Читаем Ребро онлайн бесплатно

На железном столе передо мной лежала мертвая старуха, древняя, как кости динозавров. Мне сказали, что это моя жена.

Моей жене позавчера исполнилось двадцать девять лет.

Поверил ли я в это сразу? Нет, конечно. Хотя они, справедливости ради, сначала только сообщили, что моя жена нашлась. Так и сказали — «нашлась», и я думал, что она жива, а потом они уточнили… Дорогу сюда я помню смутно. Кажется, со мной кто-то был, кто-то меня провожал, кто-то, как заведенная игрушка, снова и снова спрашивал меня, в порядке ли я. Но все это теперь стало посторонним и неважным. Я готовился к тому, что неизбежно, или к чуду.

Почему-то оба варианта казались мне одинаково возможными. Есть ведь еще шанс, что это чья-то ошибка или даже розыгрыш. Чудовищно жестокий, но я переживу, и я прощу Рэдж за это, если все затеяла она. Лишь бы она была жива! Я прибуду туда, а она обнимет меня, хохоча, как обычно, живая и здоровая, и я даже не смогу на нее злиться… Я бы все отдал, чтобы история ее исчезновения завершилась именно так.

Но была и другая часть меня, жесткая, прагматичная и злая. Приученная к боли и разочарованиям. Эта часть шептала, что чудес не бывает, не для таких, как я, точно. Не положено, не выписали на нашу долю. Рэдж уехала пять дней назад, три дня назад она перестала выходить на связь. Она никогда бы не устроила такую шутку. Если она не отвечала на мои звонки и не пыталась связаться со мной сама, должно было произойти что-то… плохое. Очень плохое. Я пытался успокоить себя тем, что это, возможно, она наказывает меня — мы ведь поссорились перед ее отъездом. И все же в глубине души я знал, что она бы никогда так со мной не поступила.

Я кое-как подготовился к первому взгляду на свою мертвую жену — насколько к такому вообще можно подготовиться. Но ведь мне показали не ее! Ее именем назвали какую-то старую рухлядь, которую я видел впервые в жизни.

И вот тут я сорвался. Надо сказать, что обычно я такого не делаю. Опытным путем я давно уже выяснил, что крики и вопли мало кого приводят к желанной цели. Таких, как я, и вовсе почти никогда. Потому что, с одной стороны, я ограничен суровым «Ты ж мужик, чего орешь!», а с другой — «Все вы, инвалиды, избалованы вниманием, чуть что — сразу вопли!». Поэтому проблемы я предпочитал решать спокойно, тихо и упрямо — до того финала, который мне нужен.

Но я ведь тоже не робот. Киборг — да, а робот — нет. Мне было плохо без Рэдж, я чувствовал себя бесконечно виноватым за то, что отпустил ее одну… бросил ее, если называть вещи своими именами. У меня была вроде как веская причина для того, чтобы не ехать, но я-то знал, что это по большей части лень и нежелание поддержать дурацкую во всех смыслах авантюру жены.

Я был уверен, что угрозы нет. В первый день я говорил с ней и во второй тоже. Рэдж казалась уставшей, но не напуганной. Она позвала бы меня, если бы что-то пошло не так, ведь правда?..

Так почему же она не позвала?

Чувство вины и вопросы без ответов грызли меня изнутри день за днем. Прошло не так уж много времени, но мне и это за вечность сошло. А тут меня еще и придавили новостью о том, что она мертва. Чувство было такое, будто в теле не осталось ни одной целой кости, они раздробились в пыль, мышцы порвались, и все, что было мной, теперь просто кровавое пятно на земле.

Я приехал, чтобы встретиться лицом к лицу с величайшим горем своей жизни, и что я увидел? Они мне какую-то бабку подсунули! Какими идиотами нужно быть? Я же отсылал в полицию фотографию Рэдж, я четко указал ее возраст. В конце концов, они знали, что я ищу жену, а не бабулю! Кому пришло в голову, что я могу быть женат вот на этом ископаемом?

Нет, сначала я старался быть вежливым. Я пытался доказать этим дебилам, что старуха в морге никак не может быть моей женой, значит, настоящую Рэдж нужно было искать дальше. Так ведь они не слушали меня, они настаивали, что никакой ошибки нет, что вот эти руины действительно моя двадцатидевятилетняя супруга.

Тогда я и сорвался. Я не рыдал — не мой стиль. Я вообще парень агрессивный, толку отрицать? Рэдж сумела подправить это, но не изменить. Поэтому, когда меня выбешивают какие-нибудь кретины, им, кретинам, лучше потом бежать по траншеям. Я даже не запомнил, что говорил им, но помнил, что орал. Кажется, кто-то от меня даже получил в морду. Сначала они пытались со мной сюсюкать, потому что у таких, как они, в башке четко заложено «инвалид = слабый». Но когда кто-то из их сотрудников пустил кровавые сопли, они стали действовать не в пример решительнее. И даже когда они прекратили осторожничать, скрутить меня получилось, только когда полиция приехала их спасать.

Я собой не горжусь, конечно, и все же… Сами виноваты. Я только о том и думал в момент драки. Виноваты не в том даже, что разрушили мои надежды и ожидания, а в том, что притормозили поиски настоящей Рэдж. Сейчас на счету каждый день… да что это я, каждый час! Возможно, она умирает и спасти ее реально только прямо в этот момент, который уже потерян из-за какой-то нелепой ошибки. Вот что меня убивало, питало мое отчаяние, заставляло вымещать боль на других. Объяснить это я тоже пытался, да только меня никто не слушал. Моя борьба за справедливость закончилась с уколом мощного успокоительного.

Как ни странно, очнулся я не в полиции и даже не в дурке, а в самой обычной больнице. Правда, к кровати меня привязали и протез забрали, но на этом меры по спасению общества от меня закончились. Врачи косились на меня с опасением и подходить к кровати ближе чем на два метра не рисковали, вопросы выкрикивали чуть ли не из коридора. Это они зря: я вымотался и ничего уже не хотел.

Вот тогда ко мне и пришел следователь. Судя по синяку на скуле, в морге он тоже был и в драке поучаствовал. При этом беседовал он со мной все равно спокойно и… по-прежнему настаивал, что это она.

— Вы что тут, сговорились все, что ли? — поморщился я. — С чего вы взяли, что эта мумия — Рэдж? Во-первых, даже не похожа. Во-вторых, где вы нашли труп?

— На берегу моря.

— Ну вот! А Рэдж была далеко от моря, когда мы последний раз связывались, и ни к какому морю не собиралась.

— Мне тоже тяжело было поверить в это, — кивнул следователь. — Я видел и фото, и ваше заявление, поверьте, я со всем внимательно ознакомился. Я совершенно не понимаю, как такое могло произойти, и мне будет легче, если вы поможете мне разобраться. Но для начала вам придется поверить, что тело, показанное вам, действительно Регина Арсеньевна.

— С чего мне в это верить?

— Как минимум с того, что отпечатки пальцев совпадают. Ну а дальше, возможно, вы сумеете подтвердить, что это она, или опровергнуть это.

Сначала я несколько прифигел: какие еще отпечатки пальцев, откуда у них такие сведения о Рэдж? А потом я вспомнил.

Рэдж всегда была доброй, гораздо добрее, чем я. И на эту доброту, прямо как мухи на мед, слетались какие-то придурковатые личности. Не могу сказать, что мне не нравились все ее подруги без исключения, но попадались среди них совсем уж нелепые экземпляры, вечно влезавшие в неприятности.

Вот и год назад одна ее якобы подруга (после того случая у меня возникло немало вопросов к женской дружбе) обвинила Рэдж и еще пару знакомых в краже денег из ее офиса. Ситуация была щекотливая: деньги пропали, все указывало на то, что сперла их сама пострадавшая, поскольку сейф не был вскрыт. Но она тупо твердила, что кто-то из приятельниц выкрал у нее из сумочки ключи и коварно воспользовался ее доверием.

