Читаем Революша онлайн бесплатно
Революша
И был 1991-й – год белого металлического Барана. И шёл первый психоз, – ненависть ко всему русскому, советскому. Гитлер второй раз сдох бы от зависти. И был 1991 год, но разруха была не в экономике, а в головах. Убивали страну сами граждане, проклиная её. И когда гибла страна, рушились души. Или же страна погибла, поскольку люди загнили? Для обложки использовано фото автора. Содержит нецензурную брань.
Проза / Современная прозаИ шёл 1991, – год белой металлической Козы. И был первый массовый психоз, – ненависть к своей Родине, всему советскому и русскому, как Гитлер нам когда-то завещал. И поклонение обкомовскому алкашу Ельцину.
И был год белого Барана, и бараны 50-х и 60-х годов скандировали: «Ельцин, Белый дом! Ельцин, Белый дом, свобода!»
– Сегодня Горбачёва арестовали, – сказала утром мама.
– Ура!
– В Москве танки!
– Как интересно!
Люде Бассейн было всего одиннадцать, и грамотно оценить политику первого Президента СССР она была ещё не в состоянии. Но родители его ругали, смеялись над ним, мама завидовала нарядам Раисы Максимовны. Бабушку раздражало горбачёвскую жестикуляцию:
– Ну что он всё руками машет! – повторяла она с каким-то зверским отчаянием.
В классе Люды был мальчик, Лёша Тимаков, в которого она была немножко влюблена благодаря стадному инстинкту. Учителя ласково звали его «В каждой бочке затычка». Он вскакивал с места, травил, осуждал, обсуждал. И тоже, как и Горбачёв, разводил руками. Ему самое место было в депутаты.
Павлик, второй муж мамы, издевался над Горбачёвым:
По стране несётся тройка:
Мишка, Райка, Перестройка!
Едва только Горбачёв пришёл к власти, поезда стали сходить с рельсов, самолёты – падать и захватываться террористами, атомные станции взрываться. Но всё это было далеко. Шестилетняя Люда с ужасом спросила маму:
– А вдруг и у нас что-нибудь случится?
– А за нас Горбачёв заступится, – с нехорошей ухмылкой пообещала мама.
Консенсус, ускорение, гласность, плюрализм мнений…
Поскольку муж мамы говорил о Горбачёве только с ненавистью, Люда как-то сказала, опять же подражая кому-то из взрослых:
– Так убил бы его кто-нибудь!
– Вот ты и убей!!! – с ненавистью закричала мама. – Хочешь подставить чужой горб?!!
В 1991 году от пресловутых «пустых полок» Люда не страдала: её бабушка, Алевтина Андреевна, дружила с продавцами, и всем всё «доставала», а мужу мамы, на его работе давали «наборы» в бумажных пакетах с фиолетовым рисунком, где был настоящий бразильский кофе, сливовый сок, тёмно-красная варёно-копчённая колбаса с крупным жиром, тушёнка, сгущёнка, оливковое масло, концентрированное молоко, печень трески, красная и чёрная икра, – белковая и настоящая, в плёнке.
Мама объясняла, что сейчас у людей много денег, не обеспеченных никаким товаром, и это называется «инфляция». Люду не заставляли ходить по магазинам, но у неё были, как говорят в лучшей в мире стране Америке, «карманные деньги». Правда, осложнял жизнь «президентский налог», подарок от правительства на Новый год, – дополнительные пять процентов от стоимости любого покупаемого товара, чтобы наполнить казну до краёв. Но это держало мозг в тонусе, – находить в уме процент от числа! Калькуляторы на солнечных батарейках были роскошью, равнялись минимальной зарплате в семьдесят рублей, посчитать домашнее задание по математике на электрическом с маминой работы – счастье!
Уже кончались каникулы. Люде нравилось ходить в школу и учиться. А вот подружек у неё никогда не было: Шилова предала её ради Ледяевой, с Лютиковой … нет, это не дружба, она же никогда не поздравляет её с днём рождения.
