Читаем Речные рассказы онлайн бесплатно

С западного склона Уральского хребта вырывается маленькая, прозрачная речка. Она пробивает каменные гряды, струится меж гранитных ущелий, бурлит, кружит и, принимая горные и таежные притоки, наливается силой и стремительно течет через степи и леса.

Река злая и своенравная. Впадает она в величавую и могучую Каму и, не желая смешивать свои белые воды с камскими, прижимается к левому берегу, оттесняя темные воды Камы к правому. И назвали реку Светлой, видимо, за цвет воды. По Светлой спускались небольшие караваны с нефтью, добытой в недрах «Второго Баку». Водили баржи мелкие буксировщики. Мощные нефтевозы сюда не заходили, потому что, кроме буйного нрава, Светлая отличалась еще и мелководьем.

Однажды, — это было в навигацию второго года послевоенной сталинской пятилетки, — один из капитанов отважился взять воз вдвое больше, чем водили обычно. Светлая покарала смельчака. Пароход потерял управление, запутался в извилинах реки, и стремительное течение унесло стальную баржу, ударило ее о Каменный яр и выбросило на берег.

На берегу долго лежала одна половина изуродованной металлической баржи. Песок и зелень вокруг нее почернели от нефти, а у кромки берега плескалась жирная и радужная пленка воды.

Потом и эту половину баржи увели, и на берегу осталось только черное пятно. Оно служило как бы грозным предостережением всем судоводителям, напоминая о гордом и мстительном нраве Светлой, не терпящей своеволия людей.

Когда караваны проходили мимо Каменного яра днем, речники невольно оглядывались и подолгу смотрели на этот след тяжелой аварии.

Раз в неделю мимо Каменного яра проплывал коричневый трехсотсильный нефтевоз с черной трубой, ведя на буксире одну большую или две маленькие баржи. На капитанский мостик выходил невысокий, узкий в плечах человек и тоже смотрел на черное пятно. Улыбаясь, он окидывал взглядом речную даль, и выражение его ясного лица как будто говорило: «погоди, Светлая, скрутим тебя».

Это был Александр Тропов — капитан буксирного парохода-нефтевоза «Днепрогэс».

С тех пор, как Светлая наказала капитана-смельчака, прошло четыре месяца. «Днепрогэс» закончил навигацию, как и все буксировщики на Светлой, с небольшим превышением плана и стал в затон на Каме, чуть пониже устья Светлой, где обычно отстаивался каждую зиму.

В поселке этого затона жил капитан потерпевшего аварию судна Иван Селиверстович Севрюгин. Говорили, что после аварии Севрюгин сильно сдал, с трудом закончил плавание и вернулся на зимовку домой совсем больным.

Его навещали приятели — капитаны, а потом рассказывали, что Севрюгин совсем плох, всё молчит, видимо, никак не может пережить аварии. Тропов тоже пришел проведать своего старшего товарища, намереваясь, если будет удобно, расспросить об аварии, о всех обстоятельствах. То, что не удалось Севрюгину, могло бы удаться ему, думал Тропов; «Днепрогэс» должен водить двойные возы. Тропов уже продумал систему дополнительных правежных устройств и новый метод вождения барж. За зиму он рассчитывал подготовиться, а с первым или вторым рейсом начать проводку двойных возов. Черное предостерегающее пятно на берегу его не пугало. Он хотел лишь точнее выяснить и полностью учесть ошибку Севрюгина.

Когда Тропов увидел Севрюгина, то подумал, что слухи о его состоянии не были преувеличены. Иван Селиверстович неподвижно лежал на кровати с закрытыми глазами. Тропова он приветствовал лишь движением век и губ.

Севрюгину было лет за шестьдесят, и слыл он одним из самых опытных капитанов на Светлой, по которой проплавал без малого сорок лет. Сейчас он выглядел совсем стариком. Седая щетина небритой бороды, ввалившиеся глаза и потухший взгляд говорили о полном упадке сил, не только физических, но и душевных.

Тропов сидел на стуле у кровати, чувствуя себя неловко и не зная, что сказать. Говорить об аварии было бы жестоко.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Тропов, чтобы что-нибудь сказать.