Я тогда, помню, мгновенно взбесился и ощутил непреодолимое желание пустить одну дуру на удобрение. Но Рэдж сдержала мои садистские порывы, она, что называется, сотрудничала со следствием. Она добровольно предоставила отпечатки пальцев, чтобы доказать: не было ее в том кабинете. Все обвинения с нее сняли, одной подружкой стало меньше, история закончилась, а отпечатки в базе данных полиции остались.

И вот когда на берегу моря обнаружили труп неизвестной старухи без каких-либо документов, стали искать способ определить личность. Отпечатки пальцев задействовали без особой надежды на успех и вдруг попали в яблочко. Неизвестная была в их базе данных и в базе пропавших без вести, я ж заставил полицию принять заявление о пропаже в тот вечер, когда Рэдж впервые не сняла трубку. Не думаю, что ее начали искать всерьез, но данные о ней уже были.

Короче, на бумаге вся эта версия складывалась, а в реальности — нет. Следователю казалось, что отпечатки не врут, и нужно разбираться, почему тело Рэдж выглядит так странно. Я же видел всему этому совсем другое объяснение:

— У вас в базе отпечатков косяк!

— Этого просто не может быть.

— Ну конечно! Везде базы данных слетают, а в полиции они пишутся слезами ангелов и потому безупречны! Да просто какой-то криворукий полудурок перепутал данные, имя Рэдж связали с чужими отпечатками пальцев, только и всего. Это была не она в морге!

— Вы даже не рассмотрели толком тело, Николай Анатольевич, — укоризненно заметил следователь.

— Мне, уж простите, не хотелось пристально разглядывать голую бабку, я вам с первого взгляда мог сказать, что это не Рэдж!

— Хорошо, тогда давайте просто проверим, к чему споры? Тесту ДНК вы поверите?

— Только если его будет проводить не тот осел, который накосячил с базой отпечатков, — буркнул я.

— Уверяю вас, у нас за это отвечают совершенно разные ослы, — криво усмехнулся следователь. — Образец ДНК Регины Арсеньевны у вас есть?

— Найдется.

Затею я считал непередаваемо тупой, потому что привык доверять своим глазам. Но уже было понятно, что просто так полиция поиски Рэдж не возобновит. Значит, мне нужно было сжать зубы, не думать о потерянном времени и доказать всем, что они допустили ошибку.

Полиция, надо отдать им должное, с тестом поторопилась. Я-то знаю, что они эту бюрократическую возню на недели могут растянуть. Но тут прям оперативно сработали, и результат был готов уже на следующий день.

Этим результатом они меня снова приложили. Тест ДНК, бесстрастный, не видевший Рэдж и не знавший ее, подтверждал, что в морге действительно лежит она.

Но это же бред! Тут одно из двух… Или полиция затеяла какой-то немыслимый заговор, чтобы похитители Рэдж остались безнаказанными, или… Или действительно произошло нечто необъяснимое. Легче было верить в заговор, да не получалось. Я вспыльчивый, а не параноик, я прекрасно знаю, что мы с Рэдж никогда не были достаточно важны для такого масштабного обмана.

Хотелось вопить, что тест — это тоже ошибка, нужно провести новый, и третий, и четвертый, пока эта дрянь наконец не покажет то, что мне нужно. Хотелось обвинять всех без исключения и снова ввязаться в драку, тупую и бессмысленную, но спасающую меня от разрушительных мыслей. Я не поддался. Я слишком много должен Рэдж, и даже если правда меня убьет, я обязан во всем разобраться.

— Мне нужно снова увидеть тело, — тихо сказал я.

Так я и оказался в морге во второй раз, так снова увидел на столе старуху, целомудренно прикрытую какой-то простыней. Я так понял, они готовы были на все, лишь бы я не разбушевался снова… Но дело ведь не в них и даже не во мне, дело в ней.

Теперь, когда я подошел к ней, когда заставил себя хорошенько ее рассмотреть, я был вынужден с ужасом признать, что это действительно Рэдж. По крайней мере, это может быть она. Когда мы последний раз виделись неделю назад, она была молодой и прекрасной, она даже на свои двадцать девять не выглядела. Но если отвлечься от возраста и сосредоточиться только на чертах лицах… Это могла бы быть она. Через много-много лет. Даже ее мать такой не стала! Ее мать умерла достаточно рано, так и не успев толком состариться. А старуха на столе выглядела как прабабка Рэдж!

Впрочем, она и на обычную старушку не тянула. Она была иссушенной временем, но далеко не дряхлой. Я осторожно, не касаясь тела, сдвинул в сторону ткань, чтобы получше разглядеть руки, и убедился, что на них сохранились хорошо развитые мышцы. Да, под морщинистой бледной кожей, да, не такие упругие, как бывает в юности. Но все равно указывающие на долгие изнурительные тренировки.

И ее лицо было лицом Рэдж, но будто скрытым под маской. Волосы, которые я привык видеть длинными, густыми и золотыми, стали белыми, как молоко, и были зачесаны назад. Она была такой бледной, будто не видела солнце много лет, а ведь Рэдж уезжала загорелой! Хотелось держаться за все эти отличия, да не получалось. Я видел все больше мелочей, доказывавших, что это она, не хуже, чем тест ДНК.

Вот этот шрам под коленом — результат неудачного падения с велосипеда два года назад. Вот тут пятно — след от выведенной татуировки. Этот шрамик у нее вообще с детства… А все остальные шрамы — нет. Разглядывая ее тело, я находил все новые следы заживших страшных ран, которых у Рэдж никогда не было. Может, все-таки не она?..

Нет, она. Финальным доказательством стала татуировка на внутренней стороне ее правого предплечья. Надпись «Навсегда», выполненная ажурной вязью, побледневшая за годы, но все равно узнаваемая. Ее татуировка! Не такая же, а именно ее: одна линия прорисована неверно, мастер ошиблась и долго извинялась, а Рэдж только смеялась, утверждая, что любит оригинальность и не любит шаблоны.

У меня тоже есть это слово, только на левой руке и не цветочками прописанное, а будто начертанное тенями. Мы эти татуировки сделали вскоре после свадьбы, идея была моя, но Рэдж от нее пришла в восторг и сама выбрала слово.

Так что это была она. Действительно она. Ошибся я, а не система.

Мир вдруг странно пошатнулся, стал каким-то слишком ярким и совершенно беззвучным, будто его весь набили невидимой ватой. Секунда — и вот я уже почему-то стою на коленях, судорожно сжимая край железного стола, а надо мной наклоняются следователь и даже медик, который по такому поводу перестал меня бояться. Надо же… значит, у мира проблем нет, это я чуть в обморок не грохнулся.

Такого со мной еще не бывало, по крайней мере в зрелости. Но ведь раньше я верил, что готов ко всему! Оказалось, что к такому — нет.

— Это все-таки она? — догадался следователь.

— Да…

— Вам лучше выйти.

— Нет, — возразил я, с трудом поднимаясь на ноги. — Я должен знать… Почему она так выглядит? Почему вдруг? Это что, болезнь? Есть ведь эта болезнь, которая старит людей… Как ее там…

— Прогерия, — подсказал следователь.

— Это не прогерия, — вмешался судмедэксперт. — При прогерии возникает иллюзия старения, хотя речь идет об иных изменениях в организме. Здесь же мы имеем дело с абсолютно естественным старением. К тому же развитие прогерии, каким бы внезапным оно ни было, тоже требует времени. Когда там пропала ваша супруга? Месяц назад?

— Неделю…

— Тем более — неделю! За неделю прогерия никак не развилась бы до такой стадии.

— И сколько… ей лет? — спросил я. Нельзя сказать, что я смирился с происходящим, куда там! Меня пока спасало чувство, что все это не по-настоящему, это мне только снится, и когда я проснусь, все снова будет нормально. А пока нужно как-то поддерживать разговор.

