Читаем Решение онлайн бесплатно

Пробуждение пришло само, легко и быстро. Вчера, зная, что вставать ни свет ни заря, лёг пораньше. Никитин поднялся и, потягиваясь, подошёл к окну светёлки. Эта комната стала его личным капризом. Сам дом не сильно отличался от соседских домов других помещиков. Деревянное здание в плане напоминало букву «Е». При этом средняя «палочка» была короче крайних. Именно над этой серединкой, на чердаке, по личному капризу хозяина, была организована «летняя светёлка». Стены дома и снаружи, и внутри были оштукатурены. Наружные покрыты известью и украшены расписными наличниками. Внутри парадные комнаты оклеены обоями, привезёнными аж из столицы. Помещения, где не бывало гостей, были просто побелены. Крыт дом был тёсом. Не так богато, как железо, но у некоторых соседей дома вообще соломой крыты были.

Хозяин был не беден. Две сотни душ и крепкое хозяйство — мельница, маслобойня и изюминка его имения — оранжерея, позволяющая направлять в самый дорогой ресторан уездного города то зелень посреди зимы, то ананасы, то лимоны свежайшие. Добавьте к этому не такое частое в те времена дело, как большой сад, дающий вишню, малину, крыжовник и много чего ещё. А навоз с коровника и конюшни шёл на выгонку спаржи. Всё это позволило хозяину жить несколько богаче других помещиков, равных ему по земле и душам. Добавьте к этому отсутствие высасывающего деньги «городского» дома не то, что в столице или Москве, ну, или хотя бы Смоленске, а даже в уездном центре. Всё это давало нам картину крепкого хозяйственника, не падкого на «баловство» и трезво глядящего на мир. Подойдя к окну, выходящему на фасад, Никитин посмотрел вдаль. Там, вдалеке, он увидел едва различимые фигуры косцов. Мужики косили сено. И сена в этот год хватит точно не только на хозяйство, но и продать на рынке в городе.

Тихий, не то что стук, так, поскрёбывание в дверь. И вкрадчивый голос конюха:

— Барин. Почиваете? Просили коляску в город ехать — пора вставать уж.

— Сейчас, Митрич, выйду, скажи — пусть завтрак подают, — так же тихо, вполголоса ответил Никитин.

Потянулся ещё с хрустом, подошёл к кровати. Там, разметавшись во сне, лежала Марьюшка. Будить её было жалко. И барин, наскоро умывшись в рукомойнике на стене, потихоньку натянул штаны, которые называл на французский манер — кюлоты, домашние туфли и, покрыв всё это халатом, спустился по лесенке вниз. Лестница из светёлки вела в «залу». Навстречу высунулся Митрофан, принятый когда-то в дядьки (воспитатели) племяннику, теперь же выполнявший роль управдома, мажордома, ключника и, вообще, отвечавший за дом:

— Олег Григорьевич, доброе утречко, завтрак уже готов. Как просили, в точности. Митька с рассветом сбегал на пруд, наловил уж.

— Хорошо, Митрофан. Я поеду в город, у стряпчих бумаги заберу на племянника. Он послезавтра должен приехать.

— Вот радость-то. А то ведь как отдали его в ученье, так и не видел. Ему уж тридцать лет. Поди и не вспомнит своего дядьку.

— Вспомнит-вспомнит, не переживай, — Никитин повернулся и пошёл уверенным шагом здорового пятидесятилетнего мужчины к столовой.

Расположенная в левом крыле столовая была светла за счёт окон в трёх стенах. Окна были, не в пример многим соседям, двойные, из стекла. У Никитина даже мужики в избах имели слюдяные окна. Бычий пузырь мог оказаться разве что в подклети или бане. Да и то старались, чтобы такое окошко на улицу не смотрело. Барин не любил показного хвастовства, но и явной нищеты — тоже. Если вдруг какой его двор приходил в запустенье, сам приходил и пытал, в чём дело. И тогда, если хворь или беда какая — помогал. А коли лень и пьянство, на первый раз порол, на второй — продавал в работный дом на недавно открытую мануфактуру у Козьина. А там — работай по тринадцать часов, да на нары в казарме. Одна радость — по церковным праздникам в кабак отпускают, да в воскресенье в церковь сходить.

