Читаем Ренуар онлайн бесплатно

Воспоминания Амбруаза Воллара посвящены одному из интереснейших французских художников — Огюсту Ренуару. Судьба была благосклонна к художнику. Немногим из тех, кто вместе с ним начинал свой творческий путь, довелось познать такую же славу при жизни. «Когда ваша картина была повешена рядом с шедеврами старых мастеров, мы имели счастье увидеть, как один из наших современников занял свое место среди великих представителей европейской традиции», — писали Ренуару из Англии по случаю экспозиции его полотна в Лондонской Национальной галерее.

Но истинный триумф «живописца счастья», как метко назвал его А. В. Луначарский, наступил после 1919 года, когда художника уже не было в живых. Одна за другой устраиваются выставки — ретроспективные и тематические; публикуются исследования — монографии и эссе, статьи и воспоминания. Пишут специалисты-искусствоведы, друзья, потомки тех, кого в свое время запечатлел Ренуар, литераторы, художники. Анализируется манера его живописных произведений, рисунков, пастелей, сангин, литографий, акварелей, скульптур.

Среди этой необозримой литературы важное место занимают мемуары современников. Написанные на материале живых впечатлений, они служат не только прекрасным беллетристическим дополнением к многочисленным научным трудам, но часто и первоисточником.

Весьма популярны среди них мемуары Амбруаза Воллара (1865–1939). Предприимчивый торговец картинами, коллекционер, издатель, друживший с крупнейшими мастерами искусства, он занялся литературной деятельностью, которая сделала его еще более известным. Воллар написал очерки о Сезанне, также переведенные на русский язык, о Дега, дважды переиздавал «Воспоминания торговца картинами», где посвятил много страниц Гогену, Лотреку, Синьяку, Пикассо и другим.

Из всех работ Воллара именно книга о Ренуаре представляется специалистам наиболее удачной. Она построена в форме непринужденного диалога между автором и художником. Беседы на профессиональные и другие темы чередуются с беглыми зарисовками быта семьи Ренуара, описаниями событий и встреч последних лет жизни художника. Может показаться, что в книге нет строгого плана, а искусствоведы найдут в ней фактические неточности (например, годы создания некоторых картин)^[1], но ведь это не научное исследование. Внимание читателя постоянно держит живой, искренний интерес автора к Ренуару, преклонение перед его личностью, творчеством. Желание Воллара запечатлеть каждую мысль, каждое движение художника придает книге особую достоверность.

Издательство выбрало эту редко издаваемую книгу (перевод Н. Тырсы в 1934 г.), чтобы включить ее в цикл иллюстрированных книг о знаменитых художниках, считая, что вместе с репродукциями бесценных произведений Ренуара и редкими фотографиями она наилучшим образом, живо, непосредственно расскажет о судьбе и творчестве великого художника, воспевающего радость жизни, ее красоту.

Мне очень хотелось узнать, кто позировал для приобретенной мною картины Мане. Изображен был мужчина, остановившийся в аллее Булонского леса: серая шляпа, лиловый жакет, желтый жилет, белые панталоны и лаковые ботинки. Я забыл еще розу в бутоньерке.

Мне говорили: «Ренуар должен знать, кто это».

Я отправился к Ренуару, который жил на Монмартре^[2], в старинном доме, прозванном «Замок туманов».

Мне открыла горничная, очень похожая на цыганку; не успела она попросить меня подождать, указав на переднюю, как вышла молодая дама, вся — добродушие и округлость тех буржуазок эпохи Людовика XV, которые глядят с пастелей Перроно: это была мадам Ренуар.

— Как, вас не пригласили войти! Габриэль!..

— Но там на дворе грязь! — оправдывалась служанка, удивленная упреком хозяйки, — и потом «булочница»^[3] забыла положить циновку у двери!

Мадам Ренуар отправилась сообщить обо мне мужу, оставив меня в столовой восхищаться лучшими из полотен Ренуара, какие мне когда-либо приходилось видеть.

Вскоре появился художник.

Я видел его в первый раз: худощавый человек с пронизывающим взглядом, до того нервный, что, казалось, ему невыносимо трудно оставаться на месте.

Я объяснил, что привело меня к нему.

— Это друг Мане — мосье Брен, — сказал Ренуар. — Но нам удобнее будет разговаривать там, наверху! Хотите подняться в мастерскую?

Ренуар ввел меня в самую обыкновенную комнату. Два-три разрозненных стула, ворох материй, несколько соломенных шляп, которые художник имел обыкновение мять в руках, устраивая позировать свою модель. Повсюду холсты, прислоненные друг к другу. Около стула для модели я заметил кипу номеров «Revue Blanche» с еще нераскрытыми бандеролями — этого журнала «молодежи», очень хорошо принятого публикой и в котором, помнится, мне часто приходилось читать похвалы искусству импрессионистов.

— Вот очень интересное издание! — говорю я.

Ренуар. — Да, разумеется! Это прислал мне мой друг Натансон. Но, признаюсь, я никогда не раскрывал этих журналов.

И так как я протянул руку, Ренуар торопливо остановил меня:

— Не разрушьте, это опора для ноги моей модели.

