Читаем Ренегаты (СИ) онлайн бесплатно

Что осталось от случившегося в её памяти?

Страшный лязг, который прорвался сквозь дым и вой пламени, заглушив жирный треск древесины. Должно быть, пожар высвободил хилую решётку, что была накручена на брус вверху ворот и ещё до осады безнадёжно там заклинилась. Теперь герса пала и распрямилась всеми сочленениями: подобие гибкой сети. Те из нападавших, что хотели ворваться первыми, очутились в ней и забились, как рыбы.

Этого мгновения хватило, чтобы рыцарь Бельтран подтолкнул её в спину узловатым кулаком:

- Иди, Альги, девочка. Я вперед... Мы прикроем...

Иногда, на пределе сил, они возрастают, и клинок, непомерно тяжкий, словно отдаёт тебе мощь поверженного врага.

А вот память словно отрезает от тебя тем же клинком.

Меч плясал в руке. Алка - будто не она и вряд ли та чужеземная Альги, кем её назвали, - видела, как под тяжестью улова рвётся стальной невод, как её друзья схлёстываются с рыжекосыми, падают, отступают, оттесняют, прорываются. Прямо в гигантское осатаневшее солнце.

Жестокий удар в плечо.

И сама Алка - в кровь и огонь пожарища. Опрокидывается, падает в колодец темноты, не ощущая дна.

...Пробудила жгучая боль, которая странным образом накладывалась на ноющую.

- Тц-ц, - проговорил некто, - это чтобы мёртвый огонь не прикинулся.

Окские слова этот человек выговаривал нечисто.

Алка открыла глаза: своды грубого базальта, похоже, подвал центральной башни. При прежних хозяевах её использовали как кладовую, но сейчас, едва девушка повернула голову, как в свете жирников колыхнулись и спутались широкие ленты вони: грязное льняное полотно, волглая овчина, протухшая кровь, смертный пот, харкотина, кал и моча.

- Лекарь вырезал стрелу целиком. Не пропадать же доброй стали, - сказал голос. - А Джизелле приказал смочить рану от заразы крепкой архи.

Над ней склонилась чёрная лохматая голова в неуклюжем тюрбане.

- Это ты Джизе... Кто ты?

- Пленник, вроде тебя. Но взят без такого почёта. Безоружным. И давно.

- Тебя не убили?

Он, кажется, ухмыльнулся.

- Без оружия, сказал. Тебя пока тоже не убьют. Дивятся, что с мечом и в воинском поясе. Ты одному из них по запястью полоснула, важному.

- Тогда не поняла.

- Оружного противника убить - высокая честь обоим. Мужчину, будущего мстителя убить - необходимость. Ребёнка ростом ниже тележной оси - позор. Женщину - бесчестье. А кто ты - онгры не понимают.

Услышав их, подошёл еще один. В полосатом балахоне до пят, седые волосы туго закручены серой тряпицей. Наклонился, потрогал Алкино плечо, сказал отрывисто:

- А себ тишта. Кётешт.

Джизелла прижал руку к груди, засуетился с тряпьём.

- Что... сказал? Кто?

- Лекарь толкует, рана чистая, можно повязку с мазью наложить.

Бережно открыл и приподнял девушку. Наложил жирную тряпицу, примотал полосой ткани.

- Напоить тебя?

В глиняной чашке плескалось нечто синевато-мутное. Тошнотворное.

Отхлебнула.

- Кумиш. Сброженное кобылье молоко. Его в архи перегоняют, - кивнул Джиз. - И для лёгких хорошо. А воды дал бы тебе, но опасно при таких ранах да в чужом месте.

Алка нахмурилась.

- Говоришь, не чужое оно, место?

Кивнула.

- Твоё, выходит. Было. Зовут-то как тебя? Не прячься, у них не знаешь, что тебе поможет, что навредит.

Всё, чему помешала изматывающая осада крепости, от чего остался один язык, - нахлынуло, смешалось с тем, что её разум сохранил от мира по ту сторону.

- Альгерда. Племянница коменданта крепости.

- Знатная добыча, - кивнул Джиз.

- А ты?

