодня на эшафоте.
Карно. Нет, нас выдают по-прежнему. Только что перехвачено еще одно донесение, отправленное из Парижа в ставку эмигрантов королю Веронскому; ему доносят о том, что известно одним только нам. Письмо написано уже после того, как Эро посадили под замок. Дай-ка сюда, Межан... Вот оно!
Билло
