Читаем o 821465f126f17ac5 онлайн бесплатно

Вот три самых главных вещи, которые я усвоила за все двадцать два

года своей жизни:

1) Никогда не подтирайся ядовитым плющом.

2) Люди похожи на муравьев: лишь несколько из них управляют

остальными. И большинство в итоге оказывается раздавленным.

3) Не существует никаких счастливых концов, есть только

небольшие перерывы в повседневном ходе жизни.

Из всех трех лишь последнее вам следует запомнить хорошенько.

- Это глупо, – произносит Тэк. – Нам не следует этого делать.

Я не утруждаю себя ответом. В любом случае, он прав. Это и вправду

глупо, и мы действительно не должны этого делать. Но мы делаем.

- Если что-то пойдет не так, мы сворачиваем операцию. – Говорит Тэк.

– Я имею в виду любую мелочь. Я не собираюсь пропускать

Рождество из-за этого дерьма.

«Рождество» – это кодовое название следующей большой миссии. До

сих пор до нас доходили только слухи о ней. Мы не знаем ни места, ни

времени ее проведения, в курсе лишь, что она состоится.

Я ощущаю внезапный приступ тошноты – как она подкатывает к горлу

– и шумно сглатываю.

- Все будет в порядке, – отвечаю я, хотя, конечно, не могу этого знать.

То же самое я говорила о переселении в этом году. Никто не умрет, повторяла я снова и снова, как молитву.

Думаю, Господь не слушал меня.

- Границы охраняются, – замечаю я, прекрасно зная, что Тэк и сам

видит впереди крепкую цементную стену, потемневшую от дождя, и

контрольно-пропускные пункты. Он отпускает тормоза. Наш фургон

напоминает мне старика: медлительного, сотрясающегося от кашля.

Ему требуется вечность, чтобы завестись, но пока он в состоянии это

сделать, мы используем его.

- Мы могли бы уже быть на полпути к Канаде, – говорит Тэк, явно

преувеличивая. Он всегда так делает, если расстроен. Тэк не

любитель усложнять. Обычно он говорит то, что у него на уме, только

если действительно так думает.

Это одна из черт, которые я люблю в нем.

Мы без труда пересекаем границу. Прожив восемь лет в Дебрях, и

четыре года из них активно работая на Сопротивление, я выяснила,

что половина государственной охраны – всего лишь показуха.

Большое песенное и танцевальное шоу, театральное представление,

чтобы строить маленьких муравьишек в ряд – запуганных, склонивших

головы к земле. Половина охранников плохо натренирована. Половина

стен не патрулируется. Но важна картинка, образ, создающие

впечатление постоянного надзора и ограничения.

Страх управляет муравьями.

Тэк молчит весь путь, который мы проезжаем по шоссе Уэст Сайд; на

дороге ни автомобиля. Река и небо одинакового синевато-серого

цвета, а дождь стеной хлещет по шоссе. Набухшие от воды тучи висят

так же низко, как и в тот день, когда я пересекла Границу.

Когда я нашла ее.

Я до сих пор не могу произносить ее имя.

Я тоже была муравьем когда-то. Давно, в прошлой жизни, когда у меня

было другое имя, когда единственным моим шрамом был маленький

излом на моем животе – после удаления аппендикса.

Я до сих пор помню свой старый дом: тонкие занавески, пахнувшие

гардениями и пластмассой; забрызганный содовой ковер, который мы

ежедневно чистили пылесосом; тишину, тяжелую, как рука. Мой отец

любил тишину. Шум вызывал жужжащий звук у него в голове: похожий

на рой пчел, однажды он сказал мне об этом. Чем громче становилось

жужжание, тем труднее ему становилось думать. Чем труднее ему

становилось думать, тем злее становился он сам. До тех пор, пока он

не разрушал, не разламывал, не разбивал этот звук своим кулаком; до

тех пор, пока не возвращалась тишина.

Мы были водоворотом, постоянно циркулирующим вокруг него,

пытающимся поглотить шум, чтобы он не возвращался.

Я чуть было не утонула в том доме.

- Рэйвен?

Я поворачиваюсь к Тэку, осознав, что он пытается привлечь мое

внимание.

- Что? – интересуюсь я, слишком резко.

- Здесь?