— Ничего, — безучастно ответил Севрюгин. Снова помолчали. Во дворе пилили дрова, и слышно было, как звенела пила: дзвинь… дзвинь…

— Ну, как у тебя ремонт? — спросил Севрюгин, не поворачивая головы и не открывая глаз.

— Идет хорошо, на полный ход, — ответил Тропов.

Севрюгин еле заметно кивнул, и видно было, что ему совершенно безразлично, идет ли у Тропова ремонт на полный ход или совсем не идет.

— А с весны думаю водить двойные возы.

— Чего? — сказал Севрюгин, открыв глаза и повернув голову.

Тропову показалось, что в глазах старого капитана блеснуло оживление и лицо его перестало быть безучастным.

— Хочу водить двойные возы, — повторил Тропов и добавил: — вот пришел к вам за советом.

Иван Селиверстович снова отвернулся, и мгновенное его оживление, казалось, вновь потухло. Помолчали. Пила во дворе тоже замолчала; что-то треснуло — должно быть, полено отломилось, и стало тихо.

— Знаешь, что меня судить хотели? — спросил Севрюгин.

— Знаю.

— Закрой шторы, глаза болят.

Тропов затянул шторы на окнах, и в комнате наступил полумрак.

— Сколько тебе лет? — спросил Севрюгин.

— Тридцать один год.

Несмотря на полумрак, Тропов хорошо видел каждое движение Ивана Селиверстовича и понимал, что пробудил в старом капитане живой интерес и что он уже не безучастен, как полчаса назад.

— В тридцать лет я еще не был капитаном, а ты, поди, уже седьмой год капитанишь?

— Восьмой, — ответил Тропов.

Во дворе снова зазвенела пила, и оба прислушались.

— Лежу бревном, дрова не заготовил. Жена с дочерью пилят.

Пила звенела: дзвинь… дзвинь…

Тропову хотелось говорить о главном, но он боялся вспугнуть Севрюгина; боялся, что старый капитан снова замкнется в себя и умолкнет. Тропов ждал, когда заговорит сам Севрюгин.

И Севрюгин заговорил.

— А вот инспекторы судоходства говорят, будто сам бог велел водить по Светлой малые возы. — Севрюгин иронически улыбнулся, глядя в потолок.

— Расчет, дескать, техническая норма. Наши с тобой буксировщики трехсот сил не могут тянуть больше трех тысяч. Узкие ходы, кривули… А вот я взял семь с половиной тысяч и… выходит, будто правы инспекторы. Авария. — Иван Селиверстович помолчал и другим тоном произнес:

— Перед главами всё живо, как в тот день. Вижу, как пароход несется на пески, и ничего не могу сделать. Руль на борту, а нос не поворачивается. Управление потеряно. Тут и баржу подхватило и несет на яр. Потом пароход колесами по песку, а сзади грохот и нефть… Нефть, как кровь…

— Как же это случилось? — невольно спросил Тропов и тотчас пожалел. Иван Селиверстович не ответил, закрыл глаза и долго молчал. Потом сказал:

— Извини меня, Александр Иванович, устал. Посплю немного.

Через несколько дней в дом к Тропову прибежала жена Севрюгина и попросила зайти к Ивану Селиверстовичу.

Когда Тропов пришел, Севрюгин сидел на кровати с подушками за спиной и читал книгу. Он был чисто выбрит, выглядел веселее, но лицо его было худым и осунувшимся.

Иван Селиверстович отложил книгу и попросил Тропова сесть рядом. Разговорились. Севрюгин спросил, как идет ремонт судна, и теперь уже видно было, что его это на самом деле интересует. Потом он заговорил о двойных возах.

— Как же ты думаешь проводить их? — спросил он Тропова.

Тропов рассказал, что он придумал дополнительное правежное устройство: два стальных троса, которые будут приделаны к основным буксирам каравана, и когда руль откажет, то с помощью носовой лебедки можно будет натягивать то один, то другой трос, в зависимости от надобности. Трос будет сдвигать нос судна и придавать ему нужное направление…

— «Вожжевые»! — почти выкрикнул Севрюгин. — Как на плотокараване?

