Читаем Риск, борьба, любовь онлайн бесплатно

Я артист цирка. В нем родился, в нем останусь до конца своих дней. Вся моя жизнь, все ее взлеты и падения связаны с крохотным кусочком земли. С кругом диаметром всего в каких-нибудь тринадцать метров. В определенной мере — цирк, как и сама жизнь, это вечное хождение по кругу. Изо дня в день, из репетиции в репетицию. Из представления в представление… Ибо все, что только и придает жизни вкус — а именно риск, борьба и любовь, — сосредоточено на этих милых моему сердцу тринадцати метрах.

Моя книга повествует в основном о событиях, разворачивавшихся с 1957 по 1961 год. Этот небольшой промежуток времени очень важен для меня. Он стал эпилогом моей прежней жизни — жизни акробата, гимнаста, наездника и прологом жизни новой, которой я отдал без малого сорок лет. В короткие три года произошло много событий, определивших мою дальнейшую судьбу.

В те годы я был еще относительно молод, может быть, чересчур категоричен и резок, а потому сегодня не называю подлинные имена тех людей, к которым в то давнее время испытывал острую неприязнь. Но это моя жизнь, моя судьба, и сегодня я стараюсь быть максимально честным в изложении тех давних событий.

Я заканчиваю свою книгу в самом начале новой главы своей жизни. Я заканчиваю ее премьерой. Что было дальше, легко узнать из многочисленных статей, рецензий, интервью. Дальше было почти сорок лет работы. Такой, как описанная, и не такой. Почти сорок лет хождения по кругу — вечному кругу диаметром в тринадцать метров…

Сколько себя помню, не было случая, чтобы меня ругали за то, что я бездарен, недостоин своих родителей или дедов. Но, сколько себя помню, не было и случая, чтобы меня хвалили, называли талантливым или прочили мне блестящее будущее. Однако это последнее, видимо, все-таки подразумевалось, ведь я был младшим представителем двух династий — Запашных и Мильтонс.

Много позже бабушка Мария, донская красавица в молодости и душа семейства, рассказывала, что ей всегда было трудно забрать меня от «дедов», как я их называл, — деда по отцовской линии Сергея и прадеда Григория. Втайне восторгаясь моей природной силой, старые циркачи играли со мной далеко не в детские игры — например, поднимали меня на руки, чтобы я мог уцепиться за веревку, на которой сушилось белье, и оставляли висеть без всякой страховки. Правда, с гордостью добавляла бабушка, у меня ни разу не разжались ручонки, и я никогда не плакал и не просился вниз.

По инициативе тех же дедов я с малолетства играл многокилограммовыми ядрами и гантелями. Но больше всего любил я все-таки детские игрушки, особенно предпочитая фигурки, изображавшие животных. В любом горе можно было меня утешить, если подарить резинового носорога, слона или лошадку. А уж заполучив живого кролика, котенка или кутенка, я попросту переставал замечать окружающее. Родители знали, что могут смело уходить, оставляя меня хоть на целый день. Я самозабвенно гладил, кормил и вычесывал своих четвероногих приятелей, строил им домики и стойла под маминым гримировальным столиком.

В детстве моя жизнь мало чем отличалась от жизни большинства цирковых ребятишек. Едва научившись самостоятельно покидать перевернутую табуретку, в которую родители помещали меня на время репетиций, я начал репетировать сам, а в шесть лет уже вышел на манеж. Так и пошло: ежедневная работа, в воскресенье — даже три раза, по утрам гимнастика со стойками на руках, потом — школа, домашние задания — и снова работа. Гулять нам, цирковым детям, было некогда. Если удавалось вырваться и поиграть в «казаки-разбойники», это казалось счастьем. Но и тут надо было знать меру: придешь домой вспотевший — не миновать порки. Потому что, во-первых, перед работой нельзя уставать, во-вторых, артисту нельзя простужаться.

Единственное, пожалуй, чем я отличался от своих цирковых ровесников, это тем, что часами просиживал за фортепьяно, играя гаммы, пассажи и этюды. Первые уроки нотной грамоты преподала мне мама, искренне пытавшаяся привить своим детям любовь к музыке. Затем за дело взялся отец. В каждом городе он находил для нас с братом лучших педагогов, платил им бешеные по тем временам деньги, надеясь, что хоть один из сыновей станет музыкантом и «выйдет в люди». Отрабатывая родительские гонорары, эти горе-педагоги, разумеется, находили у нас обоих абсолютный слух. Не знаю, так это было или нет, но мы с Сергеем, не сговариваясь, страстно возненавидели музыку. Особенно страдал старший брат: по воле отца он мучился, осваивая игру на скрипке. Глядя на него, казалось, что несчастный пытается смычком разодрать струны и перепилить проклятый инструмент пополам. Кончилась эта пытка, лишь когда родители уехали в длительные зарубежные гастроли. Опьянев от долгожданной свободы, Сергей вдребезги разбил скрипку… Так что музыкантами мы не стали, зато стали артистами цирка. Но я отвлекся.