Люда должна была пойти уже в шестой. Из всего их класса, она единственная никогда никуда не ездила летом. В том году Люда плакала, в этом – уже нет. Деньги у родителей были, но для мамы высшим счастьем было сидеть дома. И, конечно, Люда не задумывалась, где она будет жить на отдыхе, что есть, и как всё это вообще происходит.
В июне у Павлика был отпуск. Пил он каждый день, – с соседями во дворе, на лавочках за густой изгородью из шиповника. Тогда же он ударил её по лицу мокрой половой тряпкой. Вот такие весёлые каникулы у Люды выдались.
В последнее время второй муж мамы стал невероятно жесток. Весь май он возвращался с работы в десять вечера, – его приносили «друзья». Маты же Павлик изрыгал просто немыслимые, но мама говорила, что он – хороший, и во всём виновато его окружение.
Люда жила с родителями в одной комнате. Квартира была коммунальная, сосед безвестно отсутствовал. Людина зелёная софа – прямо напротив кишки коридора. Мама не включала днём телевизор, но радио у них работало всегда. Там она и узнала о Горбачёве.
Люда помнила, как умер Юрий Андропов, мама очень переживала. «Умер всё-таки!» – воскликнула она. И Дмитрий Черненко: это были невыносимые по своей тоске и скуке дни траура, когда по телевизору показывали одни симфонические концерты.
Мама выписывала газету «Ленинское знамя», и сказала, что вместо Черненко теперь – Михаил Горбачёв. Люда всё не могла запомнить его фамилию, и мама стала кричать на неё, оскорблять:
– Гор-ба-чёв, дубина ты стоеросовая!!!
И Люда подумала тогда, что это от слова «гроб».
Люде не разрешали никуда ходить одной, только в школу. Летом её брала к себе бабушка, но в её дворе делать было абсолютно нечего.
Бабушка доставала продукты, лекарства и книги. К промтоварам у неё доступа не было. В Едком Натре было три книжных, – Угловой, «Политкнига» и ещё один, рядом с Дворцом культуры. Сегодня бабушка пошла на промысел в «Политкнигу».
Люда осталась ждать на улице. Пошёл дождь.
Бабушка взяла кому-то три книжки, среди которых были «Двенадцать стульев» в мягкой зелёной обложке.
Этим летом Люда прочла и «Стулья», и «Золотого телёнка». Но многие главы она пропустила, «Союз меча и орала», какую-то «допровскую корзинку», организацию предприятия «Рога и копыта». И очень не понравилось ей агрессивное безбожие Остапа Бендера (схватка с ксёндзами): в позднем СССР шло и духовное возрождение, возвращение к истокам.
«Золотой телёнок» вообще повлиял на неё как-то плохо. Люда тоже решила стать «подпольным миллионером», и стала копить деньги, которые давали ей родители, – одно-, двух-, трёхкопеечные монетки, пятаки, гривенники, пятнадцати- и двадцатикопеечные. Были у неё и полтинники, и юбилейные рубли.
– Ты просто опоздала родиться, – вздыхала бабушка. – Раньше много этих рублей выпускали. К 20-летию Победы, на столетие Ленина, к Олимпиаде… Терешкова когда полетела…
Но Люда не хотела рождаться раньше и быть старухой.
Весной бабушка рассказывала, как слушала радиопередачу про «первого советского миллионера».
«Ему всего двадцать пять лет! – возмущалась она. – Когда он успел заработать такие деньги?!»
Люда подумала: двадцать пять лет, уже дед древний!
Мама неожиданно стала заступаться:
«Может, он уже доктор наук, и ему дали деньги за какое-то открытие! Почему вы все … человека, который что-то умеет!»
Но это был не доктор наук, придумавший лекарство от рака или СПИДа, а ещё молодой Герман Стерлигов, один из соучредителей первой в СССР «товарной биржи» строительных материалов «Алиса», и председатель РКММ – Российского клуба молодых миллионеров, зарегистрированном 3 апреля 1991 года Октябрьским райисполкомом.
Эту информацию Люда как-то пропустила мимо ушей, и Стерлигов не стал для неё идеалом.
