Читаем Ритка онлайн бесплатно

Ритка загляделась на хилое сентябрьское солнце, отражавшееся в окнах соседнего здания, и не сразу расслышала свою фамилию. Очнулась, когда Телегина толкнула круглым локтем в бок:

— Тебя, слышишь?

— Грачева, — повторила Эльвира Андреевна, — что ты можешь добавить к рассказу Опенкова?

Ритка обернулась и разыскала взглядом ухмыляющуюся физиономию Кешки. Что он там плел учительнице? Что-нибудь по теме урока: «Экономическое развитие Англии в конце девятнадцатого — начале двадцатого веков».

А, не все ли равно? Огорчать преподавательницу истории, правда, не хотелось, она вроде бы ничего, но беда в том, что раскрыть учебники накануне так и не удалось, придется говорить наобум.

По молодому и миловидному лицу преподавательницы пошли красные пятна. Возмущенный голос перебил сонное Риткино бормотание:

— Ты не могла бы говорить погромче?.. Садись, «три».

Эльвира Андреевна вышла из себя и, конечно, была права. Но ведь учительнице не объяснишь, что накануне отец опять напился и скандалил весь вечер. О таком и с глазу на глаз не сразу расскажешь, а на уроке в классе, при всех, тем более.

И тут прозвенел звонок. Класс тотчас же с ликующим шумом сорвался с мест, а она не могла заставить себя пошевельнуться.

Рядом торопливо заталкивала в портфель учебники Телегина.

— Если бы ты знала, какую шерсть мне вчера удалось купить! Свяжу себе ансамбль — кофточку, юбку и жилет.

Катя может говорить про такое битый час. Вяжет она и в самом деле здорово! Даже свитер себе связала. А Ритке шапочку, желтую и пушистую, как цыпленок. Ритка ее и не просила. Катя тогда только-только научилась вязать и готова была не выпускать из рук спиц. И вообще, хорошая она девчонка!

Забавно, они просидели за партой целую неделю, пока обнаружили, что живут в одном доме и даже на одной площадке. И теперь всегда ходят в школу вместе. И обратно.

Но сейчас вместе не хотелось. И домой тоже. Даже теперь, когда они переехали из барака на окраине города в новый район, в новехонькую двухкомнатную квартиру с горячей водой и ванной.

— Значит, ты не домой? — уже через плечо бросила Катя. — А я бегу, извини.

Ритка еще постояла на верхней ступеньке парадного входа их новой школы. Ребята толкали ее в спину, скатываясь по лестнице. Не обращала на них внимания. Потом задумчиво пересчитала ступеньки у себя под ногами. На последней снова задержалась.

Раньше, когда жили на старой квартире, она целыми днями пропадала в школе. После уроков всегда оставалось много дел. Была председателем совета отряда в своем классе, вожатой у октябрят. Редактировала классную стенгазету, участвовала в драмкружке. Да мало ли!.. Здесь, в этой школе, задерживаться не хочется. Знакомых ни души, а с чужими… Когда Ритка была младше, было как-то проще, теперь же отчего-то стало трудно с людьми.

И еще. Когда жили на окраине, нравилось околачиваться на улице. Дома там все одноэтажные, бревенчатые, с обширными усадьбами. Такие дома уж не перепутаешь, у каждого свой облик: и крыша, и окна — все! Проходишь мимо и будто в человеческие лица вглядываешься. А за глухими заплотами яблони, ранетки, черемуха, тополя, широколицые подсолнухи. Между кварталами рощицы сосен. Куда ни свернешь, везде наткнешься на что-нибудь неожиданное или забытое, милое сердцу, старое — заросли иван-чая у забора, сарайчик с покатой крышей, на которой хорошо понежиться под нежарким осенним солнцем, вглядываясь в тугую синеву неба.

Их барак — самая что ни на есть окраина. Окна выходили на тынную лужайку, поросшую короткой жесткой травой и одуванчиками. Пересечешь эту лужайку и вступишь в колоннаду стройных розовато-желтых стволов. Вверху, сквозь темную зелень хвои лишь кое-где просматривается голубой клочок неба. ВНИЗУ сумрачно, босиком нечего и думать ступить на сплошной колючий покров из шишек.