Усевшись перед мольбертом, Ренуар открыл свой ящик с красками, и я был восхищен порядком и чистотой внутри. Палитра, кисти, тюбы, распластанные и свертываемые по мере того, как расходовались краски, — все это производило впечатление совсем женской опрятности.

Я выразил Ренуару мое восхищение по поводу двух картин, которые я видел в столовой.

— Это этюды, сделанные с моих горничных. Некоторые из них были замечательно сложены и позировали как ангелы. Но надо сказать, что я нетребователен. Меня отлично устраивает первая попавшаяся замарашка, лишь бы только у нее не оказалась блестящей кожа. Я просто не понимаю, как другие доходят до того, что пишут эти подпорченные телеса. Они это называют «дамы общества»!.. Видали вы когда-нибудь дам общества с руками, которые хотелось бы писать? А как приятно писать женские руки, но руки, занятые домашней работой! В Риме, в Фарнезине, есть Рафаэль — Венера, соблазняющая Юпитера; у нее руки… одно очарование! Чувствуется здоровая, толстая тетка, которая сейчас вернется к себе в кухню: это-то и заставило Стендаля сказать, что женщины Рафаэля тяжеловесны и пошлы.

Мой визит был прерван приходом модели. Уходя, я просил у художника разрешения зайти в другой раз.

— Всегда, когда захотите! Но приходите лучше всего с наступлением сумерек, когда я кончаю мой день.

И в самом деле, жизнь Ренуара была размеренна, как день рабочего человека. Он шел в мастерскую с точностью служащего, идущего в свое бюро. Я должен прибавить, что и спать он ложился рано, после партии в шашки или домино с мадам Ренуар; он опасался поздним сном повредить завтрашнему сеансу.

Всю жизнь живопись была его единственным удовольствием, единственным отдохновением.

Я вспоминаю встречу в 1911 году с мадам Ренуар, торопливо выходившей из больницы, где в тот день Ренуару должны были сделать операцию.

— Как Ренуар?

— Операция отложена на завтра… Простите меня… я очень спешу, — муж послал меня за ящиком с красками. Он хочет писать цветы, которые ему принесли сегодня утром.

Ренуар целый день был поглощен этими цветами, он занят был ими еще на следующий день, пока не пришли, чтобы перенести его на операционный стол.

В другой раз, в 1916 году (Ренуару было уже более 75 лет), когда я гостил у него в Кань, он поразил меня неожиданно безнадежным видом. Я говорил ему о картине, над которой он тогда работал.

— Мне больше не хочется писать… Я больше никуда не гожусь…

Ренуар при этом закрыл глаза с таким разбитым видом, что из опасения быть ему в тягость своим присутствием я сошел в сад.

Немного погодя меня позвала «большая Луиза»^[4].

— Мосье зовет вас в ателье!

Я застал Ренуара сияющим, за работой, перед мольбертом… Он бился над георгинами.

— Взгляните, Воллар, не правда ли, это почти так же блестяще, как какая-нибудь баталия Делакруа? Я уверен, что на этот раз я овладел секретом живописи; как грустно думать, что каждый шаг вперед есть в то же время и шаг к могиле!.. Пожить бы еще немножко, чтобы наконец сделать шедевр!

Легко догадаться, с каким нетерпением хотелось мне воспользоваться полученным еще при первом визите разрешением Ренуара снова побывать у него.

Через неделю я отправился к нему опять. Это было вечером, после обеда. Он собирался ложиться спать.

— Так как сегодня вечером я один, я решил лечь раньше обыкновенного. Габриэль почитает мне «Даму из Монсоро»^[5]. Я приглашаю вас принять участие в этом маленьком торжестве.

Но «Даму из Монсоро» никак не удавалось найти.

— Ладно, — сказал Ренуар, — посмотрите, Габриэль, что там еще есть в библиотеке.

Габриэль, открыв стенной шкаф, где лежали вперемежку десятка два книг, перечисляла: «Жестокая загадка»^[6], «Автопортреты»^[7], «Письма к Франсуазе»^[8], «Исповедь влюбленного»^[9], «Вторая любовь»^[10], «Цветы зла»^[11].

Ренуар перебил:

— Вот книга, которую я терпеть не могу! Не знаю, кто это мне ее принес!.. Если бы вы слышали, как это привелось однажды мне в салоне мадам Ш., как кто-то, не помню, кажется, Муне-Сюлли, читал «Падаль»^[12] и все эти индюшки кругом распускали слюни… Это то же самое, что и другие штуки, названия которых прочла Габриэль. Моим друзьям постоянно хотелось заставить меня проглотить кучу вещей; но наконец начинаешь бунтовать, не правда ли?

Габриэль продолжала: «Мой брат Ив»^[13], «Песня бродяг»^[14], «Отверженные»^[15].

Ренуар, слушавший до сих пор равнодушно, при последнем заглавии сделал жест отвращения.