Наступил вечер и вернулась с работы мама. Павлика дома не было, – он где-то пил. Заставить его приходить домой вовремя было совершенно невозможно. «Я – мужик! – говорил он. – Со мною ничего не может случиться».
Когда он задерживался до глубокой ночи, мама выходила высматривать его на улицу, как будто могла видеть сквозь дома на километры.
Мама включила телевизор. Да, в Москву и вправду пришли танки. В 16.00 в столице ввели чрезвычайное положение. Всё стало удивительным, какой-то поп поздравлял всех с Яблочным Спасом; Люда знала, что есть такой праздник.
Горбачёва замещал ГКЧП – Государственный комитет по чрезвычайному положению, вице-президент СССР Геннадий Янаев, тоже в очках. Как раз показывали его конференцию в пресс-центре МИД.
– Смотри, Янаев с платочком, сморкается, – ехидно сказала мама. – Наверное, пока по баррикадам сегодня бегал, простудился!
Мама выключила телевизор, – берегла, боялась, что опять сломается. А вскоре пришёл и в дупель пьяный Павлик.
Во вторник не принесли ни «Московский комсомолец», ни «Труд», ни «Пионерскую правду». Бабушка возмущалась:
– Раз они не выходят, значит, заодно с ними!
– Путч, – с ненавистью сказала мама. – Хунта.
Так Люда узнала два новых слова. А она вообще очень любила слова и словари, и тему «Лексика» по русскому языку.
С одиннадцати ночи до пяти утра в Москве объявили комендантский час. В дупель пьяный отчим ревел:
– А я всё равно пойду, – пусть стреляют!!!
– Паш, это не у нас, а в Москве!
На третий день танки уехали. Муж матери по-прежнему пил в своё удовольствие.
***
– Всё, путч кончился, – сказала мама в четверг.
– Жалко.
– Путчистов арестовали.
– Сволочи!
Так для Люды кончилось весёлое приключение.
У неё всегда была убогая, скучная, серая жизнь. Когда других с кнутом загоняли в кружки и музыкальную школу, Люду с такими же скандалами туда не пускали. Она не понимала, почему «кружок», а не квадратик. Там что, где-то сидят на полу и плетут макраме?
Люда не знала ещё, что обречена с самого первого класса. Отец её не воспитывал, и она была записана в бедные. Первая учительница только ей задавала посреди урока странные вопросы: «А на чём ты спишь?»
Дома ей не рассказывали о Ленине, и о Боге тоже, хотя у Павлика сохранились старинные иконы, засунутые в ящики ликами вниз. Первомай и Октябрьскую революцию они праздновали, ходили на демонстрации с флажками и шариками, но не более того. Мама Люды больше всего на свете боялась, что её и дочку заставят делать что-нибудь общественное, – идти в демонстрации и нести транспарант.
О Ленине до школы Люда что-то слышала, – мама выписывала большую газету «Ленинское знамя». Павлик показывал ей профиль Ленина, и строго спрашивал, кто это, а Люда из непонятного упрямства говорила, что «не знает». «Обязана знать!» – довольно мягко говорил отчим.
А в первом классе учительница рассказала, что был такой мальчик – Володя Ульянов, который всегда хотел, чтобы народу жилось лучше, и однажды он изменил этот мир! И Люда поверила учительнице, и это стало для неё религией.
Даже если бы в стране не сменился строй, а Люда пронесла бы веру в Ленина до конца, партийная карьера ей всё равно не грозила. Она была выбракована, как щенок заводчиком, с первого дня обучения в школе, ничего не понимала в общественных институтах. К тому же, родители категорически запретили ей куда-то «лезть», что даже когда некому стало возглавить «звёздочку», которой все руководили по очереди, Люда умоляла учительницу не назначать её «командиром»:
«Я не справлюсь!»
А на самом-то деле она боялась, что её станут ругать родители. Хотя, конечно, Люда рассказывала им не всё, – что её на физкультуре бьют ногами в живот за то, что она толстая, и всё время «подводит команду».