— От восьмидесяти до девяноста, — отозвался эксперт. — По состоянию тела я бы скорее предположил девяносто, но ее образ жизни мог вызвать преждевременный износ организма.

— Что вы можете знать о ее образе жизни?

— Я — ничего, а тело знает. Она вела активный образ жизни, занималась тяжелым физическим трудом, очень много двигалась. Организм ей достался крепкий, здоровье — отменное, с химией и радиацией она не взаимодействовала, так что этим ее состояние не объяснишь. Но она не раз была ранена… Видите этот шрам? Это, похоже, следы зубов, а вот это — очень сильного удара, такого, от которого кожа просто порвалась…

Следователь покосился на меня с нескрываемым подозрением, да и понятно почему. Когда жена в шрамах, винят в первую очередь мужа. Но подвох в том, что моя жена неделю назад покидала дом без шрамов!

— Это не я.

— Это не он, — неожиданно поддержал меня эксперт.

— Откуда такая уверенность? — удивился следователь.

— От возраста отталкиваюсь. Предположим, сейчас ей девяносто, а когда она пропала, не было и тридцати.

— Но она пропала неделю назад!

— С этим буду разбираться не я, — отрезал медик. — Я буду говорить только о том, что вижу на теле. А тело говорит, что муж жену шестьдесят лет не видел. Но все эти шрамы она получила намного меньше шестидесяти лет назад.

Вот и как такое воспринимать всерьез? Да никак! Если предположить, что за неделю Рэдж прожила шестьдесят лет, голова идет кругом. Мне проще было воспринимать все это как условия теоретической задачи, никак не связанной со мной.

Этот трюк не будет спасать меня вечно, но что я буду делать дальше — я пока не придумал.

Эксперт между тем совершенно забыл, что я муж погибшей, а тело перед нами когда-то было живым человеком. Перестав опасаться, что я в порыве чувств набью ему морду, он вошел в раж и описывал нам работу с трупом, как какую-то диковинку, вдохновение для научного труда на пять томов.

— Ран у нее очень много, и много переломов. Девятнадцать! У нее девятнадцать сросшихся переломов!

— Ваша жена когда-нибудь ломала кости? — спросил у меня следователь.

— Никогда, даже в детстве, — покачал головой я.

И оба мы знали, что за неделю не сросся бы даже один перелом — не то что девятнадцать, и оба не говорили об этом.

А эксперт уже не обращал на нас внимания, он оставался на своей волне:

— Некоторые раны, полученные ею, были достаточно тяжелыми, но она все их пережила.

— Так от чего же она тогда умерла? — не выдержал я.

— Она утонула, легкие были полны соленой воды. Если учитывать, что никаких травм, указывающих на сопротивление, нет, можно предположить, что произошло это добровольно — она утопилась.

— Нельзя ли об этом поделикатней говорить? — нахмурился следователь, бросив на меня быстрый взгляд.

Его беспокойство можно было понять: от этих слов мне должно было стать больно. Но больно почему-то не было. Я вообще почти ничего не чувствовал, внутри расползалось онемение и тупая безысходность.

Я просто сплю. Это не про меня и не про Рэдж. Скоро я проснусь, и все снова будет хорошо.

Вопрос в том, что делать, если я все-таки не проснусь.

— Она не могла утопиться, — только и произнес я.

— Очень даже могла! Состояние легких…

— Да плевать на состояние легких! Рэдж просто не могла навредить себе. Есть люди, которые к такому склонны, но она не из их числа.

— А вот тут вы неправы! — с непонятным торжеством объявил эксперт. Желание двинуть ему на секунду вернулось, и пришлось напоминать себе, что он не злой, тупой просто. — Она могла навредить себе и очень даже вредила!

— Как это понимать?

— Да сами посмотрите!

Он осторожно приподнял тонкую белую руку старухи и развернул ко мне внутренней стороной запястья. При ярком свете лампы невозможно было упустить, на что он указывал. На запястье шрамов было не в пример больше, чем на остальном теле, они наслаивались друг на друга, и казалось, что кожа там вдруг пошла складками. Почти все они были тонкими и горизонтальными, хотя попадались и полукруглые отметины, и шрамы-точки.

Я прекрасно понимал, на что смотрю. Я просто не мог произнести правильный ответ вслух, а вот у следователя получилось:

— Она резала себе вены.

— На обеих руках и не единожды, — подтвердил эксперт. — Хотя, безусловно, это мелочь по сравнению с другими ее ранами. Можно ли винить ее за то, что при такой жизни, при всех этих ранах и переломах, она задумывалась о самоубийстве?

— Да не задумывалась она! — вмешался я. Даже если это все не по-настоящему, я не позволю им оскорблять мою Рэдж. — Она была врачом, если вы вдруг упустили этот момент. Если бы она хотела покончить с собой, перерезав вены, она бы сделала это один раз.

— Тогда зачем она делала это с собой?

— Я… не знаю. Может, не сама?

— Пока все указывает, что сама. Но, как и в случае с возрастом, не я буду разбираться, что да почему, это ваше дело. А я вам напоследок подкину еще две задачки, и вот с этими, уверяю, у вас вообще ничего не выйдет. Следуйте за мной.

Он первым покинул холодный зал, залитый белым светом, а мы последовали за ним. Мне одновременно хотелось уйти — и не хотелось. И снова я запретил себе раздумывать об этом, я плыл по жизни, как по течению реки. Раз уж я совершенно не понимаю, что происходит, я просто позволю этому случиться.

Эксперт привел нас в маленький кабинет по соседству, душный и захламленный. Впрочем, нам до этого бардака не было дела, к нашему визиту все было готово. А в частности — светящийся экран на стене и большой бежевый конверт на столике рядом с ним.

— Поскольку дело уникальное, мы изучили тело всеми возможными способами, — пояснил эксперт. — Рентген, безусловно, тоже делали, куда ж без него! Так и узнали про девятнадцать переломов. Но не переломы тут самое странное!

Он достал из конверта два больших черных листа — снимки, едва различимые без правильно направленного света. Но, когда эксперт поднес первый снимок к светящемуся экрану, изображение можно было разглядеть без труда.

Мы смотрели на человеческий череп — понятно чей, и все равно у меня пока не получалось думать про ЭТО как про Рэдж. Так что я сосредоточился на поиске странностей, о которых говорил эксперт, и без труда нашел их. Я, конечно, без медицинского образования, но все равно могу разглядеть темное пятно, растянувшееся на нижней челюсти и задевшее пять зубов.

— Это что? — удивился следователь.

— Это протез.

— Какой же это протез?

— Необъяснимый! — заявил эксперт. — Смотрите… Я примерно понимаю, что произошло с ней. Нечто ударило ее по лицу с такой силой, что откололо кусок челюсти и выбило пять зубов. Вот так это было!

Он продемонстрировал траекторию удара на самом себе, и даже так смотреть было жутковато. А уж представлять, как что-то бьет по лицу Рэдж, дробит ткани, отбивает кусок кости, и зубы в кровавых брызгах летят в разные стороны… Нет, это уже слишком.

К тому же этого не произошло.

— Она не была изуродована, — напомнил я. — Мы же только что смотрели на нее! Да, у нее, кажется, был шрам на подбородке, но совсем крохотный и уж точно не соответствующий такому удару.

Это должно было хоть немножко смутить эксперта, а он в ответ гордо выдал мне:

— Вот именно!

— Что — вот именно? Ничего же не сходится!

— И в этом странность! Нижнюю челюсть нельзя восстановить вот так — идеально, да еще и одним и тем же материалом! Даже в лучших клиниках мира ничего подобного не сделали бы. А она не выглядит как человек, у которого был доступ к лучшим клиникам мира. Да и потом, провести подобное протезирование без большого шрама… Невозможно!

— На невозможном предлагаю не буксовать, толку от этого нет, — указал следователь. — Ты мне лучше скажи, из чего этот загадочный протез сделан.