- Что я? Слуга. Шут. Приставлен к знахарю.

- Знаешь нашу речь?

- Я по рождению местный. Ренегат - одну веру на другую сменил, как чужой наряд теперь на мне болтается.

Он был не в меру разговорчив. Расторопен - когда женщины-прислужницы приволокли похлёбку в котлах, зачерпнул ей, себе и доброй дюжине лежачих. Не брезглив - менял всем перевязки, подставлял и выносил поганую утварь.

Крупица за крупицей до девушки доходила история его жизни.

Родился он не в самой долине, как Альгерда, но в окружающих её горах, в небольшом поселении, где вся жизнь состояла в том, чтобы пахать, сеять, пускать в ход серпы, пожиная скудный урожай. Бывали тут и праздники, самый главный из них - весенний. Надо же благодарить Высокого Сеньора, чтобы не стало хуже. И одновременно призывать его благословение на изнасилованную пашню, чтобы снова стала девственной.

- Тут нужно участие юных и незамужних, - говорил Джизелла. - Обряд такой. Вот меня и выбрали среди многих: сироты угодны богу, а просить за меня никого не нашлось и не найдётся. Нарядили и пустили в священный хоровод.

Какая из дев выпадет из коловерти самой первой - та пойдёт в уплату Высокому, - говорил тем временем Джиз. - А оставшаяся в одиночестве - лучшая невеста. Вот я как раз и остался.

- Ты себя, что ли, ею считал? - удивилась она.

- В десять лет не очень-то в такое вникаешь, если за общинными гусями ходишь с хворостиной, - ответил он. - Голым меня никто не видел, кроме повитухи, даже матушка, умершая моими родами. А повитуха была ведьма из тех, кто и на костре соврёт. Словом, повенчали нас, отвели на ложе, задрал жених мою сорочку до самого горла, изготовился - и узрел диво. Раз в пять длиннее девичьего похотника.

Меня в той же свадебной пристройке и на тех же брачных снопах спалить хотели, да не судьба была. Выломал доску - руки у меня были не девчоночьи - и утёк.

От горы к горе, от села к селу, от деревни к деревне, потом степи кругом пошли. Где крал, где бог посылал. Сменил юбку на штаны, а то удивлялись, с чего это девка одна бродит-кочует. Лет двадцать назад, если со счёту не сбился, попал на передовые дозоры онгров.

- Пленник теперь? Раб? - спросила девушка с сочувствием.

- Не совсем. Здесь таких, как я, не любят, но сильно побаиваются. Жрец их, варашло, считается ни мужчина, ни женщина. А знахарь - тот же колдун. Я, правда, только учусь.

- Джиз, как думаешь, что со мной будет?

Он с готовностью ответил:

- Никто не скажет. Невольники говорят новым хозяевам - бесноватая ты была по молодости. Не хотела принять свою исконную долю.

Когда Алка поправилась настолько, что стала сама добираться до котла с едой и зловонной кадки, Джизелла стал подходить реже. Но однажды они со знахарем явились к ней оба.

- Слушай, Альги, чего Берток хочет. Ты своё дело сделала нечисто - кисть от запястья отсекла только наполовину. Гниёт теперь, и зараза тронулась выше. Надо резать. Дурмана на всё не хватит, вот Вираг, молодой вождь, и говорит: позови чужую варашли, её голос услышать хочу.

- Я не ворожея, - воспротивилась Алка.

- Кто ж ещё? - усмехнулся Джиз. - Иди лучше добром - лиха не будет.

Её подняли с пола и повели в соседнюю комнату.

Здесь был лишь один человек - распростертый на подобии узкого стола и привязанный. Рядом на особом табурете покоилось нечто, сильно напоминающее орудия пыток.

Алка посмотрела туда с ужасом - предводитель осады и штурма, тот, кто велел поджечь ворота крепости и собирался вырезать жителей. Но перед ней был совсем юноша, смуглокожий, светловолосый, нагой по пояс. Правая рука, в лиловых пятнах гангрены, была устроена отдельно, на чём-то вроде козел, серые глаза бессмысленно глядят в потолок.