Поскольку гостей не было, стол накрыли по-простому, не застилая скатертью. На огромном дубовом столе стояла крынка с квасом. Барин налил в глиняную кружку и взатяжку, не отрываясь, высосал её содержимое. Удовлетворённо крякнул, вытер тыльной стороной ладони рот и, кинув в рот перо лука, откинулся на высокую спинку стула, имитирующего европейскую резьбу, а на самом деле сделанным его столяром, который обеспечивал всю округу мебелью хоть на аглицкий, хоть на французский манер, давно окупив потраченные на него самого и его обучение деньги.

— Несу-несу, батенька. Несу, родименький! — с этими словами появилась в столовой Марфа, его повариха. У многих соседей повар был мужчина, причём, кто побогаче, обязательно — француз. Но Никитин любил простую пищу. Демонстративно завёл себе повариху из крестьянок, которая его и кормила. Для гостей, конечно, она могла сделать и «Poularde Souvarov» (курочку — пулярку а-ля Суворов). Правда, трюфеля заменяла в рецепте белыми грибами, благо барин обучил грамоте и выписал кулинарные книги на такой случай. Но в обычный день Никитин любил простую пищу. Вот и сейчас повариха, приговаривая, поставила на стол только что вынутую из печи глиняную плошку, наполненную всю пойманными на рассвете гольянами и запечёнными прямо в миске со сметаной и луком. Рядом лёг каравай, ещё тёплый. Никитин отломил руками кусок каравая и макнул его в румяную корочку блюда на столе. Откусил и, взяв ложку, начал есть, удовлетворённо урча. Отставив лишь чуть-чуть недоеденное блюдо в сторону, запил всё квасом и спросил у поварихи:

— Митрича-то покормила?

— А то как же, батюшка.

— В дорогу собрала чего? А то не люблю я кабак, что в Селянах, а больше и перекусить негде по дороге. И в городе задерживаться не хочу.

— Собрала, собрала, родименький. Всё, как любите. И пирогов, и ветчинки наварила с чесночком.

— Ну, хорошо. Одеваться — и поеду, — с этими словами Никитин поднялся. Марфа, высунувшись из окна, вдруг гаркнула так, что, наверное, на конюшне слышали:

— Митрофан Игнатыч! Одевай барина — ехать!

— Ох, оглушила, Марфа. Тебе с твоим голосом в пожарные идти — будешь с каланчи народ созывать на пожар, — пошутил барин, выходя из столовой.

— Уж и пошутить Вы, Олег Григорьевич, — заулыбалась Марфа.

Через пять минут Никитин сидел в коляске — двуколке, вожжи держал конюх. Рядом стоял, склонив голову, Митрофан.

— Игнатьич, дорогой, скажи Марьюшке, что вернусь сегодня обязательно. Хоть ночью, а приеду. Напомни ей: днём должна зайти Муварова, всё хочет одну из своих дочек за племянника просватать. Пусть поговорит с ней, но ничего не обещает. Я неволить его не буду. Сам уж пусть решает, на ком жениться ему. Да напомни ей, что Муварова пусть и обедневшая, но по матери из столбовых. Пусть уж повежливее с ней. А то она иногда забывается, кто ей ровня, а кто нет. К вечеру приготовь гостевое крыло, две комнаты. Должны быть гости — мои старые знакомые проездом в Смоленск заедут погостить пару дней — Игорь Фёдорович и Софья Петровна. Марфу предупреди: Софья любит, чтоб еда — на манер французского юга. Устриц нет, так пусть хоть зелени какой ей подаст и сыру нашего. А Иван Фёдорович, насколько помню, ест всё, что подадут, и от рюмки не откажется, так пусть сливовую поставит ему оценить. Ну, всё, пора, — Никитин откинулся назад: — Митрич! Трогай!