— А вот не знаю я! Тут надо изучать совсем уж подробно.

— И что, ты даже образец не взял? За все то время, что тело в твоем распоряжении? Десять раз!

Это «тело в твоем распоряжении» неприятно кольнуло — даже через онемение. Но я не сказал ни слова, мне нужно было знать, что случилось с Рэдж.

— Образец-то я взял, но там при анализе какой-то глюк был, — досадливо поморщился эксперт. — И толку — ноль, придется начинать сначала.

— Какой еще глюк? — заинтересовался я. — Я ведь то же самое думал про сравнение отпечатков пальцев.

— Нет, тут вообще другое! Отпечатки есть отпечатки — можно перепутать одни с другими, но это все равно будут отпечатки. А тут был результат, который невозможен, нельзя из такого материала сделать протез для человеческого тела, его ни один организм не примет!

— Что за материал?

— Кварц. Точнее, минерал, очень похожий на кварц, с незначительными отличиями… Но эти отличия — ерунда, а суть в том, что совершенно невозможно залатать человеческую кость с помощью кварца!

Нет, это точно сон.

— А что в этой ситуации вообще может быть? — проворчал следователь. — Когда ей этот кварцевый протез установили?

— Никогда! Из кварца нельзя сделать протез!

— Хорошо, хорошо, когда ей установили этот протез непонятно из чего?

— Понятия не имею, — развел руками эксперт. — Буду проводить более подробное вскрытие, если муж разрешит. Так-то кажется, что ткани к этому протезу полностью приросли… Но это ж вообще не вариант! Это еще полбеды, я вам сейчас кое-что другое покажу.

Он убрал в сторону снимок черепа и прижал к экрану второе изображение — грудной клетки. И в этом случае я тоже сразу разобрался, что его так впечатлило. На левой стороне не хватало одного ребра. Для того чтобы понять это, мне не пришлось ничего пересчитывать или сравнивать стороны, все было очевидно: на месте недостающего ребра остался короткий кривой обломок.

У меня от этого зрелища мороз пошел по коже. Эксперт же был возбужден, как любой фанат своего дела.

— Это бессмысленно и невозможно одновременно, как ни крути! Невозможно, потому что, не получив при таком ранении медицинской помощи, она не смогла бы выжить. А при медицинской помощи ни один врач не оставил бы обломок ребра в таком состоянии!

— Она сама была врачом, — напомнил я. — Она могла обработать эту рану…

— Такие раны не обрабатываются, чтобы исправить последствия, нужна полноценная операция. Это не та ранка, к которой приложил подорожник — и само заживет. Это первое. Второе — я совершенно не представляю, как эта рана была нанесена. Как можно вырвать, именно вырвать, одно-единственное ребро подобным образом? Ей-богу, ума не приложу! Ну и третье, над этой раной был совершенно бестолковый шрам — кружочек маленький, и я даже не ручаюсь, что это повреждение кожи связано с вырванным ребром. Это все из невозможного. А из нелогичного… Если кто-то сумел восстановить ей челюсть и зубы, почему не восстановил ребро? Сделать такой протез не в пример проще! Нет, ничего не сходится.

Вот с этим я мог согласиться — не сходится ничего, как ни крути. Но где возмущаться, кому предъявлять претензии? Кому вообще есть дело до моего горя?

Итог ведь неизменен… Из моей жизни забрали самого дорогого человека, и ничего уже не будет прежним. Мне нужно как-то научиться жить без нее…

Я разрешил им все вскрытия и все тесты, о которых они просили. Мысль о том, что тело Рэдж будут исследовать, резать, разбирать на части, отзывалась глухой болью в груди, и, если бы речь шла только о научном интересе, я бы никогда на это не пошел. Но я все еще надеялся получить ответы.

Они ведь нужны были, ответы эти — я не мог просто смириться! Может, это не изменило бы ничего для Рэдж… Понятно уже, что не изменило бы. Мертвым все равно. Но меня не покидало ощущение, что, отказавшись от правды, я предаю память о Рэдж и все, что между нами было.

Вот только дополнительные вскрытия не принесли ничего, кроме осознания того факта, что тело женщины, которую я любил, изрезали на мелкие кусочки. Ребро пропало — и все, никто не смог объяснить, как его удалили. Определили только, что произошло это очень давно — около пятидесяти лет назад, то есть через десять лет после того, как Рэдж исчезла из моей жизни.

Было странно думать о ней такими категориями, как пятьдесят лет. Дико даже. Но все лучше, чем доказывать себе и миру, будто это случилось с ней за те несколько дней, что она не выходила на связь.

Так вот, ребра она лишилась около пятидесяти лет назад, а челюстная кость пострадала лет на пятнадцать позже. Это объясняло, почему она не получила протез вместо ребра: вероятнее всего, в тот момент возможности создания протеза просто не было.

Ну и толку мне с той информации? Она мне ровным счетом ничего не дает. Гораздо важнее, что материал, из которого был изготовлен челюстной протез, так и не удалось установить. Сошлись в итоге на вердикте, что это «неизвестный минерал». А что за минерал, как из него сделали такой идеальный протез, почему тело Рэдж не отвергло его — никто не представлял.

Словно извиняясь за отсутствие толковых ответов, эксперты накидали мне сведений по мелочи, но в таких условиях уже за крупицу держишься. Я узнал, что Рэдж ничем серьезным не болела, кровь у нее была чистая, органы — в хорошем состоянии для ее возраста… Для ее возраста! В моей картине мира Рэдж по-прежнему было двадцать девять, и мозаика катастрофически не складывалась.

Естественно, после всех этих манипуляций ее невозможно было нормально похоронить. Чувство того, что я ее предал, лишь усиливалось. У нее собственного гроба не будет! И вместе с тем меня так и не отпустило окончательно ощущение, что это все не по-настоящему, это я сплю или все остальные спят… Но Рэдж в любом случае не стала этой старухой, все на самом деле по-другому.

Ее тело кремировали, и никакой огонь не смог уничтожить челюстной протез. Это привело экспертов в неописуемый восторг, от которого меня, признаться, подташнивало. Они выцыганили у меня этот протез, и я отдал им его — мне-то он зачем?

Потом оказалось, что они его потеряли. Точнее, по их словам, он просто исчез, словно в воздухе растворился. Это было самое дебильное оправдание собственной некомпетентности на моей памяти. Они даже имели наглость явиться ко мне и допытываться, не я ли украл загадочный минерал, который, вообще-то, и принадлежал мне с самого начала. Тут уж я послал их туда, куда хотелось.

Урну с прахом Рэдж захоронили в могилу ее матери. Она так хотела… Она была очень близка с матерью и переживала смерть безумно тяжело. На похоронах все повторяла, что ее непременно нужно положить туда же. Я с ней не спорил, видел, что она просто в шоке, не соображает, что несет. Я не беспокоился, потому что… с чего бы? Рэдж была молода и здорова, а от всего остального ее мог защитить я! Или думал, что смогу…

Она как будто сглазила саму себя.

Похороны были непонятными и быстрыми. Я смотрел, как урну опускают в яму, я бросил на нее первую горсть земли, и все равно у меня не было ощущения, что вот это — конец. Все, меня и Рэдж больше не существует, есть только я и память о ней.

Я не мог избавиться от мысли, что подсунул в могилу ее матери абсолютную незнакомку.

Правы были древние египтяне. Те, которые хоронили своих фараонов с женами, любовницами, рабами и бабушками рабов. С собаками и тем крокодилом, с которым фараон однажды повстречался взглядом. С сокровищами и всем, что было дорого при жизни.

С памятью о них.

Потому что память, воплощенная в предметах, — она ведь страшная. Страшнее, чем многие могут себе представить. Предметы эти, оставленные мертвецом, — нож, который снова и снова входит в одну и ту же рану, не позволяя ей зажить.

