Читаем Ричард III онлайн бесплатно

Последний король Анжуйской династии, которую мы привыкли именовать Плантагенетами, Ричард III стал одним из главных героев многовековой исторической саги и, бесспорно, одним из известнейших английских монархов. Но вот большой вопрос — что бы он решил, представься ему фантастическая возможность самому выбирать между подобной славой и полным забвением? Согласился бы он с той трактовкой его роли, которая была буквально навязана потомкам? Ибо в их памяти Ричард III вот уже более пяти веков остается моральным и физическим уродом, тираном и убийцей. Да, память потомков капризна, нелогична и избирательна, поэтому далеко не каждому после смерти воздается по делам его — уж как повезет. И Ричарду не повезло фатально: его личность попала в фокус сразу нескольких тенденций.

Все началось достаточно тривиально: узурпатору Генри VII Тюдору[1] за неимением правовых аргументов для оправдания насильственного захвата трона необходимы были аргументы моральные. Хронисты, работавшие в период его правления — кто за страх, а кто и за совесть, — стали изображать свергнутого монарха исчадием ада. Ричарда обвинили в причастности ко всем смертям, которые сейчас мы бы назвали резонансными: он якобы убил принца Эдуарда Вестминстерского и его отца короля Генри VI, своего брата герцога Кларенсского, племянников Эдуарда и Ричарда, даже собственную жену Энн. На беду Ричарда III, его царствование оказалось весьма кратким, и он не успел обзавестись летописцами, хорошо разобравшимися в его характере и проникнувшимися его целями в государственном строительстве. В результате никакого противовеса тюдоровским мифам английские хроники не получили.

Другой удар по репутации короля был нанесен адептами классического гуманизма, в первую очередь Томасом Мором. Морализируя на тему природы человека, он избрал Ричарда в качестве отрицательного примера, благо стараниями предшественников в иллюстративном материале у него недостатка не было. Мор считал историю всего лишь вспомогательным инструментом для популяризации своих идей и представил короля зримым воплощением абсолютного зла, нимало не заботясь ни об исторической истине в ее нынешнем понимании, ни об элементарной справедливости по отношению к покойному — благая цель оправдывала в его глазах столь незначительные издержки.

Свою лепту в дело дискредитации короля внес и великий Шекспир, которого не мог оставить равнодушным яркий и колоритный образ умного злодея. Мощный талант драматурга более всего способствовал тому, что зыбкие построения тюдоровских историков превратились в общепризнанные факты, подвергать сомнению истинность которых, хотя бы и по мелочам, по сей день считается чуть ли не кощунством. Люди с готовностью верили даже в совершенно нереальные детали в описаниях, посвященных Ричарду III. Так, Джон Раус, бывший современником короля, утверждал в своей «Истории королевства Англия»: «Тиран король Ричард родился в Фотерингее в графстве Нортхемптон, проведя два года в утробе матери, и появился на свет с зубами и волосами до плеч»^{1}. Монах-августинец, поэт-лауреат[2] при дворе Генри VII и воспитатель наследника престола Бернар Андре описывал поведение Ричарда перед битвой на Босуортском поле следующими словами: «Тиран, в исступлении безумия подобный змее, вскормленной ядовитыми травами, как гирканский тигр или смертельно раненный вепрь Марса вдруг разразился криком ярости»^{2}. Отличился на фантазийной ниве и Томас Мор, поведавший нам, что Ричард был «мал ростом, дурно сложен, с горбом на спине, левое плечо намного выше правого, неприятный лицом — весь таков, что иные вельможи обзывали его хищником, а прочие и того хуже. Он был злобен, гневлив, завистлив с самого своего рождения и даже раньше. Сообщают как заведомую истину, что герцогиня, его мать, так мучилась им в родах, что не смогла разрешиться без помощи ножа, и он вышел на свет ногами вперед <…> и даже будто бы с зубами во рту»^{3}. В дополнение к прочим уродствам Мор наделил короля сухой рукой. Шекспир устами своих персонажей неоднократно называл Ричарда «гнуснейшей жабой».

Под тройственным напором истории, философии и литературы не устояла бы репутация даже святого. Ричард III же святым не был — как не был и адским порождением, что бы ни говорил об этом родоначальник утопизма. Просто он жил в жестокие времена, в жестоком окружении и среди жестоких нравов. Тем не менее начиная с середины XVII века начали раздаваться редкие голоса в защиту Ричарда III. Сэр Джордж Бак в начале XVII века, спустя столетие Хорэс Уолпол, граф Оксфордский, вслед за ними Кэролайн Холстид, сэр Клементс Р. Маркэм и уже в конце прошлого века Пол М. Кендалл приложили много усилий, чтобы обелить память короля, за что получили презрительное прозвище «ревизионистов». Пытаясь бороться с многовековой традицией, обросшей массой кровавых подробностей, они часто и вполне объяснимо впадали в излишнюю горячность и эмоциональность. Поэтому побочным результатом их деятельности стало появление достаточно обширной аудитории, в сознании которой Ричард предстает не исчадием ада, а не менее ходульным и недостоверным ангелом во плоти.