А когда сосны расступятся, откроется узкая, зажатая с двух сторон сопками долина и в ней прогретые солнцем ковры брусничника; розовые от бутонов по весне заросли шиповника, белые пахучие зонты кустарника, названия которого Ритка не знала. А еще дальше ровные темные квадраты картофельной ботвы. И уже за ними глубокая расщелина-овраг. Там из влажной песчаной стены, которой никогда не касаются солнечные лучи, бьет аршан — такая холодная ключевая вода, что от нее ломит зубы даже в самый жаркий полдень, и такая вкусная, что помакнешь в нее ломоть хлеба и умнешь тут же.

И затем опять колоннада сосен, она поднимается все выше и выше. Взберешься на сопку и на ее каменистом склоне наткнешься вдруг на голубое озерцо незабудок — этакое лесное чудо! А оторвешься от него, выпрямишься, окинешь взглядом вокруг — и замрешь от суровой картины: сопки и сопки вокруг в хмурой зелени сосен. И никаких признаков жилья. Только ты и эти сопки, лес, да еще небо над тобой, такое бескрайнее, что полететь хочется…

А в том районе, где они живут теперь, все дома похожи один на другой, и квартиры, и улицы — тоже. Не на чем задержать взгляда. Разве что кто вывесит на балкон цветной ковер или покрывало. Просушить. Голо и неуютно. И сам ты на такой улице весь на виду, ни тебе закоулка, ни дерева, идешь будто сквозь строй оконных глаз. Бр-р-рр!..

Мать радуется, что у них теперь две комнаты, что не надо беспокоиться о топливе, горячая вода, ванная, а по Ритке лучше бы… Но так у них в доме не бывает, как хочется Ритке. Конечно, мать устает, она работает агентом госстраха, весь дёнь на людях, нанервничается. А придет домой…

Она, вероятно, уже привела из садика Димку. Ему скоро четыре, а он все еще не научился говорить. И соображает Димка совсем туго. Хотя голова у него и большая. А тело хилое и маленькое. Не по возрасту. У Димки какая-то мудреная болезнь. Он перенес ее еще до того, как родился.

Вообще-то, она, Ритка, возилась с братишкой немало. Стирала его кофточки и штанишки, водила гулять. Мать гулять с Димкой не любит, стесняется, что он такой. А разве Димка виноват? И воздух ему очень нужен.

И теперь еще можно будет погулять с ним. Пока не стемнело. И не очень холодно. Зимой Димка очень быстро мерзнет, бегать он не может…

Вспомнив о братишке, Ритка остановилась. Куда это она забрела? Колдобины, камни, доски. Какая-то стройка. Теперь везде строят… Вообще-то домой пора. Солнце садится, да и есть хочется. Мать, возможно, уже сварила что-нибудь.

Ее попросту не оказалось дома. И Димки тоже. И почему — стало ясно сразу же, едва Ритка открыла дверь в квартиру. В лицо ударил запах водочного перегара и табачного дыма, оглушил говор грубых, старающихся перекричать друг друга мужских голосов.

За прогулы и пьянки отца выгнали с работы. И он ходит теперь «налево» — кому покрасит, кому побелит, а потом наведет целую квартиру дружков-собутыльников…

Они расселись вокруг стола в большой комнате и не заметили появления Ритки. Она приоткрыла дверь в свою комнату, бросила туда портфель с учебниками и, не раздеваясь, шмыгнула на кухню. В холодильнике шаром покати, одна только банка с жиром. В хлебнице нашелся черствый солоноватый брусочек сыра. Сунула его в рот и снова вышла из квартиры.

Что бы она стала делать дома? Вернее, делать-то нашлось бы что! Перво-наперво заштопать чулки, опять прохудились пятки. Во-вторых, написать сочинение, хотя бы вчерне. Она все откладывает, а в пятницу уже сдавать. И, если говорить по совести, уроки она в последнее время совсем запустила. А ведь в старой школе ходила в отличницах.

Как же, напишешь в такой обстановке!