Рэдж все еще была со мной в нашей квартире. Ее одежда висела в шкафу, ее сапоги и ботинки были аккуратным рядком выставлены в прихожей. Большая часть комода в нашей комнате была отдана под ее белье, шарфики и побрякушки. В воздухе витал едва уловимый аромат ее духов — сандал и пряности, зимой и осенью всегда так. В ванной почти все полки были заняты ее косметикой, всеми этими баночками и тюбиками. Я не знал назначения половины из них, запомнил только: «Можешь брать любой гель для душа, кроме мандаринового, его мало осталось, а это лимитированная коллекция, больше не будет!»

Странное признание: именно глядя на этот долбаный гель для душа, я первый и единственный раз заплакал о ней. Когда тело опознавал, слез не было, пожалуй, из-за неверия, а потом — от шока. На похоронах тоже ни слез, ни слов. Я был не в себе, я еще спорил с судьбой… А потом уже, вечером, увидел эту почти пустую бутылочку, услышал в памяти голос Рэдж — и накатило. Она беспокоилась, как же дальше будет обходиться без этого своего мандаринового геля, осталось ведь совсем немного! А по итогу осталось больше, чем вся ее жизнь.

Говорят, что со слезами становится легче, но мне легче почему-то не стало. Рэдж продолжала жить со мной в нашей квартире. Она как будто вставала раньше меня или пряталась в ванной, когда я уходил на работу, но она все равно была там. Живой, а не мертвой, и при таких условиях это не могло измениться.

Если бы я рассказал об этом кому-то, своим друзьям или ее друзьям, они наверняка дали бы мне предсказуемый совет. Мол, выбрось ты все это, продай или на благотворительность отдай — и будет тебе счастье! Но сказать такое куда проще, чем сделать. Я не мог избавиться от последнего, что напоминало о жизни Рэдж. Потому что это была и моя жизнь тоже, и сложно сказать, что вообще останется, если я ее отпущу.

Так было не всегда. Да что скрывать, в день, когда она уезжала, я еще был уверен, что Рэдж — это важная, однако далеко не единственная составляющая моего мира. Есть работа, в которой я хорош. Есть спорт, который я люблю. Есть мои родители, друзья… Мои цели и планы. Так что я выжил бы, если бы Рэдж ушла от меня, хотя такую возможность я никогда не рассматривал всерьез.

Но Рэдж не ушла, она умерла, и это все меняло. У меня будто отняли опору, на которой все держалось. По большей части моя жизнь осталась неизменной, вот только… Оказалось, что мне это уже не надо. Не так, не без нее. Возможно, причина скрывалась в том, что никто не любил меня так, как она, и я знал, что заменить ее нельзя.

А возможно, все дело в том, что я ее отпустил. Значит, я был одним из виновников всего, что с ней случилось.

Не то чтобы эта мысль свалилась на меня внезапно, она появилась в тот момент, когда я узнал, что Рэдж мертва… Нет, даже раньше. Когда она впервые не сняла трубку. Я просто придавил эту мысль, спрятал ее за возмущением, потом — за страхом, потом — за шоком. Но когда потянулись долгие бесцветные дни после похорон, мысль вернулась и постепенно обретала все большую власть надо мной.

Никто по-прежнему не знал, что случилось с Рэдж. Но я не сомневался, что, если бы я отправился с ней, все завершилось бы иначе. Почему я не поехал?.. Да потому что накануне мы с Рэдж вляпались в крупную ссору, самую серьезную за время нашей совместной жизни.

Нет, по мелочам мы цапались и раньше. Мы не из тех пар, в которых каждый день только и слышно, что «Ты моя бусечка!» — «А ты моя кукусечка!». На меня такое как рвотное действует, да и Рэдж не в восторге была. Мы спорили и не соглашались. И видит бог, если я вел себя как последний козлина, Рэдж дословно меня об этом информировала.

Наша первая и, как оказалось, последняя ссора была связана с ее папашей.

Собственно, большую часть жизни папаши у нее не было. Ее растила мать-одиночка, причем растила прекрасно. Тетя Оля умудрялась и воспитывать дочь, и строить карьеру хирурга, а для женщины это посложнее будет, признаю и снимаю шляпу. Сильная тетка была, волевая. Не скажу, что воспринимал ее как вторую мать — мне одной вполне себе хватает. Но я ее уважал, а для меня это главное. И когда она умерла, для меня ее смерть стала трагедией, моей собственной, а не из солидарности.

Отец у Рэдж тоже был, потому что даже такие самодостаточные женщины, как тетя Оля, пока не наловчились размножаться делением. Причем это был не отец классической модели «папа-летчик», а личность вполне известная. Тетя Оля сообщила ему, что беременна, и иллюзий на его счет не питала. Она как-то упомянула, что ей просто хотелось для своего ребенка «удачный набор генов», все остальное она могла предоставить сама.

На роль набора был торжественно избран известный в научных кругах археолог Арсений Батрак. Он прекрасно знал о планах Ольги насчет генетически удачного наследника, и ему было пофиг. Он запретил давать ребенку его фамилию, и Ольгу это вполне устраивало, потому что у нее имелась своя фамилия для своего же ребенка.

Ну а потом все эти споры перечеркнул я, дав их ребенку мою фамилию, но к основной истории это отношения не имеет.

Всем было бы лучше, если бы Батрак, предоставив гены известным способом, вообще свалил в закат и больше не показывался. Однако в нем вдруг взыграло любопытство — скорее научное, чем отцовское. Ему хотелось посмотреть, что там родилось с его подачи, и он начал навещать Рэдж. Не знаю, почему этому не препятствовала тетя Оля. Может, не хотела, а может, не могла, Батрак всегда был человеком влиятельным, а еще, по слухам, злопамятным и мстительным.

На ее удачу, интерес Батрака к ребенку был не слишком велик. Знатный наш археолог являлся только тогда, когда это было ему удобно, то есть не чаще двух раз в год. А когда Рэдж исполнилось десять лет, он и вовсе сгинул в очередной экспедиции. Подробностей его дочь не знала, и я, соответственно, тоже. Я и не интересовался, мне честно и искренне плевать на подобных персонажей.

А вот Рэдж была другой, у нее на предмет папаши оформился пунктик. Самое смешное здесь то, что Батрак, вероятнее всего, потерял бы к дочери интерес естественным путем. Она развлекала его, пока была забавной живой игрушкой. Но подростковые проблемы он бы вряд ли выдержал, оно ему надо? Они с Рэдж, у которой характер был тоже не самый простой, в итоге поссорились бы, жизнерадостно прокляли друг друга и пошли своими дорогами.

Однако, исчезнув, он превратил себя в героя, таинственный и мистический образ. Насколько мне известно, Рэдж украдкой разыскивала его годами. Украдкой — потому что это здорово обижало ее мать. Тетя Оля считала, что таким образом Рэдж показывает: не хватило ей в детстве любви, не может один родитель дать столько же, сколько два. Как по мне, она придумывала лишнего. Бедой Рэдж было слишком активное воображение, которое рисовало ей сказочного отца, только и всего. Но Батрак не находился, и ситуация оставалась стабильной.

После смерти матери Рэдж занялась поисками с удвоенным энтузиазмом. Я держал нейтралитет… Ну, насколько я вообще на это способен. С периодичностью где-то раз в месяц я сообщал ей, что искать его — тупейшая идея, однако активно не мешал. Мне казалось, что это и не нужно, что если Батрак не высунул мордочку из укрытия за без малого девятнадцать лет, то и нет его больше в мире.

Недавно ситуация пошла по неприятному пути. Частный детектив, не первый год подсасывавший деньги из нашего семейного бюджета, вдруг обнаружил на фото из какого-то горнолыжного курорта человека, похожего на Арсения Батрака. Ну, знаете, как следователи говорят — «жидкость, похожая на воду». С Батраком была примерно та же история: дядька на фото был похож на него, однако никто бы не поручился, что это действительно он.