Вопрос о том, кем все-таки был Ричард III, далек от окончательного разрешения, научная дискуссия продолжается. Большинство ученых, как в Великобритании, так и по всему миру, придерживаются традиционного взгляда. Даже недавние раскопки, во время которых был обнаружен скелет короля, отчасти подтвердившие теоретические изыскания ревизионистов, не поколебали непререкаемого авторитета Томаса Мора и Уильяма Шекспира. Но в нашу задачу не входит участие в схватке, которая порой становится слишком жаркой. Мы не будет пытаться разглядеть сквозь мглу веков и пыль архивов черты злодея или героя, но отнесемся к Ричарду III как к человеку, собственными заслугами вознесенному к вершинам власти. Он прожил нелегкую жизнь; на всем ее протяжении судьба бросала ему вызовы, требовавшие немедленного ответа, и он никогда от них не уклонялся.

По зеленеющим равнинам, через заболоченные низины и перелески графства Нортхемптон нескончаемой лентой вилась тихая речка Нин. Она неспешно несла свои воды к заливу Уош, глубоко врезавшемуся в восточное побережье Англии. В среднем ее течении, на северном берегу одной из излучин с самого начала XII века стоял замок Фотерингей. Погожими летними днями светлые струи реки отражали мощную деревянную башню на вершине холма, обнесенного частоколом[3]. Нормандец Симон де Сен-Лис, первый граф Нортхемптонский[4], возвел грозное укрепление не только для защиты одной из немногих переправ через Нин, но и для того, чтобы держать в повиновении местное саксонское население, враждебно настроенное по отношению к нормандским рыцарям-завоевателям и значительно превышавшее их по численности.

Река помнила, как менялся замок. К середине XIV века благодаря заботам короля Эдуарда III он оделся в камень, обзавелся просторным парадным залом, двумя часовнями и подъемным мостом. Но шло время, без рачительного хозяина замок ветшал и постепенно приходил в запустение, пока не был, наконец, пожалован Эдмунду Лэнгли, пятому (точнее, четвертому из переживших младенчество) сыну Эдуарда III и основателю царственного дома Йорков. Эдмунд занялся замком всерьез, превратив его из утилитарного военного сооружения в роскошную резиденцию, великолепно приспособленную для повседневной жизни. При этом он не пренебрегал и оборонительной составляющей: внутренний двор окружили мощные стены, укрепленные башнями. Вокруг них шел ров глубиной четыре метра и шириной 20 метров. Въездные ворота защищала надвратная башня с подъемным мостом, через который обитатели замка попадали во внешний двор, также защищенный собственными стенами и рвом. Во внешнем дворе располагались замковые фермы, амбар и фруктовый сад.

Ныне, в 31-й год правления короля Генри VI, как и тремя веками ранее, река Нин по-прежнему безмятежно струила свои воды к заливу Уош, одинаково равнодушная как к кипучей людской деятельности на своих берегах, так и к грозовым тучам, неумолимо затягивавшим политический небосвод над благословенной английской землей.

Сюда, в Фотерингей, приехала в 1452 году рожать очередного ребенка Сесили, жена герцога Ричарда Йоркского — Рэбийская Роза или Гордая Сие, как называли ее современники. Она любила этот замок за удобные апартаменты, за роскошную внутреннюю отделку, за удаленность от крупных городов, за тишину и умиротворенность окружающей сельской природы. По меньшей мере четверо из ее двенадцати детей появились на свет именно тут. Однако на сей раз герцогиня прибыла в Фотерингей не только по зову сердца, но и по твердому настоянию мужа, имевшего все основания тревожиться за ее здоровье и даже жизнь. Политические амбиции герцога все быстрее увлекали его в опасную стремнину, грозившую нешуточными опасностями и ему самому, и его семье, и всему окружению — друзьям, свите, вассалам, арендаторам, даже домашним слугам.