- Леч а фейебен эс енекелни хельезираж, - велел Берток и взял в руку нож.

- Становись ближе к изголовью, так, чтобы воин тебя видел, и говори свои заклинания, - перевёл Джаз.

- Не смогу. Не сумею, - простонала она.

- Подлезть под его саблю сумела? - ответил Джиз. - Рубиться вместе с воинами не побоялась? Читай что помнишь. Ему всё одно.

Альгерда помнила отрывки из сладостных баллад, грациозных лэ и вирелей, рондо и триолетов. Но перед лицом этого до странности беззащитного мальчика всё пропало.

И оттого Алка начала затверженное с младых волос, обмусоленное, бессмертное:

"Мой дядя самых честных правил..."

Джизелла плотно взял голову вождя обеими ладонями, зажал в тиски. Откуда-то во рту Вирага появилась липовая деревяшка - стиснуть в зубах вместе с болью. Девушка скандировала про воспитание Евгения, про мосьё аббата и дней минувших анекдоты, пока нож с омерзительным звуком отделял гниющую плоть от живой и кровоточащей. Менялись местами и отлетали в никуда целые строфы; брусничная вода без вреда для пьющего стекала по суровой ткани, сон Татьяны невольно попадал в ритм визжащих зубьев, что пилили кость. Целый мир успел пролистать себя, когда лекарь отбросил зловонный шмат мяса в стоящий внизу горшок и начал зашивать культю.

- Свободна, - Джиз подхватил горшок и охапку бурого тряпья. - До своего ложа доберёшься? А то иди со мной, продышишься на открытом месте.

Ноги у неё стали как из тряпки, и хорошо, что лестница, ведущая из подвала, оказалась недлинной. Альгерде понадобилось упереться рукой в косяк, чтобы выстоять, пока Джизелла выбрасывал окровавленные лохмотья в огонь, а горшок...

Горшок он долил водой и воткнул прямо в уголья.

Костры горели здесь повсеместно. Враги убрали наполовину сгоревший палисад и сняли ворота. Степняки расположились основательно: везде кибитки или шатры, отовсюду запах печёного мяса, женский говор, смех ребятишек и звон молота о наковальню.

- Кочевье, - объяснил подошедший Джиз.

- А наши где?

- Кого за ворота сволокли и сожгли рядом с нашими убитыми, а кто, как и прежде, на стенах, - он кивнул туда.

Горсточка полузнакомых ей людей потихоньку возилась на самом верху - должно быть, им принесли горячее и позволили немного отдохнуть.

Рвота внезапно подступила девушке к самому горлу.

- Джиз, ты зачем кипятишь... вот это?

Он глянул ей в глаза - почти вровень:

- Кости сохранят для Вирага, чтобы ему быть похороненным в целости. На том свете быть с обеими руками. Варево выльют в курган, чтобы часть юного вождя стала рядом с погибшим отцом и его народом.

Расхохотался внезапно:

- Ну, ты и впрямь отмеченная богами. Надо же - такое себе вообразить! И не людоеды онгры, и больным мясом отравиться можно. А вот свежатины не желаешь?

И что самое противное - она пожелала. Давясь от мерзости содеянного, обжигаясь от наслаждения, она рвала кусками полусырую, дивно пахучую баранину и глотала, обливая перёд куртки расплавленным жиром.

В том, как человек умеет приспособиться к обстоятельствам, есть нечто преступное.

Так думала Альги, когда ей в конце концов указали место в одной из кожаных палаток, за очагом. Справа от огня было место друга Джизеллы, скорняка и портного по имени Джанкси, слева - его самого.

Уйти отсюда казалось легко - никто не сторожил девушку. Уйти было невозможно - вплоть до самой воды кишел народ, как ни удивительно - обеих мастей, паслись лошади; их было столько же, сколько двуногих. Да и через воду плыть - заметят, вернут. Если до того у самой дух не зайдётся в холодной воде - со дна били ледяные ключи.

Со скуки она занималась обыкновенным женским делом: чинила одежду, мыла горшки и плошки, вытрясала меховые и войлочные подстилки, прожаривала над костром от насекомых. Готовить ей не позволялось - у мужчин выходило куда вкуснее.