И вот тогда под хвостом у Рэдж полыхнул энтузиазм. С моей точки зрения, всю эту ситуацию можно было описать словами «И чё?». Ну, нашелся. Ну, живой. Дальше-то что? Если это действительно он, очевидно, что он не бедствует. Что мешало ему самому отыскать дочь за эти девятнадцать лет? А если она ему не нужна, зачем навязываться?

С точки зрения Рэдж, все обстояло несколько иначе. Светлый образ Батрака был скитальцем, чуть ли не святым. Девятнадцать лет назад с ним случилось нечто настолько ужасное, что он просто не мог вернуться к любимой дочурке. Никак — ни ползком, ни крабиком. Поэтому сейчас он боится подойти к ней и попросить прощения, так что она должна сама найти его и объяснить, что она не держит зла.

— Тебя не смущает, что рожа у него откормленная и одет он, прямо скажем, не в обноски? — бушевал тогда я.

— Это все поверхностное, оно никак не отражает, что у него на душе! — парировала Рэдж.

Я не мог остановить ее, не запирать же ее в кладовке, в самом деле! Но свой протест я выразил тем, что отказался ее сопровождать. Прямо так я об этом не заявил, сослался на тренировки, которые действительно были. Однако мы оба знали, что я отменил бы тренировки, если бы хотел уехать с ней.

Я был уверен, что все закончится очень быстро. Она найдет Батрака, если это действительно он, получит свой ушат презрения и вернется с долгожданной мыслью о том, что он просто старый мудак. Сама Рэдж видела ситуацию скорее в розовых оттенках, но тоже не собиралась задерживаться надолго. По ее плану они с Батраком должны были встретиться в каком-нибудь уютном кафе (думаю, на этом моменте она воображала ветер в волосах и лепестки сакуры в воздухе), порыдать друг у друга на плече и разойтись с обещанием звонить и писать. Ни она, ни я и мысли не допускали, что не будем вместе на ее день рождения.

А потом был внезапно отключенный телефон.

И труп старухи на железном столе.

Теперь мне предстояло вернуться к моменту ее отъезда и пройти самостоятельно тот путь, который я мог бы пройти с ней. Что еще мне оставалось? Я уже попробовал жить без нее, и жизнь эта стала лишь угасающей пародией. А если так, нужно пробовать нечто иное.

Нельзя сказать, что расследование смерти Рэдж было завершено. Куда там! Ее смерть и все, что стало с ее телом, спровоцировали слишком большую шумиху. Думаю, там всякие эксперты будут не один год совещаться и переливать из пустого в порожнее. Но меня это не касалось. Я рассказал все, что знал, и это вряд ли могло по-настоящему помочь им. Да и они бы мне не помогли — я чувствовал, что они далеки от верного пути и ни хрена они не поймут.

Я, возможно, тоже ни хрена не пойму, время покажет, так хоть попытаюсь! Какого-то конкретного плана у меня не было, я никогда не увлекался детективами. Я решил просто проходить этот путь по одному шагу — не заглядывая слишком далеко. Для начала я взял отпуск на неопределенное время. Мне не стали отказывать, все равно из меня работник в таком состоянии не ахти. Спросили только:

— Когда вернешься, Ник?

А я знаю? Я ж не уверен даже, что вернусь. Но об этом трепаться пока рано… Я не терял надежды, что все каким-то образом наладится само собой. Смогло же оно само собой рассыпаться!

У меня не было контактов того детектива, с которым общалась Рэдж, да и не нужны они мне были. Он получил гонорар и забыл обо всем. Он не знает, где сейчас Батрак… Он и тогда не был уверен, что мужчина на фото действительно тот самый.

Но это был он. Рэдж сама сказала, когда мы еще созванивались. Другая женщина вообще не стала бы мне звонить, затаив обиду — и за то, что я с ней не поехал, и за то, что наше прощание было теплым, как мороженая говядина. Но угрюмое молчание и поджатая до переносицы губа были совершенно не в духе Рэдж. Добравшись до горнолыжного курорта, она сама позвонила мне, потому что знала: я буду беспокоиться, если она не позвонит.

Что тут сказать? Люди, которые любят друг друга, способны на глупость или мелкую пакость, а на подлость — никогда.

Я тоже любил ее, поэтому не собирался троллить обиженным молчанием. Ладно, она меня не послушала, а я ее не поддержал — мы квиты. С этого момента можно было общаться так, будто ничего не случилось.

— Так это он или не он? — полюбопытствовал я. — Твой ли отец отбросил эту тень, Гамлет?

— А тебе бы все прикалываться… Ник, я думаю, это действительно он, — прошептала она. — Я его видела сегодня…

— Говорила с ним?

— Ты что? Я б умерла от волнения, ты не представляешь, как меня трясет!

— Ты туда поехала вибрировать или семейные узы восстанавливать?

— Мне сначала нужно было понять… А теперь нужно подготовиться. Завтра… Я поговорю с ним завтра.

— Можешь начать разговор с удара в лицо. Я б так и сделал.

— Ник!

— Что? Это гарантированно привлечет его внимание!

Да, я все еще не воспринимал это всерьез. Что я могу сказать? Я упрямый… Да и потом, какой худший сценарий у такой ситуации? Рэдж понимает, что ее батя — чмо, и навсегда забывает о нем. Плачет, но забывает же!

Вариантов «Рэдж умирает» и «Рэдж превращается в изуродованную старуху» у меня не было.

Мы созвонились на следующий день, и она казалась еще более задумчивой, чем накануне, печальной даже. Правда, неуверенность исчезла, но на смену ей пришло чувство, которое я не совсем понимал. Вот тогда я и получил первый укол беспокойства, однако не придал ему значения.

Это же Рэдж, она сильная, со всем справится! А если нет, она сейчас на горнолыжном курорте, полном народа, она в безопасности.

— Я с ним поговорила, — признала она. — Это и правда он… Он меня помнит. Узнал…

— Что-то радости в твоем голосе не слышно, — заметил я. — Он оказался именно такой скотиной, как я ожидал?

— Нет, он… Я… Все сложно. Не хочу говорить об этом по телефону.

— Так приезжай домой — обсудим лично! Рэдж, сколько можно уже?

— Я приеду, правда… просто не сейчас.

Вот такого поворота я не ожидал.

— Почему не сейчас? Куда ты собралась?

— Я хочу немного понаблюдать за ним, поговорить… Я тебе потом перезвоню!

Но она так и не перезвонила — и не ответила, когда позвонил я. Кто подумал бы, что наш последний разговор будет таким коротким, спонтанным и дурацким? Я не мог этого предвидеть, и все же… Сейчас нужно признать хотя бы самому себе: уже тогда у меня появилось чувство, что она что-то скрывает от меня. Но я решил не давить, дать ей шанс рассказать, когда ей самой будет комфортно… Всегда ведь так было!

А выходит, что я облажался. Только это уже не исправить, в нашей истории вообще ничего исправить нельзя. Я не знаю, о чем Рэдж говорила со своим отцом. Не знаю, говорила ли она с ним второй раз, почему ей так хотелось за ним наблюдать. Не знаю, имеет ли он отношение к ее смерти, хотя в это я хочу верить, ведь тогда я смогу сбросить часть вины с собственных плеч.

Я только знаю, куда она собиралась накануне исчезновения и где успела побывать. Оттуда и нужно начинать поиски того, что я не могу даже представить.

На крышу я сбежал, потому что меня достали абсолютно все — от уборщицы на первом этаже до пацаненка, который пришел кого-то навестить и уже полчаса изображал из себя паровозик. В общем, от людей я устал. И покурить хотелось. И на мир посмотреть — весна все-таки за окном!

Поэтому я и забрался на крышу пансионата. Проводником в мир спокойствия для меня стал спертый у медсестры ключ, но угрызений совести я по этому поводу не чувствовал. Во-первых, она эти ключи пачками теряет. Во-вторых, внимательнее надо быть. В-третьих, когда уколы научится нормально делать, тогда я и буду оберегать ее душевный покой.