В отличие от простолюдинов высокородные магнаты обладали богатством и властью. Но привилегированное положение накладывало на них тяжелые обязанности. С одной стороны, им следовало заботиться о своих людях, а с другой — всемерно поддерживать честь рода. Права и притязания, завоеванные поколениями предков, требовали постоянной защиты, и это не было пустой прихотью или проявлением вельможного чванства. В противном случае даже самое блестящее семейство постепенно теряло привилегии и сходило с политической арены. Ричард, третий герцог Йоркский, четвертый граф Кембриджский, шестой граф Марчский, восьмой граф Ольстерский и восьмой барон Мортимер Уигморский, могущественнейший и влиятельнейший лорд королевства, принадлежал к самой высшей знати, поэтому его ответственность перед семьей и слугами была особенно велика. По совести говоря, он имел не меньше прав на скипетр, чем Генри VI Ланкастерский, на тот момент державший в своих слабых руках символ верховной власти^{4}. Ведь династия Ланкастеров укрепилась на троне Англии всего за полвека до описываемых событий путем совсем не бесспорным — через свержение, а затем и тайное убийство законного монарха.

На рубеже XIV–XV столетий королевская семья была весьма многочисленной. Несмотря на то что два старших сына короля Эдуарда III Виндзорского — легендарный воин Эдуард Черный Принц и Лайонел, первый герцог Кларенсский, — умерли раньше отца, они оставили после себя детей: Эдуард — сына Ричарда, Лайонел — дочь Филиппу. Третий, четвертый и пятый сыновья короля — Джон Гонт, первый герцог Ланкастерский, Эдмунд Лэнгли, первый герцог Йоркский, и Томас Вудсток, первый герцог Глостерский — пережили отца и также имели законных наследников.

Для пресечения на корню возможных раздоров Эдуард III еще при жизни избрал своим преемником старшего внука Ричарда, и самые могущественные английские лорды по королевскому приказу принесли клятву верности наследнику, который впоследствии и вступил на трон под именем Ричарда II Бордоского. Поскольку детей у Ричарда не было, то в полном соответствии с английской традицией, не исключавшей наследования через женщину, он также заранее позаботился о судьбе престола, назначив условным наследником[5] Роджера де Мортимера, четвертого графа Марчского — прямого потомка своей двоюродной сестры Филиппы, дочери Лайонела Антверпенского. После смерти графа Роджера в 1398 году король подтвердил приверженность установленному порядку и объявил условным наследником следующего Мортимера -Эдмунда, пятого графа Марчского. Парламент утвердил и это назначение.

Ричард II так и не успел обзавестись потомством. В 1399 году он был свергнут с трона собственным кузеном Генри Болингброком, герцогом Херефордским, сыном Джона Гонта. Первый король династии Ланкастеров воцарился под именем Генри IV. После его смерти в 1413 году трон перешел к старшему сыну — Генри V Монмутскому. Этот талантливый полководец своими победами во Франции вынудил короля Карла VI Безумного признать его наследником французской короны, чем значительно укрепил свою власть и легитимность. После ранней смерти короля-воителя трон перешел к его единственному сыну, малолетнему Генри VI. Однако и в третьем поколении владыки этой династии не имели стопроцентных гарантий против возможных попыток оспорить правомочность их власти. Многие лорды помнили, что согласно недвусмысленному распоряжению свергнутого Ричарда II трон должен был перейти к потомкам Филиппы, дочери Лайонела Антверпенского — другими словами, к Мортимерам, графам Марчским, происходившим от второго сына Эдуарда III, в то время как Генри IV числил свою родословную от третьего сына.

Эдмунд Мортимер, пятый граф Марчский, умер в 1425 году бездетным. Из его родственников в живых оставалась только сестра Энн, вышедшая замуж за представителя дома Йорков — Ричарда Конисборо, третьего графа Кембриджского. Через нее права Мортимеров на корону Англии вместе со всеми титулами и владениями перешли к сыну Ричарду, ставшему третьим герцогом Йоркским. Он оказался единственным наследником одновременно второго и четвертого сыновей Эдуарда III — Лайонела Антверпенского и Эдмунда Лэнгли, и его положение условного наследника было de facto подтверждено королем Генри VI.

Герцог Йоркский был человеком справедливым и по тем временам не слишком кровожадным. Несмотря на это (а может быть, наоборот, благодаря этому), он не мог смириться со своим положением. Самый знатный из лордов королевства, Ричард постоянно подвергался притеснениям и унижениям со стороны королевских фаворитов. Ему чинили препятствия во всех его начинаниях, не допускали до участия в государственных делах, отстраняли от почетных и влиятельных должностей. В качестве ближайшего родственника короля и наследника трона он имел неотъемлемое право заседать в королевском совете, но либо вовсе не получал приглашений на заседания, либо вынужден был довольствоваться ролью статиста.