— Да, да!

— Вот этого-то мне и нехватало!

Он уронил голову на подушку и закрыл глаза. И мысленно вновь увидел пароход, потерявший управление, несущийся на пески… Если бы тогда были «вожжевые»!

— Как просто, как просто, — бормотал Иван Селиверстович. Потом он снова сел и, вытянув палец, сухой и скрюченный, ткнул им в воздух:

— Этого мало, мало! Надо изменить кладку рулей на баржах.

— Знаю, — сказал Тропов. — Вот расчет. — И, вынув из кармана кителя записную книжку, он подал ее старому капитану. Иван Селиверстович надел очки. Прочитав несколько страниц, он сдвинул очки на лоб и сказал:

— Желаю успеха. Ты сделаешь то, чего я не сумел.

Ремонт «Днепрогэса» протекал успешно. Палуба, каюты, рубка были уже подновлены, и желтые новые доски резко отличались от коричневых старых. Машина и котлы тоже были отремонтированы. И теперь механик Степан Денисович, коренастый мужчина лет пятидесяти, в ватной кацавейке, сидел на железной перекладине огромного гребного колеса над ледяным колодцем-выморозкой и, несмотря на сильный мороз, отвинчивал гайки и разбирал колеса, складывая все части в ящик, чтобы потом унести их в цех и там, у верстака, в тепле, пригнать и заменить изношенное.

Тропов, тоже одетый в ватную кацавейку, приделывал обносный брус. Возле плотничал старший штурман Сергей Ефремов, молодой человек, почти ровесник Тропова. Все трое работали сосредоточенно и не замечали холода. Они торопились первыми представить свое судно к приемке, но ремонтировали добротно, основательно, потому что готовили свой пароход к большим испытаниям.

Так шли дни.

В субботу утром, когда Тропов и Ефремов заканчивали смену обносных брусьев, на берегу затона появился человек с клюшкой, в пальто с поднятым воротником.

— Никак, Иван Селиверстович, — сказал Ефремов, вглядываясь в закутанную фигуру, припадавшую на палку.

Человек с клюшкой обошел здание литейного цеха, осторожно спустился с берега на лед и пошел по черной протоптанной на льду тропинке между счалами судов.

— Так и есть, Севрюгин! — Тропов сбежал по трапу и пошел навстречу старому капитану.

— Здравствуйте, Иван Селиверстович. Не рано ли? Лучше бы еще полежали.

— Хватит, — ответил Севрюгин, — належался. Как у тебя дела?

Тропову хотелось похвастаться, что дела идут хорошо, что они первыми закончили ремонт; но вспомнив, что без хозяина судно Севрюгина «Пинега» находится где-то на пятнадцатом месте по готовности, он пожалел старика и сдержанно сказал:

— Ничего, всё в порядке. Вы к себе на судно?

— Нет, к тебе, — и, подумав, Севрюгин горько усмехнулся и добавил: — мне сейчас не поверят, а ты потребуешь двойной воз и докажешь… Ну, покажи, как и что.

И Тропов понял старика, понял его большое сердце и мудрость. Старик думал не о себе; он думал о будущем бассейна. Тропов проникся к нему таким же уважением, как некогда к своему первому учителю на капитанском мостике, который позволил ему, Сашке Тропову, пятнадцатилетнему подростку, положить руки на штурвал и самостоятельно повернуть влево.

— Пожалуйста, — сказал Тропов, почтительно пропустив Севрюгина вперед, и поправил трап, по которому Севрюгину пришлось взобраться на борт «Днепрогэса».

Тропов показал новые надстройки, лебедку. Потом спустились на лед и пошли смотреть корпус.

Иван Селиверстович остановился и, показывая палкой на обносные брусья, сказал:

— Ты поставь кольца и через них продень «вожжевые», чтобы они не попадали в колеса. Понятно?