- Здесь не очень много ваших, - сказала как-то Альги.

Джизелла ответил:

- Народ ушёл дальше. Остались те, кому поручено задержать хенну. Ты думаешь, так легко сорвать союз онгрских племён с их Великого Круга? Народ хенну сильнее, их тьма, и они двигаются по пятам.

Слова ушли - осталась мелодия. Вечерами люди садились вокруг одного из больших костров, слушали игру на некоем подобии лютни - бычья кишка на коробе, как называла это девушка, - и гнусавое пение здешнего барда.

Однажды в шатёр явилось четверо важных особ, разодетых как бойцовые петухи: поток перьев ниспадал с круглых шапочек, расшитые халаты почти скрывались под латами западного дела, шаровары были заправлены в сапоги такой мягкой и красивой кожи, что Альгерда устыдилась своих латаных опорок. Обитатели поднялись с места все трое и привычно повалились ничком. Один из знатных поднял Альги, заговорил солидным голосом.

Высказавшись, гости чуть поклонились и отступили назад.

- Это друзья покойного батюшки Вирага и ходят у него самого под началом, - ответил Джизелла, тоже вставая на ноги. - Сам Вираг обязан своей честью держать эти стены от имени кагана каганов племени онгр. Девушка Ильдико, "Сражённая стрелой", - это они тебя так назвали - лишила юного кагана правой руки. Она же и вылечила его своим белым колдовством, но рука с того не отросла. Теперь её долг, долг благородного рождения - заменить ему десницу, ибо властитель не имеет права быть увечным. Словом, они тебя сватают.

- Послушай, это даже не смешно, - ответила ему воскресшая Алка. - Быть рабой и подстилкой у дикаря, терпеть домогательства, ещё и личико прикрывать концом чалмы, как ваши бабы делают? Да я умру лучше.

- Умрёшь, - с напором ответил Джиз. - Позорной и недостойной смертью. За тобой числится долг, а наш народ такого не терпит. Была бы ты простой девчонкой - без затей приняли бы в круг. Но твоя семья держала эти стены. И сама ты - воин.

- Я даже не умею драться как следует.

- Оно и видно, - сказал трансвестит с юмором. - Лишила бы парня головы - все твои беды побоку. Вместе с подставкой для шлема. А теперь - и с тем, на чём мы с Джанси обмоты носим.

Разумеется, Альгерда согласилась. Или то была уже Ильдико?

Женщины - целая стая бестолково кудахчущих куриц - перевернули их палатку вверх дном, принесли и расстелили дорогой ковёр. Поставили бронзовый кувшин и глубокую миску, раздели Ильдико донага и в первый раз за время плена как следует оттёрли от грязи шершавыми влажными тряпками. С великим трудом расчесали косу, натёрли жиром, чтобы пряди лучше скользили, переплели широкими газовыми шарфами так, что натуральный каштановый цвет весь оказался внутри. Нарядили в женское - голубая атласная рубаха, шаровары, алый с золотом парчовый халат. Обули в красные сапоги. Поверх всего накинули фату.

И вручили "названым отцам".

- Ты не бойся - обряд здесь короткий. Говорить ничего не надо, сватья всё скажут и куда надо надавят, в смысле встать-сесть. Кормиться с церемонией тоже, за жениха с невестой гости кушают, - скороговоркой наставлял её Джиз. - Первая ночь - ну, ты, я думаю, не забыла в плену, как это бывает с мужчиной.

Алке было меньше двадцати, когда её унесло в этот сволочной мир, и родители воспитывали девушку в строгости. Альгерду, невзирая на немалые для знатной девицы лета, боготворили все, но ей самой отчего-то не приходило в голову разменять золотой на медные гроши.

- Джиз, - прошептала она сквозь покров, - я думала, ваше племя ценит, когда невеста бережёт себя для суженого. У нас так.

- Вот ведь шатан, - процедил он, - погоди.

Вокруг неё, слепой и почти оглохшей, закружились, зашелестели голоса. Тарабарщина достигла пика - и сорвалась вниз.