Шли годы, я мужал. А любовь к животным не исчезала. Она даже сделалась еще сильней. Я искал в библиотеках литературу по зоологии, наизусть цитировал Брема, штудировал произведения писателей-натуралистов. Млекопитающие, птицы, рыбы, даже насекомые всегда поражали меня своими природными дарованиями. Я восхищался да и по сей день восхищаюсь тем, как бобры строят свои жилища и плотины, как пчелы или муравьи распределяют между сородичами обязанности и поистине мудро организуют свой быт. Я рос в цирке, но мечтал не о карьере артиста. В детстве я видел себя натуралистом. Правда, одна мысль смущала меня и не давала покоя. Если я стану натуралистом, то не смогу показать свои достижения горячо любимой бабушке и благодарной публике, к восторгам которой привык чуть не с пеленок. Жажда славы, потребность демонстрировать собственную физическую силу и ловкость были так же сильны, как любовь к животному миру.

Так в конце концов я решил, что стану дрессировщиком. С детства я вынашивал замыслы будущего грандиозного аттракциона. Я поражу мир, покажу зрителям то, чего они еще никогда не видели и не чаяли увидеть! У меня будут львы, тигры, леопарды и ягуары, но кроме этого я продемонстрирую публике дрессированных акул и осьминогов, гигантских китов, кротких и веселых дельфинов, моржей и морских львов. В своих мечтах я уносился в те блестящие (и как мне казалось, близкие) времена, где ослепительно сияет слава, гремят аплодисменты, а портреты — мои и моих питомцев украшают все города планеты. Мне хотелось соединить вместе множество самых редких животных и превзойти всех знаменитых дрессировщиков — от братьев Дуровых до моих современников Золло, Гладильщикова и знаменитого в ту пору иностранца Тогаре. Сказывалась фамильная школа. Это мои предки учили, что представитель семьи Запашныхдолжен быть самым лучшим, самым сильным, самым умелым. Что и говорить, перед глазами у нас с братьями были очень достойные примеры.

А судьба, насмешливо поплевав на пальчик, стала переворачивать страницы моей жизни. Детским мечтам помешало многое — война, трудные семейные обстоятельства, да мало ли что… Я работал в цирке, но жизнь кидала меня, горемычного, из одного жанра в другой. Правда, я оставался верен заветам старших Запашных и стремился во всем быть лучшим. Чтобы досконально разобраться в возможностях и особенностях человека, закончил одновременно два института — Одесский медицинский и заочно Киевский институт физкультуры. Я всесторонне развился, стал по-настоящему универсальным артистом, любимым публикой и уважаемым в профессиональной среде. Сцепив зубы, я все-таки настойчиво шел к достижению своей мечты. Про себя этот начальный, может быть, чрезмерно затянувшийся этап цирковой жизни я называл трамплином в будущее.

Годы шли, неумолимо приближая мое тридцатилетие, и я все чаще задумывался о том, что пора взять судьбу в свои руки и доказать, что я способен стать дрессировщиком. Способен работать с любыми животными, включая самых опасных.

За короткий срок я подал в управление цирками одиннадцать творческих заявок на создание новых аттракционов. Но мне отвечали, что среди Запашных никто не занимался дрессурой, что у нас с братьями отличный номер, что мы выдающиеся акробаты, принесшие советскому цирку сразу четыре золотые медали на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. Чего же я еще хочу? Зачем собираюсь оставить семейный номер? Не скрою, меня эти мысли мучили тоже. Что будут делать без меня братья? Как перенесут мой уход? Ведь мы задумали грандиозную акробатическую работу на лошадях с переходом в воздух. Более того, и лошадей уже купили…

Противоречивые мысли просто раздирали меня на части. И все же я понимал, что мне нужен совсем другой размах. Да и братьям тоже. В конце концов, пусть у каждого из нас будет собственный аттракцион! К тому же, если вернуться к прозе жизни, надо признаться, что акробатом можно быть, только когда ты молод. Тридцать лет — это немало, это по-цирковому уже пенсионный возраст, так что через год-другой, много через пять лет, младшие Слава и Игорь все равно будут работать одни. Братья соглашались и не соглашались со мной. Их тоже терзали сомнения. Но пока что московское начальство не видело меня дрессировщиком, и мы продолжали работать, как работали.

В одно прекрасное лето гастрольная стезя привела нас в Сочинский цирк. Здесь со своими львами работала знаменитая на всю страну Ирина Николаевна Харьковская.

…Стояла почти тропическая жара. После выступления я забрался в душ, с наслаждением подставив тело под струйки прохладной воды. Отфыркиваясь и мотая мокрой головой, я на ощупь искал полотенце, вполголоса декламируя:

Люблю Тютчева! Его стихи всегда действуют на меня успокаивающе… Все-таки хорошо, что мы попали в одну программу с Харьковской. Если уж учиться, то именно у нее. Тем более сейчас, когда львы «гуляют».