Осмотрев все судно, Иван Селиверстович пошел прочь. Тропов хотел его проводить, но старик резко остановил:

— Иди, иди, не мешкай. Чай, не больной! — и всё так же припадая на палку, пошел по темной, вьющейся по снегу тропинке в конец затона, где стояла его «Пинега».

Тропов долго смотрел ему вслед, видел, как встречавшиеся ему речники почтительно снимали шапки, а старик кивал и, не останавливаясь, шел дальше… В душе Тропова шевельнулось теплое чувство к старому капитану, и он невольно пожалел, что Севрюгину не удалось первому провести двойной воз…

У Тропова была большая семья: жена Нина, две девочки — третьеклассница Леля и пятилетняя Вера, и восьмимесячный сын Николашка. Он любил детей и жену, строгую молодую женщину, расчетливую хозяйку.

Дети его встречали всегда радостно, и даже когда он за что-нибудь отчитывал их, не боялись его, чувствуя отцовскую доброту и мягкость. Восьмимесячный Николашка неизменно сидел на руках отца, когда тот бывал дома, и Тропов всё восхищался:

— Ну и ручища! В кого только!

Тропов обычно выслушивал подробный отчет о похождениях Николашки и о том, как отличилась Леля на уроке русского языка, с чувством прочитав «Зимнюю дорогу», и о том, как Верочка сама завязала шнурок на башмачке. Затем он рассматривал новые узоры на скатерти, вышитые Ниной, страстной рукодельницей. И если бы не одна его маленькая слабость, в доме всегда царили бы радость и спокойствие. Но Тропов любил делать подарки детям и жене, баловать детей конфетами и игрушками, не считаясь со своим бюджетом, и это часто вызывало размолвки между ним и Ниной, доходившие иногда до ссоры.

Вот и сегодня — он принес телеграмму из министерства, в которой сообщалось, что ему утверждена премия в три тысячи рублей. Нина давно рассчитывала на эти деньги сделать Леле новую беличью шубку, купить отрез бостона на костюм мужу, бархатную скатерть, никелированную кроватку для Николашки. Она уже все три тысячи до последнего рубля распределила на дело полезное, нужное. А он решил сделать ей сюрприз — купить вышивальную машину, такую, как у Насти, жены его второго штурмана Жмыхина.

Семья и заботы о ней отнюдь не мешали Тропову разрабатывать свои смелые планы на предстоящую навигацию, и он делал это с наслаждением. Об этих планах, кроме Севрюгина, Ефремова и Степана Денисовича, знала, конечно, и Нина. Она их одобряла и говорила:

— Ты только раньше хорошо рассчитай, а паникеров не слушай.

Под паникерами она подразумевала тех капитанов и судоходных инспекторов, которые жестоко критиковали поступок Севрюгина.

Когда Тропов по вечерам или в выходной день работал дома в своей маленькой комнате, которую девочки называли «папин кабинет», Нина не давала детям пикнуть и заставляла их ходить на цыпочках.

— Тише, — строго шептала она, — папа занимается.

Девочки слушались матери и затихали.

А Тропов в это время не замечал ни шума, ни шопота, ни наступившей внезапно тишины. Он раскрывал свои тетради с описанием проводки тяжелых возов и расчеты, над которыми работал несколько недель и которые намеревался послать в управление, чтобы подтвердить свое требование — поручить ему провести опытный двойной воз; рассматривал лоцманскую карту, собственноручно начерченную. Затем принимался за гидротехнику, которая теперь его особенно интересовала и была нужна для осуществления его планов в предстоящую навигацию.

В половине первого ночи он закрывал книгу и шел спать.

Наступила весна. Целый день по Каме шел лед. Изредка движение его ненадолго задерживалось и тотчас же создавался затор.

К реке прилетела на самолете партия подрывников-путейцев. У затора грохотали взрывы, в воздух взлетали фонтаны воды, и снова день и ночь шел лед. Небо было высоким, голубым; солнце ярко светило, и воздух казался необыкновенно прозрачным. Потемневшие стены домов, мокрый деревянный тротуар, голые, точно умытые деревья и прибрежные кусты дышали свежестью. И казалось, люди, земля, деревья — все радуются весеннему обновлению.