Пока же я обретал собственный покой, наблюдая за деревьями, покрытыми нежным пушком первой зелени, и солнечными лучами, искрящимися в ручьях. Было холодновато, но не настолько, чтобы пожертвовать столь милой сердцу тишиной. Увы, мне все равно помешали.

Дверь открылась, и на плоскую крышу вышла какая-то девица в белом халате. Надо сказать, что белым халатом тут стратегически отмечали почти всех сотрудников, так что она с равной долей вероятности могла быть и медсестрой, и поварихой.

Она была новенькой, это без вариантов. Я б такую сразу заметил. Девица была молодой и очень красивой — этакая фарфоровая куколка со светлыми волосами и голубыми, как летнее небо, глазами. Смотреть на нее было приятно, потому что в этих стенах я красивых женщин не видел давно. Но за свою жизнь я на них насмотрелся, так что не могу сказать, что был сразу поражен в самое сердце. Я прекрасно понимал, что от девицы будет больше проблем, чем пользы, и наслаждался последними моментами спокойствия.

— Нарушаете, Николай Анатольевич? — поинтересовалась она. Впрочем, без упрека а-ля детсадовская воспитательница, и на том спасибо. — Причем несколько ключевых пунктов правил нарушаете. Тут вам и воровство, и курение на территории.

— Ну да, — равнодушно ответил я. Зачем отрицать очевидное?

Я ожидал очередной нотации, которыми тут все бабцы без исключения развлекались. А девица лишь равнодушно пожала плечами и заключила:

— Ну и хрен с вами.

Так, это определенно что-то новенькое! Я ожидал подвоха, может, просто нового вида скандала. Однако она скандалить не собиралась, она подошла к перилам в паре шагов от меня и облокотилась о них, рассматривая волны зеленеющих деревьев перед нами. Потом девица подняла лицо к теплым солнечным лучам и прищурилась, как довольная кошка.

— И это что — все? — не выдержал я.

— А чего вы ожидали? Рассказа о том, как вредно курение? Так вам для этого на пачках сигарет ключевые слова пишут, вроде «инфаркт» и «импотенция». Если эти прискорбные события вас не пугают — воля ваша.

— В этом милом местечке всегда найдется повод отчитать меня помимо курения.

Я знал, о чем говорил. Я провел в пансионате почти месяц — перевелся сюда сразу из больницы. Вообще, парень я крепкий, но даже крепким парням не везет. В горах я не просто навернулся со сноуборда, а налетел на скрытый под снегом камень. Кто виноват, что он там был? Уж точно не я — я тогда наивно верил, что на платных трассах таких проблем не будет.

Обошлось без переломов, и на том спасибо, но кости знатно так потрескались, и был ушиб внутренних органов. В больничке меня подлечили, а сюда направили на реабилитацию. И вот тут началось!..

— Не знаю, не знаю, — отозвалась девица, по-прежнему не открывая глаза. — Мне на ваш счет никаких особых указаний не поступало.

— Да? А как же обязательный в здешних кругах рассказ о том, что мне нужно поберечь себя и ни в коем случае больше не становиться на сноуборд?

Вот теперь она посмотрела на меня, и в ее ясных глазах без труда читалось удивление.

— А что с вами не так?

Пожалуй, в каждых отношениях есть переломный момент, когда ты понимаешь, что вот этот человек — твой. Что это не на чуть-чуть и не потому, что других нет. Это — то самое, что нужно и хочется оставить.

Я об этом раньше не задумывался, да и в тот момент не особо озадачился. Но позже, уже когда мы с Рэдж прожили несколько лет, я начал искать тот переломный миг, когда стало ясно, что она не такая, как все, и мне хочется остаться с ней. К своему удивлению, этот миг я нашел в дне нашей встречи, когда я его благополучно упустил.

Дело было не в том, что она сказала, а в том — как. Я за свою жизнь встречал немало людей, с пеной у рта доказывающих мне, что я нормальный. Да чуть ли не каждый второй за время нашего знакомства занимается этим. Ты классный парень, Ник, у тебя все получится! Ты не переживай, жизнь непредсказуема, порой она дает больше тем, кто этого не ожидает! Ты намного лучше обычных людей! Такая вот фигня, за натужностью которой четко прослеживается черта между мной и якобы нормальными людьми.

Хотя кто вообще нормален в этом мире?

Но для девушки, стоявшей передо мной, черты не было. Она задала мне вопрос не потому, что это прилично, и не потому, что собиралась полить меня сиропом политкорректных фраз. Она действительно не понимала, о чем речь! При этом мой очевидный недостаток она видела, даже если раньше не знала о нем, — я ж в майке на крышу выперся.

Для нее это просто не было недостатком. Вот такой она человек, с этим можно только родиться. Говорят же, что красота в глазах смотрящего, так? Ну вот, в глазах этой девушки я отражался как человек, для которого нет особых условий. Не знаю, правильно это или нет, я сам во всех этих мульках с политкорректностью не шибко разбираюсь. Но я был в восторге, потому что именно такого отношения я ждал всю жизнь.

— Они думают, что вот из-за этого я на сноуборде обязательно убьюсь, — я помахал ей правой рукой.

— Глупости какие! — закатила глаза девушка. — Я, кстати, тоже обожаю сноуборд и тоже регулярно слышу, что женщинам это вредно и что я убьюсь. Видите? Если смириться с тем, что сноуборд есть смерть, вас уже никакое мнение не удивит. Кстати, можем покататься вместе, когда вы выйдете отсюда. Я вам даже в честь выписки первый день оплачу.

— Лучшей оплатой сочту вашу компанию, — усмехнулся я, разглядывая ее с растущим интересом. — Сейчас прозвучит вообще не в тему, но я должен спросить… А вы вообще кто?

— А, виновата, забыла! — Она шлепнула себя по лбу ладошкой и рассмеялась. — Всегда в начале забываю про начало! Но мне говорили, что у меня все странное… Короче, я — ваш новый врач, курировать вашу реабилитацию буду. Меня зовут Регина… Ну, то есть у меня такое имя, но так меня зовут только на работе, если по правде.

А вот это, думаю, был переломный миг для нее — когда ей захотелось сказать мне, как зовут ее близкие люди. И, получается, включить в этот круг меня. Тут я не мог не спросить:

— Как же зовут вас все остальные?

— …Эй, мужик, приехали!

Это было очень и очень неприятное завершение сна. Хотя поделом мне: нечего спать в такси. Сам не знаю, как так получилось, я не собирался… Впрочем, стоит ли удивляться? С тех пор, как все это завертелось, у меня со здоровым сном туго. А тут машина часами ползла по заснеженной дороге, меня несколько укачало, разморило в тепле, и вот результат. Следовало догадаться, что мне приснится Рэдж… Пожалуй, я должен быть благодарен за то, что она приснилась мне живой и молодой.

Но пятиминутка отдыха закончилась бесцеремонными усилиями водителя. Он-то, в отличие от меня, не спал, он следил, чтобы мы птичкой не полетели в какую-нибудь неприглядную пропасть. У него это получилось, но ценой немалых усилий, и он ныне был злой как черт и требовал справедливой оплаты. А тут я дрыхну! Понятно, что будил он меня не с материнской нежностью. Оно и правильно: за материнскую нежность он и в челюсть схлопотать мог.

Чтобы подлечить ему нервы, я не поскупился на чаевые. Это несложно: с деньгами у меня давно уже не было проблем. А теперь я и вовсе слабо представлял, на что их тратить… От моего продуманного и одобренного сценария будущего мало что осталось.

