Читаем Рядом с Алей онлайн бесплатно
Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец – доктор медицины, мать – преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада Александровна познакомилась с англичанином, преподававшим на курсах иностранных языков, где она в это время училась. В 1924 году она вышла за него замуж и уехала с ним в Англию. Он остался в Англии, а она вернулась на родину, в Москву, в 1927 году и стала преподавать английский язык в московских институтах. Вышла второй раз замуж.
В 1938 году была арестована и осуждена заочным совещанием по 58-й статье – ПШ (подозрение в шпионаже) на восемь лет исправительно-трудовых лагерей. После отбытия срока ей не было разрешено жить в Москве, и она устроилась в 1947 году в городе Рязани преподавателем английского языка в педагогическом институте. В октябре 1948 года была повторно арестована без предъявления обвинения и сослана на вечное поселение в Туруханск. В 1956 году была реабилитирована за отсутствием состава преступления. Ей было разрешено вернуться в Москву.
Причина, заставившая Ариадну Сергеевну Эфрон и меня искать прибежище в Рязани, была одной и той же. Обе мы отбыли сроки в трудовых северных лагерях; Аля – в Коми, а затем в Мордовии, я – на Колыме. По окончании срока нам выдали паспорта, которые в то время назывались «минус 38». Мы не имели права на прописку во всех столицах, многих областных центрах и крупных городах.
Ближайшим к Москве городом, где с такими паспортами прописывали, была Рязань, но там было трудно с жильем и с работой.
В те 40-е годы это был вполне провинциальный город. На его окраине вблизи Оки стоял старинный кремль, а в нем собор, обшарпанный, с обвалившейся штукатуркой. Кругом были могилы некогда известных людей, заброшенные, со сбитыми надписями.
Такие, как мы, снимавшие комнату или угол, старались селиться поближе к центру и рынку, поскольку городского транспорта почти не было. Ходил с редкими остановками один автобус – от вокзала по длинной центральной улице до противоположного конца города, где уже начинались огороды. Местная интеллигенция жила в старых обветшалых деревянных домах. Как правило, это были хорошо образованные люди, отличавшиеся необычайной доброжелательностью.
Свой паспорт я получила на Колыме. Моему мужу Дмитрию Осиповичу Шкодину, тоже отбывшему срок, предложили быть директором лагерного инвалидного дома в Магадане. С мужем мы были разными людьми, связала нас только общая трудная судьба.
Весной, когда открылась навигация, начальство решило отправить по домам первую, самую слабую партию инвалидов, а сопровождающим решили послать меня. Перед моим отъездом я попросила мужа дать развод. Подумав, он сказал: «Я это сделаю с одним условием: ты в Москве найдешь моего сына».
Кают для инвалидов на пароходе не нашлось, и нас погрузили, тринадцать инвалидов и меня, на общие нары в трюм. Охотское море в начале и конце навигации бывает очень бурным, штормы до 8 – 10 баллов. Пароход бросало и качало так, что все наши «спальные места», отгороженные чемоданами, пришли в движение, и вскоре мы уже катались вместе с вещами, натыкаясь на стенки трюма. Многих рвало, о том, чтобы встать, пойти вымыться и попить воды, не могло быть и речи. За четыре дня пути все так вымотались, что не могли ни спать, ни есть. Легче стало, когда вошли в Татарский пролив. Неожиданно прекратились дождь и ветер, выглянуло солнце, и на горизонте появились хорошо просматривающиеся берега Японии в легкой, розоватой дымке – зацветали вишни.
Все мои инвалиды были измучены, необычайно слабы и неподвижны, я даже не знала, кто из них жив, кто нет. Самый слабый умер во время шторма и лежал вместе с живыми. Я собрала в себе силы кое-как одеться и пойти на палубу в туалет, чтобы хоть немного привести себя в порядок. В бухте Находка нас уже ждали. Для инвалидов подали машину.
Причал был неустроен, или мы пришвартовались в неудобном месте – трап был длинный, плохо установлен и постоянно качался. Поднялись матросы с причала, начали выносить инвалидов. Когда очередь дошла до меня, я поняла, что ни за что не спущусь по этой колышущейся лестнице без перил. Меня взяли под руки два крепких матроса и почти волоком стащили с трапа, опустив на землю. Лежать на чем-то неподвижном было почти счастьем. Сознание, что все ужасное позади, что я уже на родине (Колыма не могла быть родиной), вызвало неожиданный поток слез. Я уткнулась лицом в сухой теплый песок и по-детски громко разрыдалась.
Когда я успокоилась, ко мне подошел какой-то администратор, попросил документы, и я на время сдала своих инвалидов под расписку. Сказали прийти через два-три дня за талонами и продуктами на дальнейшую дорогу. Эти два дня надо было как-то прожить. Купить хлеб было невозможно. Для обмена на еду (как меня научили) я предыдущим летом вырастила возле дома грядку табака, потом его высушила, нарезала, и образовалось у меня три стакана «самосада», которые помогли продержаться до отправки.
Поезд назывался «пятьсот-веселый» и состоял из одних теплушек. Билетов не продавали, потому что большинство пассажиров ехали по справкам и по продуктовым талонам. Расписания у этого поезда не было. Он двигался только по разрешению железнодорожного диспетчера под зеленый свет светофора. Когда наконец поезд подали на запасной путь и объявили посадку, ожидающие отправки бросились занимать места, но оказалось, что вагонов было очень много, и все разместились по собственному желанию.
Мои инвалиды все рассыпались по поезду, кроме двух-трех цинготных больных, поместившихся на нижних нарах подо мною.
Погода стояла уже вполне весенняя. На деревьях распускались первые листочки, черемуха была обсыпана белыми цветами. Воздух был чист, прозрачен и очень душист.
В моем вагоне оказалось всего человек десять. Женщин, кроме меня, не было, поэтому мужчины предложили мне занять лучшее место – наверху у окна. И мы поехали.
После нескольких дней пути была неожиданная остановка у какой-то насыпи вдали от вокзала. На насыпи сидела истощенная, оборванная, замурзанная женщина. К ней лепились трое детей примерно трех, пяти и семи лет, все одетые в грязную потрепанную одежду и явно голодные. Рядом с ними лежал старый грязный мешок, из которого выглядывал немудреный скарб: валенки, немного металлической посуды. Как только поезд остановился, женщина подбежала к нашей теплушке и, отчаянно рыдая, прокричала, что они с Украины, немцы сожгли их деревню, что у нее есть похоронки на мужа и брата и что их дедушка пропал без вести. Они сумели выбраться из пожарища и спрятаться в ближайшем лесу, а потом кочевали по железной дороге в поисках пристанища. Кое-где им подавали, этим они и питались. Женщина просила разрешить им ехать в нашем вагоне. Мы их подобрали и поехали, а на следующий день к нам в вагон сели трое молодых парней, демобилизованных, едущих на родину в Сибирь. Парни оказались чрезвычайно добрыми и, увидев всю голодную компанию, притулившуюся в углу теплушки, вытащили свои пищевые талоны и на ближайшей станции пошли добывать еду. У всех в вагоне были лишь кружки, и только у некоторых – миски. Но двое из парней нашли помятые ведра и выброшенный чайник, вычистили все песком у водокачки и, заполнив ведро щами, опустив туда же овсяную кашу, с торжеством вернулись в вагон. Третьего отправили за кипятком. Хлеб они тоже получили за прошлое и на день-два вперед, так как неизвестно когда будет следующая остановка. Женщину с детьми начали кормить первыми, благоразумно не давая наесться досыта. Парни оказались очень смышлеными и хозяйственными. Это ведро со щами и кашей мы ели два дня, сперва горячими, а затем холодными. Наше семейство впервые блаженно растянулось и сыто заснуло.
Параши в вагоне не было, нужно было ждать остановки, маленькие страдали. Солдаты и тут нашли выход. Дети сняли штанишки, их высунули из вагона и держали за руки. Я старалась поменьше пить, выходила на остановках, устраивалась прямо под вагоном у двери, у которой всегда дежурил кто-нибудь из мужчин, чтобы в случае неожиданного движения поезда поднять меня в вагон. Дети заметно окрепли, отъелись, а через несколько дней при остановке у какого-то болота мать их даже немного помыла. К счастью, они были здоровы, только дико устали и отощали за время скитаний. Дети начали немного играть, робко и не очень уверенно смеяться.
Еду солдаты доставали почти ежедневно и делились с нами своим солдатским хлебом. Через несколько дней остановились в небольшом городе, где по радио передали, что стоянка этапного поезда будет до вечера. Женщина расхрабрилась и пошла на станцию за справками. Вернулась возбужденная, с рассказами, что через несколько часов будет город, где у нее должны жить дальние родственники. Адреса она не помнила, но решила к ним пойти. Затем было прощание, которого я никогда не забуду.
Мать поставила своих ребят на пригорке близ вагона на колени и велела делать то, что делает она. А она перекрестилась, поклонилась до земли нашим солдатам и сказала: «Спасибо, родные, вы просто ангелы с неба, и Бог вас послал. Не будь вас, сгибли бы мы все». Потом, обращаясь к детям: «Дети, смотрите, запомните на всю жизнь – это наши спасители. И кланяйтесь им до земли». Тут женщина заплакала навзрыд, заплакали и дети, и все как один заплакали мы, остающиеся. Даже мои цинготники на нижней полке плакали не стыдясь.
Дальнейшее путешествие ничем особенным не отличалось, и мы благополучно приехали в Москву. Но на вокзал не попали, нас отвели на запасную ветку в Лосиноостровскую. Там меня и нашел мой бывший муж – Сергей Артоболевский. Все пассажиры вагона меня трогательно проводили, желая семейного счастья.
У меня было такое состояние, как будто моя настоящая жизнь кончилась и я стала участницей какого-то театрального действия. Сережа меня обнял, взял мой кустарный деревянный чемоданчик и повел на станцию. Шли рядом молча, боясь взглянуть друг на друга. Только когда мы уже сидели на противоположных скамьях в вагоне пригородного поезда, я робко, украдкой его оглядела. Он почти не изменился, только не было и тени прежней элегантности. Думаю, что он тоже только тогда осмелился меня разглядеть: мои американские рыжие военные сапоги, казенную юбку, застиранную футболку и тюремную телогрейку. Лишь волосы остались прежними – пышными и волнистыми.
Разговор как-то не клеился. Единственное, что я поняла, было то, что он отвезет меня к сестре. Резанули слова: «Не к себе». Мелькнула мысль, что это только начало и надо себя ко всему приготовить.
Первое, что было проще всего, это набрать воды в ванну и пойти мыться, оттянув, таким образом, разговор с Сережей. А после ванны, когда я в своем рваном халате сидела рядом с ним, он спросил, дошло ли его большое письмо, посланное на адрес дома инвалидов. Это письмо он написал только тогда, когда узнал, что я освободилась и получила паспорт. Он считал, что так будет легче для меня. В письме он писал, что три года боролся за меня, потом во время войны их институт эвакуировали в далекую Сибирь, что он женился и у него маленькая дочь. Молча, со спертым дыханием я все выслушала, сердце билось так сильно, что, казалось, это было слышно. И словно – жизнь оборвалась, меня не стало. Что было потом, я точно не помню.
На следующий день, когда пришел Сережа, я уже говорила в другом тоне, стараясь, чтобы он был только деловым.
Сережа рассказал, что он сделал с моими вещами, что полученный денежный вклад за кооперативную квартиру отдал моей матери. Я почти не слушала, все было безразлично. Помолчали. Я спросила, любит ли он дочку, тогда мне это казалось самым важным. Он сказал, что ей теперь два года и он никогда себе не представлял раньше, что можно с такой силой и трепетом любить маленькое существо. Затем сообщил, что жена обо всем знает и что в моих руках жизнь четырех людей. Все будет так, как я решу. Строить свое счастье на несчастье маленькой девочки – постоянная мука.
– Значит, – говорю я, стараясь быть максимально спокойной, – все остается по-старому. К тому же, Сережа, я уже не та, что была девять лет назад. Помоги мне обосноваться, ведь жить в Москве мне не придется. К тому же я замужем, мужа не люблю, но я взяла на себя заботу о его сыне семи лет и в ответе перед ним.
После разговора с Сергеем потянулись дни, полные отчаяния. Спасло то, что у меня были адреса родственников Дмитрия, которые муж дал перед отъездом, сказав, что они могут помочь в поисках его сына.
Встретившись с ними, я узнала, что жена и дочка Дмитрия погибли, а Юру соседка отвезла к бабушке, жившей где-то в Нарофоминском районе, недалеко от Вереи, куда я и отправилась.
…Дорога оказалась прелестной, небольшая речка с живописными берегами, холмы, еще прозрачный лес. Потом дорога потянулась полем, по ней навстречу – два мальчика. Когда они поравнялись со мной, показалось, что один из них очень похож на Дмитрия. Приветливое лицо с большими серыми глазами.
– Мальчик, тебя не Юрой зовут? – спросила я. – Подойди ко мне!
Он удивленно взглянул на меня, но подошел. Тогда я достала маленькую карточку Дмитрия и протянула ему. Он сразу схватил карточку и крикнул:
– Это папка, мой папка!
Я взяла его за руку, спросила, где его бабушка.
– Совсем близко, я вас отведу!
Юрка, радостно прыгая, побежал впереди. Когда я подошла к избе, там уже был переполох. Навстречу вышла плохо одетая, высокая, пожилая женщина, копия Дмитрия. Рядом оказалась другая, очевидно, родственница, с анемичной, бледной девочкой. После моего рассказа, кто я и зачем приехала, меня бросились угощать, поставили самовар, появились яичница и лепешки из черной муки. Видно, с едой было очень плохо и жили они впроголодь. Матери Дмитрия я сказала, что собираюсь жить в Рязани и что скоро приедет туда же отец Юры, что сейчас я не могу взять Юру, а пусть через несколько дней она привезет мне его в Москву, где я пока буду жить у своей сестры. Попросила, чтобы его вымыли, подстригли и сложили в какой-нибудь чемодан или мешок его одежду, которая покрепче, и привезли ко мне. Все, что нужно будет Юрочке, я за это время приобрету.
____________________
…Попасть после лагеря в Рязань Але помог Самуил Гуревич, Муля – ее муж. В Рязани было художественное училище, куда можно было устроить Алю преподавателем рисунка, на что она имела право, окончив в Париже при Лувре художественную школу. Аля в это время уже была в Москве и временно жила в «доброй норке» своей тетки Елизаветы Яковлевны Эфрон, в ужасающе заставленной вещами комнате, где приходилось спать на сундуке на матрасе прямо под книжными полками.
Перед Алиным освобождением Муля договорился с Ниной Гордон, муж которой в то время жил в Рязани, что он поможет Але в первое время в незнакомом городе.
