Читаем Река Твоей Души онлайн бесплатно
Река Твоей Души
Эта книга рассказов, миниатюр и еще одной пьесы переводилась с грузинского в 2000-2007 годах самим автором, и еще прекрасными переводчиками: Майи Бирюковой и Ириной Зурабашвили, а потом редактировалась в интернет-пространстве такими отличными и любимыми писателями и редакторами, какими являются: Лара Галль, Анастасия Галицкая, Елена Никитина, Анна Болкисева и еще некоторые… за что автор беспредельно благодарен им!.. Автор уверен, что этот сборник о том, о чем он уже написал так: "Литературный текст – это колокол. Мы читаем текст – из колокола раздается звон. Мы закончили читать – а в колоколе остался звучание: гуденье после звона. И я уверен – без такого гуденья литературный текст никак ни существует, и несмотря на то, знает ли автор об этом или нет…"
ПриключенияСуггестивные пласты
Литературный текст – это колокол.
Мы читаем текст – из колокола раздается звон.
Мы закончили читать – а в колоколе остался звучание: гуденье после звонка.
И я уверень – без такого гуденья литературный текст никак ни существует, и несмотря на то, знает ли автор об этом или нет…
Стиль, который помнит твоих любимых писателей…
Я, когда учился в университете, тоже легко впитывал чужой стиль.
Ужасно нравился мне тогда Акутагава – он большой мастер, и до сих пор нравится мне. По нраву еще Джеймс Джойс, Реваз Инанишвили, и, Конечно, Борхес… Я писал и знал, что подражал этим мастерам. Да и еще Хемингуэю тоже…
Все говорили мне, что это графомания и добром не кончится.
А я упорный – и все же по-своему…
А там – в университетском кружке молодых писателей славились другие "писатели", со своим "оригинальным стилем", которые с высоты смотрели на некоего подражателя в моем лице.
Я не обращал на них никакого внимания…
Так прошло пять или семь лет, я продолжал писать по-своему, но в один прекрасный день я заметил, что «мои мастера», после своих уроков уступили мне дорогу!
Вы понимаете ли, что это для меня значило?
Я все же добился того, чего добивался – у меня появился свой стиль, стиль, который помнил стили моих любимых писателей. Я их уже перечислил выше.
Стоит упомянуть еще Антона Павловича Чехова с его изысканным стилем, пьесы которого я переписывал на свой лад, чтобы кое-что узнать об относительности сюжетной линии, характеров героев…
Но к тому времени те писатели, "со своим стилем", из университета все они покинули писательское поприще или продолжали писать свою бессмыслицу, заумь, так сказать…
Не из-за гордыни я рассказал эту историю, а для того, что вы должны сами найти свой стиль, а для этого – не слушайте никого на белом свете, а только самих себя. Читайте больше, и, если хочется, подражайте – тоже не страшно (если моя история вас убедила). И пишите всегда, пишите, не думая о своем стиле, и в один прекрасный день вы тоже поймете, что у вас уже есть свой стиль – стиль, который помнит ваших любимых писателей…
А то вершин не будет…
Я раньше очень нервничал, когда останавливался и не мог написать даже несколько строк, но потом понял, что творческий кризис – это одно из составляющих моей работы как писателя. Эта бездна, падать в нее обязательно, а то вершин не будет…
Во время таких кризисов я сразу переключаюсь на то, что я больше всего люблю на свете – к горам, к людям, связанным с горами.
И я всем советую подумать во время такого кризиса, что без пропастей не бывают вершин!
Про шапку "Тушури"!
Эх, мой дорогой друг, я с вами согласен сразу…
Да уж, я же не-респектабельный и прекрасно умею срамить себя своими поведением:
1. Относиться к другим без должных церемоний.
2. Распевать по вечерам песни и не-цензурные баллады.
3. Обращаться к другим слишком фамильярно и ссориться из-за пустяков.
4. А затем я могу помириться даже без обычных в таком случае слов извинения…
А подобное предосудительное отсутствие достоинства лишь показывает, что, хотя внешне я выгляжу как Гусар или там Князь, сердце у меня как у одинокого компьютерщика…
И вот горе мне, что я пока еще никак ни-ни-ни знаю:
Стану ли я когда-нибудь респектабельным?
Стану ли я когда-нибудь и отважным, и верным долгу, и умным, и остроумным, и даже впечатлительным!
Вот какая беда!
Именно в таких неприятных и грустных раздумьях хожу я весь день, а к вечеру я сказал этому негодяю Михо: "Ну, ты только погоди, сволочь эдакой, щаз покажу я тебе кузькину мать!"
И пошёл я этнографический, а вернее туристический магазин – под оперой и купил я там чёрную шапку "ТУШУРИ".
На протяжении веков у нас сперва эту шапку надевали на голову, а сверху металлический шлем. И во время боя эта маленькая шапка тоже сохраняла и голову, и ум, и разум воина от всех ударов по шлему.
Ну и дальше эти шапки остались и их надевают мужчины не только Кахетии (это именно тот край, где выращивают виноград и откуда я родом), а по всей Грузии.
До сих пор сохраняет ли шапка "Тушури" голову человека от дружественных ударов, я пока не знаю, но как узнаю, сразу вам сообщу, мой дорогой друг.