Я. — Стихи Гюго считают прекрасными…

Ренуар. — Надо быть сумасшедшим, чтобы отрицать гений Гюго; но каково бы ни было его искусство, оно мне противно; в особенности я ненавижу этого человека за то, что это он разучил французов говорить просто. Габриэль, вы непременно купите мне завтра «Даму из Монсоро»! — И обращаясь ко мне: — Какой шедевр!.. Глава, где Шико благословляет процессию…

— Мосье, — воскликнула вдруг Габриэль, — я нашла книгу Александра Дюма!

Лицо Ренуара прояснилось.

— Ага, что там такое?

И Габриэль торжествующе провозгласила:

— «Дама с камелиями!»^[16]

— Ни за что, — запротестовал Ренуар. — Я презираю все, что сделал сын, и эту книгу больше других. Сентиментальные воздыхания всегда внушали мне ужас!

На полке буфета в столовой я заметил маленький кофейный сервиз и два фарфоровых подсвечника, расписанные от руки, подобно тому как это делают прилежные барышни. Я подумал, что это праздничный подарок.

— Это — единственные вещи, оставшиеся мне от моего прежнего ремесла живописца по фарфору, — сказал Ренуар.

И он рассказал мне несколько эпизодов из своей юности.

Глубоко заинтересованный услышанным, я принял за обыкновение всякий раз, как я видался с Ренуаром, просить его рассказывать что-нибудь из своей жизни.

И вот здесь, в этой книге, — история жизни великого живописца. Я заботился лишь о том, чтобы верно повторить его слова, которые я записывал изо дня в день с благочестивым усердием.

Ренуар. — Я родился в Лиможе в 1841 году. Сказать ли вам, что в моей семье передают легенду о нашем происхождении? По крайней мере, от моей матери я часто слышал, что дедушка мой, человек знатного происхождения, семья которого погибла во время террора, еще совсем ребенком был подобран и усыновлен сапожником по фамилии Ренуар. Как бы то ни было, когда я появился на свет, мой отец был скромным ремесленником. Он с трудом перебивался у себя на родине и вскоре оказался вынужденным отправиться искать счастья в Париже.

Не просите меня рассказать вам что-нибудь о Лиможе: мне было едва четыре года, когда я оставил его навсегда.

В Париже мы жили в доме, стоявшем на том участке улицы д’Аржантей, где она, продолжаясь через Карусель, оказывается как бы заключенной в ограде Лувра. Таким образом, мои первые впечатления детства встают в моей памяти в той обстановке, среди которой Бальзак изобразил любовь барона Юло и мадам Марнеф^[17].

В коммунальной школе, куда я был отдан, я проводил время в рисовании человечков на моих тетрадях, за что получал замечания от учителей; но это нимало не огорчало моих родителей, совершенно довольных тем, что я в то время уже зарабатывал как живописец по фарфору.

Естественно, что отец мой, происходя из города, славного своими керамиками^[18], считал живопись по фарфору лучшей из всех профессий в мире, лучшей даже, чем музыка, которой рекомендовал мне заняться не кто иной, как Гуно — в то время тридцатилетний преподаватель сольфеджио в нашей коммунальной школе и одновременно органист в капелле Св. Евстафия.

Когда было окончательно решено, что я предназначен быть «художником», меня отдали в учение к хозяину керамического завода в Париже. Тринадцати лет я должен был зарабатывать свой хлеб. Мне поручали расписывать белый фон маленькими букетиками, которые оплачивались по пять су за дюжину. Когда приходилось украшать более крупные вещи, букеты увеличивались и в этих случаях оплата повышалась, правда, минимально, так как патрон находил, что не в интересах самих «художников», если он слишком засыплет их золотом. Все наши изделия предназначались для Востока. Следует прибавить, что хозяин предусмотрительно заботился, чтобы на донышке каждой вещи ставилась марка Севрского завода.

Когда я стал несколько более уверен в себе, я сменил букетики на фигуры по той же голодной расценке; припоминаю, что профиль Марии Антуанетты приносил мне по восемь су. Фабрика, где я работал, помещалась на улице Тампль. Я должен был являться туда к восьми часам утра. С десяти до полудня, во время перерыва, я бегал в Лувр рисовать с антиков. На завтрак я довольствовался чем попало, перехваченным где-нибудь на бегу. И вот однажды, пробегая в районе рынков в поисках кого-нибудь из тех торговцев вином, которые продают готовые закуски, я вдруг остолбенел, очутившись перед «Фонтаном невинных» Жана Гужона, которого я до того не знал. Сейчас же я отказался от бистро^[19]; купив немножко сосисок тут же у соседнего мясника, я провел мой свободный час, блуждая вокруг «Фонтана невинных». Может быть, в память этой старой встречи я сохранил к Гужону совершенно особенное пристрастие. Какая чистота, наивность и грация и в то же время какая основательность в обращении с материалом! Современные мраморы имеют вид высеченных из мыла, тогда как у старых мастеров все сделано будто тяжелыми ударами молота, а вместе с тем вы чувствуете живое тело.

Жермен Пилон хотел повторить Жана Гужона, но это ему не удалось. Его драпировки слишком сложны. Ужасно трудно передать драпировки! Как хорошо они у Гужона облегают тело, как помогают они видеть положение мускулов!