Тэк притормаживает у автостоянки на Двадцать четвертой улице,

практически пустой, за исключением парочки машин. На ней

выстроились в ряд одинаковые дома, холодные и непоколебимые, как

часовой на посту; ставни закрыты от дождя: целая улица подъездов из

темно-красного кирпича, покрытых пятнами от птичьего помета.

- Мы рано, – говорит он.

- У нее семь часов фору, – отвечаю я.

- И все же, пешком… – Тэк пожимает плечами.

- Значит, подождем. Сверни влево на Девятнадцатую. Я хочу

осмотреться.

Северо-Восточный медицинский – клиника, в которой Джулиану

Файнмэну назначено умереть – находится на Восемнадцатой улице;

благодаря радио мы в курсе этой маленькой детали. К моему

удивлению, представителей прессы здесь не так уж много. Опять же,

они могли уже пройти внутрь, чтобы подобрать наилучший ракурс для

своих снимков. Тэк дважды огибает квартал – этого достаточно, чтобы

не вызвать подозрения и при этом успеть обсудить наш план. Он

помогает мне продумать все до конца, затем паркуется и ждет, пока я

пешком исследую периметр, пристально разглядывая входы и выходы;

проверяю близлежащие здания, потенциальные ловушки, тупики и

укрытия.

Мне приходится несколько раз останавливаться, чтобы отдышаться и

перебороть тошноту.

- Нашла место для обхода? – спрашивает Тэк, когда я забираюсь в

фургон.

Я киваю. Тэк осторожно трогается с места, вливаясь в почти

отсутствующий поток машин. Еще одно качество, за которое я ценю

его: осторожность. Даже щепетильность, порой. Но в остальное время

Тэк ведет себя раскованно, свободно – его легко рассмешить,он

всегда полон сумасшедших идей. Почти никто не знает эту его сторону.

То, как сбивчива его речь, когда он взволнован. То, как он произносит

«люблю», снова и снова.

Люблю. Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Ты –

любовь всей моей жизни.

Мы храним это в секрете, глубоко внутри. Это то, что в обычных

городах теряется первым, еще до прохождения Процедуры. Все эти

раны и странности, эти осколки, которые мы носим в себе – как

уродливые подарки – в ожидании того, кто был бы им рад.

Люблю. Мне все еще трудно произносить это слово, даже когда мы

наедине, даже спустя все это время. Мы создали свой язык, язык

прикосновений – когда мы прижимаемся друг к другу или касаемся

носами, целуясь. В эти моменты я зову его по имени – его

настоящему имени имени, которое дарит ощущение солнца, и

солнечного света, поднимающего туман высоко над деревьями, и

тумана, что устремляется ввысь, к небу.

Его тайное имя, которое принадлежит лишь мне и ему, лишь нам

двоим.

Майкл.

Говорила ли я ей когда-нибудь, что люблю ее?

Не знаю.

Не могу вспомнить.

Я думаю об этом каждый день.

Прости меня.

Тошнота теперь постоянна. Она подкатывает к горлу, когда я думаю о

ней; кислота поднимается от желудка, обжигая мне горло.

- Притормози, – прошу я Тэка.

Меня выворачивает позади автомобиля, который, судя по его

внешнему виду, уже давно не на ходу. Рядом – небольшая аптека, ее

голубой потрепанный навес пропитывает дождь. Темнеет

вертикальная неоновая вывеска, гласящая «Консультации и

диагностика», но маленький оранжевый знак все еще висит над

заржавевшей дверью: «Открыто». Секунду я размышляю над тем,

чтобы войти, выдумать какую-то историю, дабы достать еще один тест.

Просто, чтобы быть уверенной. Но это слишком рискованно, а я

должна сосредоточиться на Лине.

Я укрываюсь от дождя курткой и бегу обратно к фургону, чувствуя, что

мне полегчало.

Сточные канавы полны мусора, поток воды несет с собой обрывки

бумаги и одноразовые стаканчики прямо в канализацию. Я ненавижу

город. Жаль, что я не могу быть сейчас вместе с остальными, там, на

складе – упаковывать вещи, пересчитывать людей, измерять припасы.

Я хотела бы находиться где угодно, честное слово – пробираться

сквозь постоянно меняющиеся, вечно растущие Дебри; даже бороться

со Стервятниками.

Где угодно – лишь бы не в этом городе, с его серыми

возвышающимися зданиями и бухтами, подпирающими небеса.