Дворец на небе
Первый раз меня расстреливал директор нашей школы, который совместно учителем устроил нас, учеников третего класса на плаце перед школы и спрашивал – кто разбыл мячом окно нашего класса, и когда никто не признался, он приказал расстрелят каждую вторую, а я был четвертым…
После этого, меня несколько раз и расстреливали, и на виселицу отпускали…
А что я говорил? – спрашиваете вы…
Да, ничего я не говорил, просто повторял:
Или же по другому:
Вот я вчера ночью видел сон – на небе был какой-то готический дворец все из красного кирпича, снимали там фильм какой-то, и нас, артистов поднимали там с помощью хитрыми такими веревками, чтоб мы сыграли наши сцены на уровне первого этажа этого дворца…
А я не боялся, – высоту и во сне люблю, оказывается…
Нет, боялся, но это потому, что я не помнил, что я там должен играть, и не помнил никаких слов из сцен – черт, какой я бездарь все-таки, а?..
Глазами искал режиссера, но его не было там – ни на земле, ни на небе…
И когда я проснулся, только тогда удивился – а как же на небе стоял тот дворец? Ни на чем стоял, сам по себе…
И как же я так умудрился проснуться на самом интересном месте, – так и не узнал, мог бы тот дворец туда-сюда летать?
А что это значит, думаю… но я ведь не знаю, как тут надо думать-то…
Мне кажется, что меня опять-таки повесят, и пока повесят, я повторю свой любимые: или вышеприведенное стихотворение, или же этот шедевр Роберта Бернса:
"Аня, спасибо тебе большое, дорогая!
Одобряла ли ты эту миниатюру (к чему я очень рад!), не одобряла ли, для меня все-равно так:
Ты у нас классная!
Ань, а ведь мы с тобой и еще некоторыми через одну веревку к вершину идем, вместе. И не думай снять эту веревку – пиши, живи и чтоб ты смеялся всегда, даже если ты идешь на виселицу – а то дворец на небе уплывет…
Кстати, вот и концовка этой миниатюры, а ты говорила, что незавершенная…
Старый рыбак
Недавно у меня было странное чувство: как будто в своем собственном городе и даже в стране я эмигрант, который уже отлично изучил язык туземцев, но ещё не может понять людей и их поведение…
И мне вспомнился Тбилиси восьмидесятых – совершенно другой. В тогдашнем городе помню я великолепную выставку художника Омара Дурмишидзе.
А особенно запечатлилось в памяти полотно под названием "Старый рыбак".
Старый рыбак сидит на тротуаре темной улицы; перед ним ящик. Он поместил рыбу на этом ящике и выглядит совершенно безнадежным и одиноким. Он сидит так удивительно, что складки его рубашки и морщины имеют одну и ту же форму.
А когда подходишь ближе, вдруг обнаруживаешь маленькие искорки надежды в его глазах – может быть, ты купишь его рыбу?
Если отойдешь от картины подальше и посмотришь, уже не увидишь те белые искорки – и ты тоже не купил ту рыбу.
Подойдешь к старому рыбаку опять – увидишь кусочек надежды в его глазах, а когда отступишь от него – искорки исчезают.
Можно подумать, что это – просто иллюзия, но сколько раз ты не попытался бы, столько раз и получишь тот же результат.
Мне тогда было двадцать лет, и я ходил смотреть на это полотно чуть ли не каждый день.
Я помню ту картину так отчётливо, что могу опять увидеть старика, то есть, могу представить себе, досконально восстановить его в памяти.
Я не просто смотрю, но также чувствую, что это же я сам, тот рыбак, смотрящий на Вас из рисунка с маленькими искорками надежды в глазах – а может быть кто-нибудь купит мою рыбу?
Внезапный Портрет Мастера
(Плач по смерти Реваза Инанишвили*)
– Он большой, слишком большой. Его масштабные персонажи могут сотрясти мир, – сказал мне задумчиво и после паузы добавил: "Но обычный человек не такой"…
– И как насчет Вас? – я спросил.
– А я – маленький. Усталый, и даже не могу ходить без своей палки. Как видишь, сижу я здесь, под сенью этого старого дуба, и не хочу высоко глядеть, пальцем в небо попасть. Я только пристально смотрю вниз, наблюдаю муравьев, которые гораздо более тяжелый груз несут, чем сами они, – и он умолк, может быть, ожидал моего ответа.
– Я не хочу быть большим, как тот… И считайте меня, пожалуйста, вот одним из этих муравьев, – ответил я.
И так он улыбнулся, как только он умел и никто другой – просительно, но с неподвижной грустью в глазах, и свою правдивую правую руку мне на голову положил.
Затем с помощью своей палки начал подниматься.
Вставал он очень медленно.
Встал на ноги, встал…
Так и ушёл – опираясь на палку.
Ушел, ушел…
И исчез.
Великолепным был он человеком.
– Я пишу только когда моя душа жаждет молитвы, – так он говорил…
А ты, крохобор, не не побоись его простоты, не называй "деревенским писателем".
В его деревне помещается целая страна или, если хочешь, целый мир…
Но знаю я: для тебя необходимо, чтобы сначала в Европе или где-то там назвали его великим писателем, как назвали художника Нико Пиросманашвили, а уж потом и ты заплачешь – мол, гениальнейшим был он писателем…
Это же крокодиловы слезы – говорят, так крокодилы плачут, когда уже съедят кого-то.
-–