— Н-но р-радимая! — гаркнул конюх, и коляска покатила по дороге.

До города было не так уж и далеко — вёрст десять. На лошади вполне можно успеть туда — обратно обернуться. Но терять времени нельзя. Крестьяне, попадавшиеся на дороге, кланялись. И не из боязни, а из уважения. Глядя на то, как они живут и как их соседи, на такого барина грех было жаловаться. Хоть и работать приходилось круглый год. Хозяйство было насыщенное, и круглый год что-то делалось. Но и сами крестьяне были не в обиде. Время на их хозяйство им давалось, а тех, кто работал не по барщине, а постоянно, хозяин содержал вполне прилично. И когда на ярмарку ехали с управляющим Гуртовым, всегда позволял крестьянам и своё добро везти с ним на продажу. Никитин, вообще, считал, что лицо барина — не золото в столовой, а его мужик. Но в округе он такой был один. И соседи его — кто посмеивался над ним беззлобно, а кто и с завистью, не упуская случая какую пакость сказать. Да вот беда для злых языков — единственная слабость Никитина — его девка Марьюшка, с которой он жил, как с женой, хоть и не венчаный. Но, опять же, учитывая окружающие нравы наступившего девятнадцатого века, грех то был малый. Редко кто не баловался с девками из дворни. А Никитин был бобыль, что оправдывало его даже в глазах отца Серафима. Особенно после того, как барин отстроил новую церковь взамен уже обветшавшей старой.

Дорога до города была мало примечательным просёлком. Уже упомянутые Никитиным Селяны было небольшое село на перекрёстке просёлка и дороги, ведущей в уездный центр, который расположился на Смоленской дороге.

В те времена большинство присутственных мест работало максимум до полудни, поэтому Никитин и выехал так рано. Часам к десяти утра коляска подкатила к конторе частного маклера, выполнявшего в регионах функцию нотариального заверения сделок.

Никитин толкнул массивную дверь и, слегка склонившись, чтоб не удариться головой, вошёл в помещение. На скамейке сидел в ожидании купец. Пара крестьян скромно стояли в углу. И, как ни странно, это были все посетители. Обычно было куда более многолюдно. Служащий, увидев Никитина, сразу подскочил к нему с поклоном:

— Доброго здравия Вам, Олег Григорьевич. Всё готово. Обождёте-с минуточку — сейчас посетитель выйдет.

На скамейке зашевелился купец. Но Никитин, не дав ему времени что-то сказать, проговорил.

— Так зачем, любезный, время отнимать. Если всё готово — неси бумаги. Я прочту, распишусь в книге, да и пойду. А Николаю Егорычу в свободное время загляну поболтать.

— Ну, как прикажете-с, — служащий удалился за обитую тканью дверь. Вернулся, держа в правой руке бумагу, свёрнутую в трубку, а под левой подмышкой большой гроссбух.

С почтительным поклоном передал бумагу Никитину, гроссбух разложил на своём столе, нашёл нужное место, ткнул туда пальцем левой руки, а правой взялся за перо, не вынимая его из чернильницы. Никитин внимательно прочитал бумагу, убедился, что там всё, как он просил, подошёл к столу. Служащий достал перо из чернильницы, профессиональным движением стряхнув излишек чернил, и подал Никитину. Олег Григорьевич махнул пером роспись. И ещё до того, как служащий успел промокнуть чернила пресс-папье, попрощался и — на выход.

Подойдя к коляске, достал с сиденья кожаную папку, вложил в неё бумагу, завязал тесёмки. Постоял минутку и вдруг, видимо только сейчас приняв решение, сказал конюху:

— Митрич, погоди минутку. Я ещё к отцу Онуфрию зайду, — и, прихватив папку, пошёл через площадь к церкви, стоявшей на другой — парадной стороне площади.

