77. П. А. Стрепетова, драматическая актриса (II, стр. 9), 1882. Одна из наиболее блестящих по живописи вещей Третьяковской галерей, купленная на XII Передвижной выставке 1884 г., где портрет значился в каталоге как «этюд». Третьяков писал по поводу него Репину: «Стрепетова очень хороша; это тип, но не портрет»[234]. Этюд этот произвел настоящий фурор в среде художников широкой, необыкновенно живописной манерой письма. Но Третьяков, не допускавший, чтобы портрет можно было так мало отделывать и заканчивать, как этот, был, конечно, неправ, настаивая на том, что это «не портрет». В этом быстро сделанном односеансном наброске схвачено нечто большее, чем удается передать в обычном этюде: Репину удалось уловить здесь то большое, трагическое выражение, которое было неотделимо от личности знаменитой актрисы, которое составляло основную черту ее существа, не покидавшую ее и вне театра. Стрепетова была сама трагедия; это чувствуешь, глядя на репинский этюд. В нем, во всяком случае, больше надрыва, чем в портрете той же актрисы в роли «Лизаветы».
78. Т. А. Мамонтова, впоследствии Рачянская (II, стр. 29), 1882. По неожиданности композиции, удачному размещению темных и светлых масс на холсте, чудесной живописи и деликатной фактуре, портрет этот — одно из самых пленительных произведений Репина. Его место в Третьяковской галерее или Русском музее, но, к сожалению, местонахождение его неизвестно. [Находится в частном собрании в Ленинграде.]
79. П. М. Третьяков, основатель Третьяковской галереи (I, стр. 243). Портрет начат в 1882 г. и окончен в 1883 г. Художник работал над ним особенно мучительно, ибо он ему долго не давался. Выходило ординарно и скучно, а Репину хотелось дать нечто необычное, достойное этого замечательного, высоко чтившегося им человека. Задача усложнялась тем, что Репин был исключительно близок к Павлу Михайловичу, бывавшему у него запросто каждое воскресенье в Теплом переулке. Третьяков также считал Репина одним из своих ближайших друзей. Все это не позволяло Репину только отделаться, «отписаться» портретом, хотя и неплохим, достаточно схожим, но стоящим не вполне на высоте поставленной задачи. Третьякова Репин хотел сделать не просто похожим — это было бы не так трудно, — а тем большим русским человеком, тем необычайным самородком, каким он рисовался не одному Репину, а и Крамскому и Стасову, всему синклиту российского художества и всей русской интеллигенции. А такой именно «Третьяков» не выходил, «не задавался», по любимому выражению Репина. Кроме того, Третьяков не мог позировать часто и никогда не позировал несколько дней кряду, что Репин считал особенно важным для успешности работы, а приезжал через длительные промежутки времени, иногда через неделю, а иногда и через месяц и более, особенно после переезда Репина в Петербург. Портрет, начатый в Москве, был окончен уже в Петербурге. Так как он писался в различной обстановке, на различных фонах и при не вполне тождественном освещении, то это бесконечно усложняло и без того трудную задачу. Прекрасно зная Третьякова, изучив каждое его движение, его повадки, жесты, Репин не мог удовлетвориться обычным, фотографическим сходством, предъявляя к себе повышенные требования. Но вот портрет окончен. Значительно позднее вместо обычного ровного фона он написал стены одного из зал Галереи с висящими на них картинами, для чего сделал предварительно специальный этюд в Галерее. Третьяков недоволен портретом и просит Репина не ставить его на выставку; тот не слушается и выставляет на XII Передвижной 1884 г. Увидев на выставке свой портрет, Третьяков в письме от 28 февраля этого года снова советует снять его и, уж, кстати, снять и портрет Тургенева, возвращенный автору Третьяковым в результате совершившегося уже ранее по обоюдному соглашению обмена портретами. Репин не согласен: он считает портрет удачным. «Портрет Тургенева действительно слаб, — отвечает он ему 5 марта 1884 г., — но ваш портрет меня удовлетворяет и многие художники его хвалят».
Наименее удачен в портрете фон, не связанный органически и колористически с фигурой; удачнее всего — и по рисунку и по живописи — кисть правой руки, обхватившая левую руку у плеча. Лучшей позы для Третьякова нельзя было придумать — Павел Михайлович тут весь, без остатка. Голова носит следы длительной работы, мучительных исканий и неоднократных переписываний, но она хороша.
Портрет был приобретен московским Обществом любителей художеств, в помещении которого и висел до революции, когда был передан Третьяковской галерее. На основе этого портрета Репин после смерти П. М. Третьякова написал в 1901 г. по заказу Галереи второй портрет, значительно худший.