Если бы не хотелось так есть, можно было бы побродить по улицам. Хотя ее, Риткин, город не очень-то и красив. Правда, больше она нигде пока и не была. Но по книгам и кино знала: есть такие красивые города! Ленинград, Париж, Вена. Или вот еще — Киев! Весь в каштанах. А на каштанах цветы-свечи. По улицам таких городов, наверное, ходишь, как по музею. Да и не пересмотреть их все, улицы этих городов…

А свой город Ритка исходила уже вдоль и поперек. Теперь он, правда, разросся. Отодвинулись сосновые окрестности, полыхавшие по весне лиловым пожарищем багульника. Но в центре почти все осталось по-прежнему — старые беленые гостиные ряды, много двухэтажных деревянных домов, потемневших от времени, с кружевной резьбой карнизов.

Летом Ритке нравилось сесть в трамвай и укатить в какой-нибудь из новых районов. Там сойти будто в чужом городе, ведь и в самом деле ты никому тут незнакома. И все в этих новых районах, как в больших городах: высокие здания из стекла и бетона, широкоформатные кинотеатры, кафе-стекляшки. И люди все нарядные, идут по своим делам. Ритка тоже шла, делая вид, что торопится или, наоборот, гуляет, поджидая кого-то. И сама замечала, что становится какой-то не такой, будто она подрастала на это время. И походка не та, уверенней, и голова гордо поднята. Тут, в толпе незнакомых людей, ей начинало казаться, что она такая же, как и все, что и у нее есть теплый, уютный дом, друзья, интересные дела.

Теперь бродить по улицам не хотелось. Уже стемнело. Четко выделяются квадраты освещенных окон в тех домах, что поближе. Остальное — россыпь огней в промозглой тьме.

Наверное, оттого, что желудок был совсем пустой, она прямо-таки закоченела. Или пальто у нее выносилось, уже совсем не греет? У них в классе теперь уже никто нс ходит в пальто, у всех куртки.

Мать спасается от отца и его приятелей у кого-нибудь из знакомых. Небось, и чашку чая там выпьет, и Димку покормит. Ритке тоже можно найти пристанище на вечер. У Томки. Только добираться к ней надо через весь город.

Их дружбе нередко удивлялись. Во-первых, Томке уже семнадцать и учится она в десятом. Во-вторых, они, Ритка и Томка, совсем разные. Даже внешне. Ритка тоненькая, светловолосая, с четким профилем. Томка тоже не толстая, но коренастая, ноги с кривизной. А лицо длинное, какое-то бесцветное, подбородок будто скошен.

Отца у Томки нет, и она никогда о нем не упоминала. Зато мать живет только для нее. Томка не стирает себе даже чулки. Мать у нее работает в какой-то конторе, денег у них больших нет, но Вера Семеновна балует Томку, старается одевать ее красиво и по моде. Томка нс очень изводит себя уроками, но ухитряется ходить в отличницах. У нее хорошо подвешен язык. А вот по музыке, — Томка учится еще и в «музыкалке», — она из «троек» не вылазит.

Теперь Ритка не могла бы и вспомнить, как они подружились. Ритке нравится, что у Томки отдельная комната, пианино, книги. Дом у Томкиной матери свой, небольшой, но уютный. И еще двор, огород. А под окнами весной на старый штакетник палисадника наваливаются тяжелые влажные гроздья сирени.

Спокойно. Никто и ничто тебя не оскорбляет. Можно часами сидеть на некрашеной ступеньке крыльца и слушать, как гудят пчелы над черно-желтыми бархатцами. Или перебирать в Томкиной комнате книги, просматривая одну, другую. И не бояться, что по твоим ушам ударит пьяная брань, в лицо пахнет мерзкий запах водочного перегара.

А Томку привлекает в Ритке, наверное, то, что Ритка умеет хранить чужие секреты. Вера Семеновна убеждена: дочь делится с нею всеми помыслами и переживаниями. И не догадывается, что как раз о главном-то она матери и не рассказывает. Деле в том, что все Томкины секреты связаны главным образом с мальчишками. Это у Томки прямо-таки что-то вроде «пунктика». Каждый раз она ошарашивает Ритку каким-нибудь новым сообщением. И поэтому всегда радуется ее приходу.