Пришлось тогда назначить «командиром звёздочки» двоечника Рому Лёвкина – небывалый карьерный взлёт!
Во втором классе, в первой четверти, их учили голосовать «за» и «против». Выбирали какие-то «комитеты», о которых все забыли сразу же после выборов. Выдвигали кандидатов, Люду – никогда. Она сидела за партой и не голосовала.
– Бассейн, а ты почему не голосуешь? – с ненавистью спросила учительница.
– А мне всё равно.
– С завтрашнего дня, Бассейн, я перестану тебя замечать. Нет такого – «всё равно». Есть «воздержался».
И Люда в ужасе стала задирать руки, чтоб не подвергнуться остракизму.
Всю начальную школу Люда проболела бронхитами и ОРЗ, но на успеваемости это никак не сказывалось. И вот в прошлом году, в апреле, она в очередной раз заразилась гриппом. У Люды была температура, сильно болела голова, но она была сильно возбуждена своими фантазиями и ходила по комнате.
В их квартире целыми днями работал приёмник «ВЭФ-202», радио «Маяк». Включать телевизор Люде не запрещали, да она и сама не хотела. Так что во время путча балет «Лебединое озеро» не видела.
Люда любила автобиографические повести Горького «Детство» и «В людях», – она читала их и перечитывала. Просто описываемое там насилие в семье было для неё родным.
«В людях» вещь уже сложная, и Люда многое в ней пропускала. Но вдруг она запнулась о «книгах подпольного издания», «которые читали и плакали», и о которых особо строго спрашивали на исповеди.
«Да, есть что-то запрещённое, не может его не быть!» – сказал Смурый, шеф-повар на камском пароходе.
В десять лет Люда гордилась, что она живёт в советской стране. Самая большая, самая богатая! Она любила рассказы о Ленине Зои Воскресенской, воспоминания Кржижановского, Бонч-Бруевича, бодрые песни, которые распевала, не имея данных, во всё горло:
Дети разных народов –
Мы мечтою о мире живём!
А мама издевалась:
– Какие песни ты поёшь… патриотические.
Что бы она ни делала, – Павлик, мама и бабушка всегда зло над нею смеялись. И Люда тут же сникла. Она не знала, что такое «патриотический», – и решила, что это что-то неприличное.
Как-то в субботу Люда пела «Марш октябрят»:
Будем верно мы дружить!
И стране родной служить!
– Да, Люд, правильно! – с чувством сказала нетрезвая мама. – Страна у нас бедная, разорённая!
…И в этот весенний день, возможно, под действием температуры, Люде захотелось вдруг ленинской славы. Она подумала: а вот бы перевернуть всё назад, и прославиться! Для неё всё это, – приставы, ищущие свинцовый шрифт и прокламации, явки-пароли, – были просто увлекательным приключением.1
– Интересно, а сейчас есть что-нибудь запрещённое? – спросила она маму.
– Наверное, есть, – серьёзно ответила она.
И Люда представить себе не могла, какое оно, это самое «запрещённое»?
– Наш переплётчик, муж Ленки Тапкиной, – сказала мама, – рассказывал нам о Ленине. Что он специально устроил голод в Поволжье, чтобы все его признали вождём.
И Люда решила, что мама доверила ей страшную тайну, за которую их могут расстрелять.
***
В пятницу наконец-то вышли газеты. На передовице «Московского комсомольца» – убитый архитектор Илья Кричевский. Обозреватель Екатерина Деева написала: «Бог, неужели ты проклял Россию?»
Но ей следовало бы обратиться к Яхве.
Во вторник новый Ленин, президент России Борис Ельцин, никогда не служивший в армии, взял на себя полномочия главнокомандующего Вооружёнными силами и создал министерство обороны РСФСР. Защитники Белого дома жгли костры, пили горькую и ожидали ночного штурма. В первый день путча с одной машины раздавали водку, с другой – противогазы. А Ельцина, длинного и нескладного, в сером костюме, почтительно поддерживая под зад, подсадили на танк. Это был такой прообраз снайперской винтовки, аккуратно убираемой в футлярчик.