Не здесь, где все мы похожи на муравьев.

В фургоне пахнет плесенью, табаком и, странно, немножко

арахисовым маслом. Я открываю окно.

- Что это с тобой? – интересуется Тэк.

- Плохо стало. – Я смотрю прямо перед собой, надеясь, что он не

станет больше задавать вопросов. Меня тошнит по утрам уже две

недели. Поначалу я думала, что это из-за стресса – Лина попала в

плен – и все пошло наперекосяк. Ожидание. Наблюдение. Надежда,

что ей удастся выбраться.

Терпение никогда не было моей сильной стороной.

- Ты выглядишь нездоровой, – говорит Тэк. И добавляет: - Что

происходит, Рэйвен? Ты..?

- Я в порядке. Просто сорвала к чертям желудок. Чертово вяленое

мясо.

Тэк слегка расслабляется. Он перестает сжимать руль так, что

костяшки его пальцев белеют, и напряжение на его лице пропадает. На

меня накатывает чувство вины, гораздо худшее, нежели очередной

приступ тошноты. Ложь – это защита, сродни иглам дикобраза или

когтям медведя. Жизнь в Дебрях сделала меня первоклассной

лгуньей. Но я не люблю врать Тэку.

Он практически единственный, кто у меня остался.

- Она твоя?

Такими были первые слова Тэка, адресованные мне. Я до сих пор

помню, каким он был тогда: еще более тощий, чем сейчас. С

большими руками. Два кольца в носу. Глаза полузакрыты, но

настороже – как у ящерицы; волосы ниспадают на переносицу.

Сидящий в углу изолятора: руки и ноги связаны, а лицо покрыто

укусами комаров, испещрено кровоточащими царапинами.

Я провела в Дебрях всего месяц. Мне повезло, и я нашла хоумстид

примерно через шесть часов после того, как покинула Ярмут. По

правде сказать, мне повезло дважды. Спустя неделю хоумстид

переместился на юг Рочестера, в Нью-Хэмпшир. Слухи о Рейде на

Дебри заставили всех понервничать. Я успела как раз вовремя.

Я должна была. Блу была едва жива, и я понятия не имела, как

прокормить ее. Я бежала в панике, не разбирая пути, пытаясь

спрятаться, скрыться – без припасов, ничего не зная и даже не

надеясь выжить. Моя обувь была тесной и оставляла кровавые

волдыри размером с четвертак всего после нескольких часов ходьбы.

Я не умела ориентироваться на местности. Я не следила за тем, куда

иду. Ощутив жажду, я не смела остановиться у ручья, чтобы попить,

потому что боялась, что заболею.

Идиотка. Если бы я не набрела тогда на хоумстид, я бы погибла. И она

вместе со мной.

Малышка Блу.

С самого детства я не верила в Бога: еще с тех пор, когда увидела, как

отец, схватив маму за волосы, с силой ударил ее лицом о кухонный

стол. Я помнила ярко-красные брызги крови на линолеуме и то, как

один из маминых зубов, белый и сияющий, заскользил по полу, точно

игральная кость. Уже тогда я знала: никто не присматривает за нами

сверху.

Но в свою первую ночь в Дебрях – когда лес распахнулся, словно

пасть, и я увидела неясные очертания огней в темноте, маленький

ореол их сияния среди стены дождя, и услышала добрый голос

Грэндма, укутывавшей одеялом мои плечи; когда Мари, которая

только что во второй раз родила мертворожденного ребенка, взяла

Блу на руки и приложила ее к груди, и тихо плакала, кормя ее; и я

знала, что мы обе спасены – в тот момент мне показалось, что я, всего

на секунду, поверила в Бога.

- Мне нельзя с тобой разговаривать, – ответила я Тэку. Хотя тогда я

еще не знала его имени. У него не было имени, не было группы или

хоумстида; он был сам по себе. Мы звали его Вор.

Он засмеялся: - Нельзя, да? А что насчет всех этих россказней про

свободу по ту сторону границ?

- Ты Стервятник, – выпалила я, хотя слабо понимала, что это означает.

До сих пор я не видела ни одного, хвала Небесам, и не увижу еще года

два во время перехода, когда половину нашей группы уничтожили. – У

меня нет желания разговаривать с тобой.

Он поморщился.