И перекусить у Томки можно всегда. У Веры Семеновны болит не то желудок, не то печень, она на диете, а Томке готовит отдельно: жарит куриц, стряпает сдобные пироги.

«Счастливая она», — подумала Ритка о Томке, вглядываясь в черное отпотевшее трамвайное окно. В трамвае было битком, она едва влезла. Зато сразу согрелась. Какая-то тетка прижалась к ней своей широкой и теплой, как печка, спиной. — Хорошо, когда тебя любят и заботятся о тебе. Правда, о ней, Ритке, мать тоже порой проявляет заботу. Купила вот школьную форму к началу учебного года. Мать, разумеется, была бы рада накупить Ритке и кофточек разных, и всего того, что нужно девчонке, но нет денег. Ведь в сущности вся семья живет на ее зарплату. Непонятно, зачем отец женился, если семья ему вовсе не нужна?.. Если бы Ритка была человеком, составляющим законы, она непременно издала бы закон, который запрещал бы пьющим людям иметь детей. А женщинам выходить за них замуж. Тогда от них не было бы такого вреда.

Правда, мать говорит, что отец не всегда пил так. Раньше только по праздникам или если навернется гость. А теперь и дня не может прожить без водки. Мать считает: это потому, что отец ушел с завода. Там нужно было являться на работу каждый день, там ему просто не позволили бы спиться.

Занятая своими мыслями, Ритка чуть было не проехала предпоследнюю остановку, где нужно было сходить. Соскочила со ступеньки и почти тотчас же нырнула в темный переулок возле сада железнодорожников. Скоро справа, в низине, будет их старая школа, а еще свернуть в переулок и выбраться повыше — и Томкин дом. В глубине двора.

Темнота, ни одного фонаря, хоть глаз коли. Но Ритке все знакомо здесь и поэтому не страшно. Да и чего бояться, если рядом хорошо освещенная улица Гагарина с многолюдными трамвайными остановками?

Ритка сунула руку под калитку, нашарила за столбом холодную железяку, вроде лезвия ножа, только без рукоятки. Теперь просунуть эту железяку в щель между досок в калитке, слегка нажать на нее и, пожалуйста, калитка настежь!

Тотчас у крыльца звякнул цепью старый Полкан. Но узнав голос Ритки, снова улегся возле будки, чернея в густом сумраке бесформенной грудой. Он даже поворчал ласково, будто говоря: «Ну, ладно, ладно, проходи, я же не знал, что это ты…»

А Ритка свернула за угол дома и легонько побарабанила пальцами в ставню. И вернулась к крыльцу. Томка выпорхнула на него почти сразу же.

— Ох, Ритка! Это ты? А я думала, ребята. Ну да, жду. Андрей обещал с дружком… Это хорошо, что ты пришла. Мать не будет ворчать. Она не любит, когда я одна с парнями. Да и Валерке будет веселее…

Тамарка многозначительно не договорила и потянула Ритку за собой в дом.

Вход в ее комнату был из кухни. Томка бросила матери, мывшей у стола мясорубку:

— Я же тебе говорила: мы будем не одни. Вот Ритка пришла.

Видимо, у них с матерью уже был какой-то разговор.

Когда вошли в ее комнату, Томка разочарованно протянула:

— Ты в форме…

Сама она была в темном сарафане из дорогой шерсти и белоснежной водолазке. Глухой высокий воротник водолазки не шел ей, шея казалась еще короче, а лицо — шире.

— Знаешь, — Томка решительно распахнула дверцу зеркального шкафа, — надень что-нибудь мое из прошлогоднего. Тогда я была поменьше… А то форма как-то… Вот это синенькое… Ничего, что оно летнее, у нас тепло.

Ее легкое синее платье с коротким рукавом все же оказалось широковатым. Пришлось стянуть его поясом из медных бляшек. Еще Томка заколола ей косу на затылке пластмассовой брошкой в виде двух ромашек и подвела к зеркалу, удовлетворенная: