Читаем Революция онлайн бесплатно

Электричка медленно и неровно тянула забитые людьми вагоны среди грязного, будто бы гниющего, снега. Обступившие железнодорожные пути постройки шанхайского типа еще более выделяли неухоженность и нищету некогда вполне цветущего края. Знавали эти земли и лучшие времена. Знавали и подзабыли.

Голые деревья царапали своими сучьями хмурое неприветливое небо, и почему-то казалось, что делали они это осознанно, тщась в бессильной злобе. А вороны в их кронах, удрученно свесившие клювы к земле, временами подымали головы и каркали что-то, словно отдавая приказы.

«Хайль!» — говорили вороны.

«Ууу», — подвывал им ветер.

А деревья ничего не отвечали, они пытались дотянуться до небес.

Облезлые собаки возле выпотрошенных помоек щурили на это дело глаза и то и дело поджимали животы, будто похохатывая. В прежнюю эпоху псы отличались сдержанностью и позволяли себе скалиться только тогда, когда у них случались свадьбы. Да и выглядели они не столь ободранными, как ныне. Разве что на свадьбах — ну, так это понятно: люди тоже после свадеб теряют свой лоск, некоторые и вовсе перестают блистать во время самих свадеб, а есть и такие, которые даже перед самими свадьбами.

На переездах, уткнувшись друг другу в зад, дымили грязные машины, вынужденные стоять опущенными шлагбаумами. Все они были донельзя одинаковыми, как коробки. Казалось, что в них сидят одинаковые водители. Конечно, это было не так — одинаковыми были только таксисты, прочие же владельцы машин, мужчины и женщины, отличались друг от друга, в основном, по степени вежливости. Вожделенные «Жигули» абы кому не распределялись, для хулиганов они были недоступны, а породистые хамы ниже «Волг» не опускались.

По тропинкам вдоль железнодорожных насыпей двигались практически одинаково одетые люди. Это не значило, конечно, что все были в единой форме, просто модный выбор был не настолько велик, чтобы можно было как-то выделиться в толпе. «Большевичка» и «Скороход» — вот самые популярные бренды для подавляющей части населения. Главное было не в вычурности одежды, главное было в ее чистоте и опрятности.

Унылая, вообще-то, складывалась картина, однако ее с лихвой компенсировало то, что нигде в мире нельзя было так душевно провести время с совсем, порой, незнакомыми людьми, как здесь. Просто всегда надо было быть разборчивым в своих человеческих отношениях. Но люди, пережившие войну, не страдали неразборчивостью, их сломать и купить было сложно. Пока не все они вымерли, душевность никуда не денется.

Человек, вполне советского вида — если судить по одежке, и все-таки совсем не советский, неуловимыми деталями отличающийся от всех прочих людей в вагоне, сидел возле окна электрички на самом дальнем месте и внимательно смотрел на проплывающий мимо пейзаж.

Ему было грустно, и, порой, крутившийся в голове вопрос «зачем я здесь?» начинал досаждать, требуя ответа. Последний раз из Питера в Выборг по железной дороге он ехал тридцать лет назад.

И эта его поездка тоже будет последней. Что поделать — возраст! Все люди смертны, и, зачастую, смертны внезапно.

В то далекое время путь его был не таким простым, как ныне: купил билет — и поехал. Тогда он потратил почти две недели, чтобы выбраться из Москвы, а потом еще неделю, чтобы выбраться из Ленинграда. И поезд на Выборг был совсем не пассажирский.

Впрочем, можно было найти и кое-что одинаковое в этих двух, отстоящих друг от друга на тридцать лет, случаях. И тогда, и сейчас его как бы не было.

Он как бы погиб на глазах Эрнста Фишера, этого оболваненного коммунизмом породистого австрияки. А жена Эрнста, «красная графиня» Рут фон Майенбург, эту гибель подтвердила.

Был Тойво Антикайнен, да весь вышел. В окно вышел и размазался по мостовой.

«Тойво» — значит, «надежда». Надежда умирает последней.

Детство — это такое состояние, которое, кажется, длится бесконечно. Да так и получается, потому что единственная в мире вещь, которая вписывается в понятие бесконечности без всяких натяжек и условностей — это оно самое и есть.

Может быть, кто-то и попытается возразить: мол, возраст, мол, немощь, мол, даже смертельная смерть. Спорить об этом бессмысленно, потому что спор никогда не рождает истину, зато вполне легко рождает склоку.

Детство — это состояние души, которое не может сравниться даже с любовью, ибо конечна даже любовь, черт бы ее побрал. Или мутируется в ненависть. Или никогда не приходит.

С детством такого не бывает. Его не минует никто, разве что попытается сокрыть, потому что, возможно, был презираем и бит, а вырос в прокурора или, того хуже, в прокуроршу. Тогда о ранних годах жизни — молчок, зубы на крючок. Но протяженность своего детства каждый выбирает самостоятельно. Хоть десять лет, а хоть и до самой смерти от старости. Так было всегда, так всегда и будет.

Родившись за два года до нового двадцатого века, Тойво рано прекратил свою беззаботную жизнь, как таковую. Стукнуло ему восемь лет, стукнуло крепко: через отца — обойщика, через усталую маму, через многочисленных братьев и сестер. Надо было как-то удар держать, потому что можно обойтись без обуви, но вот без одежды и, самое главное, еды — жить становится невесело.

Отец его крепко любил мать, отчего семья Антикайненов постоянно росла. В городе Гельсингфорсе это нормальное явление. Ненормальным было то, что на жалованье обойщика семью содержать было трудно, а никем иным папа-Лаури быть не мог. Да, вероятно, и не помышлял об иной стезе: образования не хватало, связей не хватало, да и желания тоже не хватало.

Когда есть желания, но нет возможностей, легко можно подцепить заразное заболевание, прозванное в народе алкоголизмом. Финны — умеренные потребители бухла, разве что в Юханнус, да перед 1-м мая, да, порой, в субботу-воскресенье. Лаури спиваться не спешил. Он заболел другим сопутствующим нужде заболеванием: политическим.

С некоторыми коллегами по производству, такими же бессребрениками, как и он сам, заделался отец Антикайнен социал-демократом, чтобы выступать против предательской политики финской буржуазии. Конечно, сам до этого он бы ни в жизнь не додумался, за него додумались другие — какие-то русские хлыщи, делающие неправильные ударения в словах и способные разглагольствовать обо всем на свете: землю отдать крестьянам, воду поделить между матросами, а буржуев и вовсе лишить воздуха.

А тут случился 1905 год, изрыгнувший из себя в Российской империи Революцию. В Москве на Пресне между собой и дурными войсками дрались посредством камней пролетарии всех стран. Лаури тоже, было, засобирался помахаться кулаками в столицу, да любовь победила: родился еще один ребенок. Да и не любят финны ездить по дальним землям, чтобы болтаться там — ни пришей, ни пристегни. Если в рабочую командировку — тогда, пожалуйста. Но обойщиков на Пресню не посылали, вероятно, своих было, как собак нерезаных. Все они бегали с камнями, зажатыми в ладонях, чужих на свои рабочие места, пока сами в революционной борьбе, не допускали.

Хлыщи, не дождавшись массовых отъездов финских пролетариев на Революцию, придумали «солидарность». Уж какими посулами она просочились в мозги дисциплинированных финских трудящихся, но те, наконец, сдались. «Ша!» — сказали обойщики. «Мазель тов», — ответили им жестянщики и старьевщики. И определились на всеобщую финскую забастовку в течение одной недели: с 17 по 23 октября по старому стилю. Работы отчего-то все равно не было, почему бы и не побастовать. Недаром слово такое в русском языке имелось — «баста»!

«Баста, карапузики, кончились все танцы», — зашептались гельсинфоргские пролетарии. И для пущей важности создали прокламацию, обозвав ее для солидности «Красным манифестом».

Лаури прочитал «манифест» и только за ухом себе поскреб: ничего не понятно. Прочие финские рабочие тоже за ушами у себя поскребли. Маленький Тойво, оказавшийся свидетелем столь единого революционного выступления и горячей дискуссии, присоединился к взрослым, собравшимся по такому поводу у них на квартире, и ловко почесал у себя ногой за ухом.

— Смышленый парнишка! — заметил один из отцовских коллег.

— Да, далеко пойдет, — кивнул другой.

А больше никого и не было — невелика была у Антикайненов жилплощадь, а народу на ней проживало целая туча. Но началось все с того, что как-то мимо пробегал один рабочий — из интернационала.

— Товагищи! — провозгласил он, отчаянно картавя. — Нашу забастовку поддегжали габочие дгугих пгомышленных центгов Финляндии! Упогная богьба с бугжуазией за свои политические пгава пгодолжается! Всем — шампанского!

Тут же принесли шампанское, но осторожные обойщики поинтересовались: за чей счет банкет?

— Товагищи! — возмутился рабочий и обмахнул шею тонким шелковым платком. — Отчего же такая мелочность? Интегнационал и солидагность! Мы, гусские, пгивыкли гулять на шигокую ногу.

С этим никто поспорить не решился. Действительно, русские коллеги из мастерских порой угуливались без удержу для себя и окружающих. Но все-таки какая-то неуверенность присутствовала: бутылка никогда непробованного шампанского, говорят, стоила двухнедельного жалованья.

