Читаем Рюммери онлайн бесплатно
– Кир, уж прости, что я жалуюсь, – попыталась она пошутить и, к своему стыду, чуть не заплакала перед мальчишкой.
Рюмси неожиданно для себя заметила, какие мягкие у Кира прикосновения. С какой нежностью он о ней заботится. Вся неприязнь к этому мальчику бесследно испарилась. Исчезло даже напряжение между ними. Сердце забилось быстрее.
Они смотрели друг на друга в неловком молчании, не зная, что сказать.
Рюмси приподнялась…
– Не вставай, что ты?.. – проговорил Кир.
…и поцеловала его в губы. Поцеловала по-настоящему.
– Это… это было не обязательно, – промямлил Кир, краснея, как буряк.
– Знаю.
Рюмси почудилось, что вовсе у него не гнилые зубы, а белые и крепкие. Волосы мальчика казались густыми и красивыми. Ей начало мерещиться, будто Кир покраснел настолько, что воздух вокруг его тела начал плавиться. Сквозь эту рябь виднелись две точки цвета уходящего солнца.
Но дальше Рюмси потеряла сознание.
Ааконец отставил факел. Вытащив камень, извлек из тайника свернутый пергамент и развернул. В свете огня перед ним красовалась карта. Недолго думая, он вложил ее обратно и, пошарив, нашел шкатулку.
Он с отвращением уставился на вырезанные на крышке символы. Ааконец понятия не имел, что они означают, но один знак был ему знаком. Беззвучно шевеля губами, мужчина выругался. В Ааконе такой рисовали на могилах предателей, чтоб те никогда не переродились, оставаясь навечно гнить в земле.
Слегка дрожащей рукой он открыл шкатулку. Пришлось приложить немного усилий: видимо, ее давно не открывали. Или руки перестали ему повиноваться. Да и мысли блуждали. Ааконцу это все не нравилось, но он обязан человеку, который отправил его сюда, жизнью. При этой мысли он провел рукой по шраму на шее.
Где-то на улице раскатился гром, настолько сильный, что звук его докатился даже в этот жуткий подвал. Ааконец невольно вздрогнул, хоть и был не из робких. Теперь в округе вряд ли кто-то спал.
Вдруг – резкий, обжигающий холод, и сновидение рассеялось. Рюмси начала приходить в себя.
– Чой-то у нее с рожей? – прозвучал хриплый голос.
– Вроде как грязь, или родинки такие.
– Странные какие-то. Я где-то уже слыхал о таких отметинах, на слезы похожих. Кажись, бабка моя покойница рассказывала.
– Вроде как бабка покойная, а ты нет. Неси молча: слыхал толстяка? Донесем – выпивку получим.
– На то и корчма, чтоб напиться. Там, думается, и чего пожрать дадут… ги-ги!
– У корчмарки и спросишь.
– И спрошу, канеш, а то как же… ги-ги, вроде как одна там, ги-ги. Скучает, небось.
Рюмси приоткрыла глаза. Ее несли на носилках. Двое мужчин.
– Да ты, Хриплый, совсем дурак, видать. Даже самые ошпаренные на всю голову типы, навроде золотых, не трогают корчмарей.
– Дык я слегка только. Да и кому до них сейчас дело-то?
– Сейчас особенно есть дело.
– Ладно-ладно. Я ж пошутил.
– Да ты бы и не смог ничего сделать. Помнишь ведь, че с Нюхом стало, когда он драку хотел затеять? Не забыл, как его колотило?
– Забудешь, ага! Трясло так, будто его кто невидимый у все щели имел, ги-ги.
– Думается, так потом и было, глупец на Короча руку хотел поднять.
– М-да. Говорю тебе, Седой, это все чертячьи проделки. Не зря в корчмах часто чертей видят.
– Наклюкаются, вот и видят.
– Не знал, че корчма днем бывает открыта.
– Какая тебе, в жопу, разница? Малой сказал, туда нести, и туда, значит, идем. Видел, какой он жирный? Точно правду говорит.
– Как он может врать? День же.
– По мне, так врать и неправду говорить – разные вещи. Сейчас такое творится, любой умом тронется. Помню, зашли мы, значит, в одну хату, поживиться чем. Бац! А на пороге мужик лежит – без башки. Видать, до нас уже кто-то побывал. Гляжу. Дети копошатся возле бабы – мать, видать, ихняя. Живот у той разорван, а они потроха жрут. Я им: че творите? А они: кашку кушаем. Угощайтесь, говорят, дядя, кашкой.
Некоторое время шли молча.
– Сбежит ежели, то девку не прихватит. Не бросит он ее; видал, как печется?
– Б-Брэкки, Кир, – с трудом проговорила Рюмси.
– Эй, малец! Вроде как тебя кличут, – проговорил один из мужчин.
– Лежи, не вставай. Скоро доберемся до места. Не беспокойся, это Хриплый, а это…
– Седой, – представился лысый мужчина.
– Понимаю, вопрос глупый, но как ты себя чувствуешь?
Она себя чувствовала плохо.
– Хоть погода радует, – ответила Рюмси.
Она впервые видела корчму так близко: не детское это место.
Рюмси услышала, как что-то скрипит. И подняла взгляд на дубовую вывеску, которая возвышалась над воротами, раскачиваясь на ветру. На почерневшей от старости доске красовалось название “Тихий омут”. Под названием имелась другая мелкая надпись: Nemo me impune lacessit[1]. Что она означала, Рюмси не знала.
Усталость сломила ее, и девочка уснула, но уже без сновидений.
Рюмси очнулась в незнакомой комнате. Стены, пол и потолок – все из дерева. Раны покрыты мазью – густой, теплой и пахучей, бледного лунного цвета. Запах приятный, в отличие от ощущений, которые испытывала девочка. Кожу пощипывало и стягивало, сильно хотелось почесаться.