День был обычный, и в церкви народу было мало. На удачу сам батюшка попался у крыльца.

— Доброго здравия Вам, отец Онуфрий.

— И Вам, дорогой Олег Григорьевич, многих лет, — ответил настоятель церкви, осеняя крестом Никитина.

— Мне бы, отче, совет у Вас получить. Дело сложное, хочу по совести решить, — проговорил Никитин.

— Ко мне зайдём или на скамейку? День уж больно хорош, — сказал священник, указав рукой в сторону каменной скамьи под сенью берёзы у церковной ограды, чуть в стороне от входа.

— Давайте уж на скамейку, — ответил Никитин и проследовал за батюшкой.

Подождал, когда тот уселся. Присел сам на край и, вздохнув, начал:

— Как Вам известно, дорогой мой отец Онуфрий, приезжает ко мне племянник. Окончил службу, дослужившись до «высокородиев», и решил остепениться, осесть на родине. Я же, всяко приветствуя это, сразу, не дожидаясь, когда бог призовёт, отписал всё на него, благо средств скопил я достаточно, чтобы при желании и в столице до конца веку прожить. — Тут Никитин слегка замялся, подходя к теме, сильно его волнующей.

— Всё бы ничего, но есть одна проблема. Не знаю, как и быть — то. Может, Вы с высоты опыта своего житейского что присоветуете?

— Так в чём же дело, сын мой? — спросил священник, оглаживая рукой свою седую бороду.

— Помните, батюшка, в прошлый приезд мой к Вам, Вы пеняли мне за нерешённый вопрос с дворовой моей, Марьюшкой. Что — де негоже так: если вывожу в свет, да в люди, то венчаться надо, а не жить в блуде. А коли баловство всё это, то нечего людям глаза колоть, а по-хорошему найти себе жену — ровню, да и не будоражить нравы сельских жителей.

— Помню, помню. Мне уж, почитай, все твои соседи хоть раз да жалобились на то, что с крестьянкой, как с женой твоей, чаи распивать заставляешь, когда в гости к тебе заезжают.

— Ну, так вот. Я бы давно повенчался с ней, да и жил бы без греха. Но изначально я решил, и от слова этого отступить уже не могу. Как передам все дела племяннику своему, уеду я в дальние края чужестранные. Дело у меня там есть, которое надобно, хоть умри, а сделай. И коли выгорит, возможно, там и останусь. С одной стороны, оно и хорошо — повенчался бы с Марьей своей — и поезжай, куда хочешь. Там никто роду — племени твоего не знает, да и никому оно не интересно. Живи спокойно. Да вот места слишком уж чужеродные, басурманистые. Я по молодости по службе бывал там. Ей там всё будет не так. Там и говорят не так, и носят на людях такое, что нам стыдно при домашних было бы выйти. Да и нравы там, я Вам скажу, совсем другие. Не то, чтобы лучше или хуже, но вот совсем всё не так. Вот и думаю, сможет ли она, девка русская, деревенская, выдержать всё это? Там ведь прямо как в поговорке «с волками жить — по волчьи выть». Надо будет жить, как они. Перенесёт ли она всё это? Может, лучше одарить её домом, хозяйством крепким — да хоть мельницу на неё переписать. Может, даже мужа найти ей. И будет она жить в привычном мире. Прямо не знаю, как лучше, как по совести.

— Ну, так ты тут не по адресу, дорогой Олег Григорьевич, обратился, — отец Онуфрий посмотрел прямо в глаза Никитину.

— Если она тебя любит, так русская баба и не такое терпела ради любви. И никакая мельница ей тебя не заменит. А коли она с тобой ради барской жизни, то предложи ей мельницу, она за тебя до конца жизни будет свечки ставить. Так что иди и спроси прямо Марью свою, чего она больше боится — потерять привычную жизнь или тебя. Тогда и все проблемы твои решатся.

— Спасибо Вам, отче. Успокоили.