Недели две назад, когда мы только приехали в Сочинский цирк, нам сообщили, что у львов «гулка». Я уже знал, что так на языке дрессировщиков называется тяжелый период в жизни животных, когда им пора обзаводиться семьей и они повсюду ищут пару. Львы и в самом деле готовы были выйти из повиновения каждую минуту. А вскоре нам, четверым братьям, случилось защитить Ирину Николаевну от когтей вырвавшегося на свободу «загулявшего» хищника. Конечно, нас было четверо, а разъяренный лев один, и мы без труда загнали его в клетку. Но все же лев был по-настоящему опасен, и в тот момент я почувствовал, что могу, что справлюсь, что не дрогну, даже если окажусь с обезумевшим хищником один на один.

Что там, на манеже? Уже фанфары? Стало быть, начинается второе отделение. Надо спешить. Второе отделение целиком отведено аттракциону Харьковской. Ее львы все еще «гуляют». Значит, будет особенно интересно.

Наспех обтершись махровым полотенцем, я выскочил из тесной душевой кабинки. Жаль, что не успел переодеться. Значит, придется тайно подглядывать из-за кулис — не соваться же в зал в том костюме, в котором меня только что видели на манеже. А пропустить такое зрелище — «гуляющих» хищников — я тоже не могу. Бушующие звери — это явление, самое опасное для укротителя и самое интересное для зрителя.

По узкому длинному коридору я почти бегом бросился к арене. Впереди нарастал непонятный шум. Слышались выкрики, хлопанье кресел, лязг и грохот металла, топот бегущих ног. Я прибавил ходу и в несколько секунд оказался возле занавеса, за которым скрывался невидимый отсюда манеж.

Занавес резко распахнулся, и за кулисы, навстречу мне, размашистым шагом, в белом измазанном костюме, с растрепанной прической и красным от гнева лицом вышла укротительница. Еле поспевая, за ней подобострастно семенил инспектор манежа. Харьковская что-то говорила — возбужденно, громко и невнятно.

Снова распахнулся занавес, и несколько униформистов под предводительством статного армянина, мужа дрессировщицы, с трудом выкатили переполненную львами пересадную клетку. Звери неистово грызлись, заглушая чудовищным рычанием окрики армянина, скрип колес и визги зрительного зала.

В квадрате залитого солнцем широченного дверного проема я увидел своих братьев. Славка, недолюбливавший Ирину Николаевну, ехидно улыбался. Сергей, закуривая папиросу, бесстрастно прокомментировал:

— Представление для местной публики началось!

Возле скамейки под большим щитом «Курить только здесь» толпилась добрая половина труппы. Я пробрался туда же и приготовился наблюдать.

— Боже! — кричала укротительница, театрально вскинув вверх руки в длинных лайковых перчатках. — Сколько же раз я говорила! Да, говорила! Говорила! Меня не слушали — и вот!.. Вы все видели, — сделала она царственный жест в сторону аудитории, — львы чуть не разорвали меня! С ними же давно нельзя работать! Только эти некомпетентные ослы в нашем главке не понимают, что мне давно пора менять группу! Но они предпочитают экономить деньги и рисковать моей жизнью, а мне давно нужны молодые животные! А эти… Это же перезрелые старики! Если есть идиот, который способен с ними справиться, пусть приходит и забирает! Не жалко!

Закончив этот сбивчивый монолог, укротительница резко повернулась к мужу и голосом, не терпящим возражений, скомандовала:

— Отправить! Всех отправить!

— Куда отправить, Иринушка? — испуганно попятился седоволосый красавец.

— Куда угодно — в зоопарк, в зооцирк. К черту, к дьяволу! Я не желаю рисковать!

— Но без твоего указания никто… — виновато лепетал армянин.

— Молчать! — Харьковская надменно отвернулась, собираясь уйти.

Прядь черных липких волос упала ей на глаза. Мотнув головой, дрессировщица попыталась отбросить их назад. Потерпев неудачу, поправила прическу рукой и в ярости хлопнула себя стеком по голенищу лакового сапога. От звонкого щелчка стоявший рядом со мной артист вздрогнул.

Меня же эта сценка, признаюсь, развеселила. И, чтобы скрыть улыбку, я опустил голову. Не удержавшись, кто-то в толпе отчетливо фыркнул.

Армянин уничтожающе посмотрел на нас.

— Ириночка, успокойся, — примирительно обратился он к жене. — Тебя же никто не заставляет работать.

От этих слов Харьковская вскинулась, как боевая лошадь, и начала повторять свой монолог, тем более что на горизонте показался новый благодарный слушатель — в толпу врезался тучный директор цирка. Молча выслушав тираду артистки, директор дождался паузы и робко произнес:

— На кого же вам жаловаться, Ирина Николаевна? Вас никто не неволит; вы сами работаете.

В ответ прозвучало уже знакомое:

— Я только и делаю, что прошу заменить животных, а главк только кормит меня обещаниями. Сколько можно терпеть?! Я им не девочка, чтобы так со мной обращаться!