Юный Тойво не особо разделял колебания взрослых, ему агитатор не понравился катастрофически. Причины такого отношения ему были неясны, да он об этом и не задумывался. Просто захотелось лягнуть картавого дядьку под коленку и убежать. И он бы непременно лягнул, да вмешался какой-то пацан, просочившийся между расставленных ног агитатора с бумажкой в вытянутой руке. Он ее протягивал хозяину квартиры, то есть, самому Лаури.

— Это что еще такое? — удивился один из отцовских коллег.

— Чек за шампанское, — незамедлительно сказал картавый и прикусил язык. Это у него нечаянно вырвалось.

— Сам ты чек! — возмутился пацан и, дождавшись, когда старший Антикайнен уцепится за бумажку, уполз обратно. Уже поднявшись на ноги и отряхнув пыль с колен, он добавил. — Манифест.

— Товагищи! — тут же обрадовался рабочий из интернационала. — Это же кгасный манифест! Это наша победа, товагищи! Непгеменно шампанского!

Но на него перестали обращать внимание все, даже насупленный Тойво.

И Лаури, и два его коллеги поочередно прочитали, что было написано на серой бумажке. Юный Антикайнен тоже попытался разобрать хоть пару слов, но, как говорится: гляжу в книгу, вижу фигу — не умел он пока читать.

«Жителям Гельсингфорса избрать временное правительство из лиц, которые действительно уважают закон и право, для которых великое дело нашей родины дорого и которые пользуются, по возможности, доверием всего народа», — прочитал вслух один из обойщиков. — Это как?

— А мы сейчас спросим у товарища с шампанским, — ответил ему другой.

Но агитатор тотчас же засобирался, сделал ручкой и был таков. Говорить лозунги — это одно, а объясняться с глазу на глаз с озабоченным пролетариатом — этак, и побить могут.

— Эй, агитатор, чего приходил-то? — спросил ему вслед Лаури.

— Так всколыхнуть массы, — ответил тот, боком-боком двигаясь прочь. — Меня зовут Александг Степанов, обгащайтесь, коли надо что.

— Например, шампанское?

— Да хоть что! У нас не загжавеет!

Он скрылся в переулке и оттуда сразу же вышел полицай.

С представителем власти все финны вежливо раскланялись, только Тойво сделал ему рожу, но служитель порядка на него не обратил внимания.

— Вот он: лицо, которое действительно уважает закон, — сказал юный Антикайнен, и все отцовские кореша рассмеялись.

— Смышленый парнишка! — заметил Лаури.

— Да, далеко пойдет, — кивнули его товарищи-обойщики.

Взрослые чувствовали себя не вполне уверенно: в разгаре рабочего дня, да без дела. Поэтому они снова обратились к манифесту, вернувшись опять к параграфу за номером 3:

«…хотя мы от всего сердца ненавидим бюрократизм, который за последние годы в нашей стране представлял собой русский элемент… Мы уважаем и любим благородный русский народ… Мы не питаем особенного стремления отделиться от великой России, если мы получим гарантию, что лучшие элементы возьмут в свои руки управление страной, и если ход событий не сделает необходимым такое отделение. Но, во всяком случае, мы требуем, чтобы Финляндия, даже если она останется неотъемлемой частью России была признана особым государством, с правом на полное самоопределение и с правом на собственное законодательство».

Ни у кого по этому поводу дельных мыслей не обнаружилось, поэтому они зашли в переполненный детьми дом к Антикайненам и начали там чесаться за ушами. Такие действия позднее стали называться «участием в революционной деятельности».

Однако этот октябрьский день сохранился в памяти у Тойво на всю жизнь. Конечно, тогда он был ребенком, но именно эта детская искренность осталась с ним навсегда: агитаторы-революционеры, торгующие левым шампанским, участники революционных объединений, тщетно вычесывающие себе головы за ухом в попытках понять непонятное, важный полицай, считающий себя неприкасаемым и мальчишка, принесший в их семью «Красный манифест».

Ему отчаянно захотелось сделаться таким же, быть в гуще событий, все знать, везде успевать. Да и деньги за это получать — ведь не просто так, за здорово живешь, носился этот пацан по городу, распространяя скверного качества бумажки с придуманными кем-то революционными воззваниями. Глядишь, через некоторое время и сам поймешь, о чем же говорится в столь серьезном призыве, если сто раз на дню услышишь.

Житейский опыт подсказывал, что надо поступать на службу в свободную буржуазную прессу. Причем, поступать на руководящую должность. Редактором, например, или, даже, главным редактором. Тогда точно можно оказаться в курсе всех событий и в самом скором времени постичь «Красный манифест» гельсингфорских рабочих, да и прочие «манифесты».

Тойво с сожалением понимал, что в газету работать его, неграмотного, никто не возьмет. Даже продавцом, не говоря уже о редакторе. Поэтому он надеялся, что школа поможет исправить такое положение дел.