- Я не Стервятник, – он поднял подбородок и посмотрел на меня. Тогда

до меня впервые дошло, что мы с ним, должно быть, одного возраста.

Из его внешнего вида и из-за манеры вести себя, я сделала вывод, что

Вор старше меня. – Я не никто.

- Ты вор, – сказала я, глядя в сторону. Всего месяц жизни в Дебрях – а

я даже не начала избавляться от страха перед ними. Парнями.

Он пожал плечами: - Я выживающий.

- Ты крал у нас еду, – говорю я просто. «Все подумали на меня» – эти

слова я оставляю при себе. – Так что, по моему мнению, ты

Стервятник.

На протяжении последних нескольких недель хоумстидеры стали

замечать недостачу в наших запасах, отсутствие пойманной добычи в

наших силках и странное опустошение за ночь одного-двух кувшинов

чистой воды. Напряжение среди нас росло, и я первой попала под

подозрение. В конце концов, я была новичком. Никто не знал, кто я и

откуда пришла, и что собой представляю, а кражи начались вскоре

после того, как мы с Блу присоединились к группе.

Поэтому Грэй – парень, который был кем-то вроде предводителя –

втайне стал следить за нами. Проснувшись посреди ночи, он обошел

все ловушки и силки, проверил склад и убедился, что все хоумстидеры

находятся у себя. На второй день таких обходов он поймал Тэка, когда

тот вытаскивал кролика из одной нашей ловушки. Когда он крал. Тэк

чуть было не пырнул Грэя ножом, пытаясь сбежать. Но он

промахнулся, и лишь порезал тому плечо. Грэю удалось схватить Тэка,

прижав его к земле – и с тех пор он находился у нас в плену. Мы не раз

спорили о том, как нам следует с ним поступить.

- Добро пожаловать в мир свободы, – Тэк плюет на пол справа от себя.

– Каждый имеет свое мнение.

Я вновь отвлекаюсь на Блу. Грэндма посоветовала мне не слишком

привязываться к ней. «Большинство из них не выживают в дикой

местности, – сказала она». Но я уже привязалась – в ту самую

секунду, когда нашла ее, когда ощутила ускользающий ритм ее

сердцебиения. Я знала, что она моя – и моей обязанностью было

оберегать ее.

Поначалу Блу плохо брала грудь, но по прошествии двух недель она

наконец стала нормально есть и постепенно набирать вес. Когда Мари

убаюкивала ее, я садилась рядом с ними и приобнимала Блу, как

будто бы могла чем-то помочь. Словно я поддерживала в ней жизнь,

вливая ее через кончики своих пальцев в вены и сердце малышки. Я

всюду брала ее с собой. Грэндма дала мне старый рюкзачок для

ношения младенцев – выцветший, блеклый, застиранный – и я могла

носить ее у себя на груди, помогая другим во время обходов.

Но потом она вновь простужалась. Блу часто ворочалась и не спала

дольше пятнадцати минут за раз. У нее постоянно закладывало носик,

и на следующий день температура поднималась так высоко, что я

ощущала жар ее тела, даже держа руку на расстоянии шести дюймов

от ее грудной клетки. Она прекратила принимать молоко и плакала

целыми часами. Все твердили мне, что это всего лишь простуда, и она

скоро оклемается.

Уже три дня я находилась в состоянии жуткой усталости. Впервые в

своей жизни я была настолько измотана. По ночам я не спала, тихо

напевая и укачивая ее даже тогда, когда она пыталась отпихнуть меня.

Я сбивала ее жар с помощью мокрых тряпок. Нам следовало – обеим

– перебраться в изолятор. Тэк находился там же, временно, пока

остальные хоумстидеры в главном помещении обсуждали его

дальнейшую судьбу: отпустить его, поверив на слово, или же наказать

за содеянное – даже убить.

Законы Дебрей так же суровы и жестоки, как и те, что действуют по ту

сторону ограды.

Тэк наблюдал за мной, пока я склонилась над Блу, успокаивающе

шепча и вытирая пот с ее лба. Она перестала плакать, просто лежала,

полузакрыв глаза и едва шевелясь, когда я касалась ее. Дыхание ее

было прерывистым и поверхностным.

- Это РСВ, – вдруг заговаривает Тэк. – Ей нужны лекарства.

- Ты что, доктор? – огрызнулась я. Я была напугана. Если бы она