Итак, я оказался на том самом месте, где должен был сопровождать Рэдж… В точке ее исчезновения. Вопреки моим ожиданиям, никакого дурного предчувствия у меня не появилось. Место было красивое — искрящийся белый снег, уютные пятна зелени от елок и пихт, аккуратные деревянные коттеджи по обе стороны единственной дороги. Место, где одинаково хорошо молодым парам и семьям с детьми. А еще — место, где ничто не могло заинтересовать старого куркуля вроде Арсения Батрака.

Я уже в дороге начал задумываться: зачем вообще он сюда приперся? Ответа не было даже в проекте. Ради катания на горных лыжах? Не смешите мое термобелье! А больше тут делать нечего, вся деревушка — это курорт, тут даже магазины в основном сувенирные. Причем курорт построили лет пять назад, так что здесь нет и быть не может всяких там древностей, милых его сердцу… Или что там у таких людей вместо сердца?

И все равно он приехал. По информации, которую частный детектив передал Рэдж, Батрак был один, ни с кем не встречался. Зачем ему это понадобилось?

Просто воздухом подышать дед мог и подешевле — курорт-то дорогой! Точнее, был очень дорогой, когда мы арендовали тут домик для Рэдж. Да нам лишь чудом удалось проскочить без предварительной брони!

Но к тому моменту, как сюда засобирался я, ситуация внезапно изменилась. И мест было полно, и цены приятно упали. У меня не было времени и желания искать причину, своих проблем хватало. А тут я вспомнил об этом, когда оказался среди коттеджей. На единственном фото, которое успела скинуть мне Рэдж, людей хватало. Теперь же их на улице было значительно меньше — минимум вдвое. И это в самый разгар сезона!

Касалось меня это или нет, а знать правду я хотел, поэтому при регистрации тут же пристал с расспросами к администратору.

— Да это все несчастный случай, — досадливо поморщилась она. — Даже полиция уже десять раз заявила, что у нас безопасно, нет никаких оснований ожидать, что ситуация повторится! А люди все равно не едут… Такие слухи распространяются быстро и обрастают враньем!

— Какой еще несчастный случай? — заинтересовался я.

Это меня сразу насторожило. Неужели на репутацию курорта так повлиял случай с Рэдж? Но здесь вообще не должны были знать о нем! Насколько мне известно, хватает подтверждений, что до своего исчезновения она успела выехать с курорта, это место официальное следствие не связывает с ее участью.

— Мне нежелательно говорить об этом, — вздохнула администратор. — Начальство такое сильно не любит!

— Ну и зря. Я ведь все равно узнаю — соседи что-то шепнут, в интернет полезу. Так что лучше: если я услышу правду от вас или начитаюсь вранья и приду скандалить, чтобы мне вернули деньги?

Аргумент с деньгами сработал. Он всегда срабатывает. Администратор пусть и неохотно, но заговорила.

Так я выяснил, что восемь дней назад здесь пропала целая семья — родители и двое детей четырнадцати и двенадцати лет. Они приехали на целый месяц, заняли один из лучших коттеджей, и долгое время все шло хорошо. Они катались вместе с остальными гостями, часто мелькали в ресторане и кафе, да и вообще радовались жизни. Они не выглядели встревоженными и даже не собирались уезжать пораньше.

Потом они вдруг исчезли — за одну ночь, все разом. Машина на месте, вещи на месте, а их нет. В коттедже не было ни намека на борьбу, казалось, что хозяева вот-вот вернутся… А они не вернулись, и найти их не удалось. Да и не то что их, даже указания на то, куда они могли деться.

Понятное дело, я мимо такого пройти не мог. Да, даты катастрофически не совпадали: Рэдж официально, со всеми выписками и своим ходом, покинула курорт до того, как они пропали. Получить такие же сведения про ее папашу я не мог, но вряд ли она уехала бы раньше него. Когда эти двое отбыли, пропавшая семья еще вовсю каталась с горки.

Но потом ведь они пропали! И Рэдж пропала. Что за совпадение такое?

От администратора я ничего больше добиться не мог, дальше нужно было действовать самому. Благодаря оттоку посетителей, перепуганных исчезновением семьи, у меня получилось заселиться в тот же коттедж, в котором сутки провела Рэдж, и это было странное чувство. Меня встречал безликий гостиничный номер, уже двадцать раз убранный, возможно приютивший между Рэдж и мной кого-то еще. И все равно мне казалось, что я чувствую здесь ее присутствие…

Так что первые часы там я потратил на осмотр номера чуть ли не с микроскопом. Я искал тайное послание, намек, который пойму только я… Но ничего не было. Да и откуда? Уезжая отсюда, Рэдж и мысли не допускала, что ей зачем-то нужно оставить для меня послание… или что она не вернется ко мне.

Так я промаялся до темноты, признал поражение и направился в единственный местный ресторан. Там частный детектив и обнаружил на фото Батрака, там, скорее всего, и состоялся их разговор с Рэдж. Рэдж провела в этом месте менее суток, держалась в основном сама по себе, и если ее и могли запомнить, то только там. Хотя эта надежда была призрачной: я уже успел показать ее фото администратору и двум горничным, но ее никто не узнал.

Если в чем-то не везет, в чем-то должно и повезти, иначе жизнь становится совсем уж тоскливой. Мне повезло в ресторане: официантка все-таки узнала Рэдж. Правда, толку от этого было немного.

— Она всегда сидела одна, — сказала официантка. — Я ее запомнила, потому что она была очень грустной, а у нас обычно не грустят. Мне стало интересно: почему?

О, я-то знаю, почему грустила Рэдж! Потому что кое-кто не поехал с ней. Но рассказывать об этом официантке бессмысленно.

— И еще она была тревожной, — продолжила официантка. — Но не испуганной, а волнующейся. К ней, кстати, пытались подсаживаться мужчины, она всех прогоняла. Непонятно, короче… Ничего плохого с ней тут не случилось, вы не подумайте! А то после этого исчезновения сразу небылицы ползут… Утром я видела, как она от нас уезжает, целая и невредимая.

— Так она совсем тут ни с кем не встречалась?

— Нет, я такого не видела. Да она и была-то у нас недолго!

Очень странно… Если Рэдж пересеклась со своим папашей не в ресторане, то где тогда? Неужели пошла к нему в дом? Она могла — у нее в голове засела вера в то, что родной отец никогда ей не навредит.

— Знаете, она отправлялась сюда, чтобы встретиться с одним человеком, — доверительно сообщил я. — Старшего возраста, тоже одинокий, носил куртку с высоким воротником…

— Ой, можете не продолжать, я знаю, о ком вы! — поежилась официантка. — Ваш друг?

— Ни в коей мере.

— Тогда скажу как есть: жуткий тип!

— Он что-то сделал вам?

— Мне — ничего… Да он вообще не делал ничего такого, что сошло бы за нарушение правил, но… Знаете, бывают такие люди, рядом с которыми просто плохо!

О Батраке она могла рассказать гораздо больше. Во-первых, он пробыл тут дольше, чем Рэдж, — две недели. Во-вторых, он вел себя не так, как здешние гости. Ни с кем не общался, ничем не пользовался, иногда приходил в ресторан, иногда гулял по территории курорта, но в горы не совался. Все! Непонятно, зачем он вообще явился сюда посреди сезона. Даже официантке было очевидно, что ему не нравится среди шумных толп.

— То есть с девушкой, которую я показал, он не пересекался? — уточнил я, хотя все и так было понятно.

— Нет, ни разу.

— А с пропавшей семьей?

Я сначала сказал это, а потом сообразил, что ляпнул. Сам не знаю, зачем спросил. Официантка уставилась на меня, как на идиота, и вполне справедливо. Не представляю, почему я вообще додумался связать одно с другим.

Я ожидал, что официантка отчалит, но она оказалась достаточно вежливой, чтобы ответить:

— Никогда. И он уехал до того, как они пропали. Слушайте… Я не знаю, что случилось с этой семьей, и вообще никто тут не знает. Мне их очень жалко, но мне кажется неправильным придумывать что-то. Это даже оскорбительно, разве нет? Приплетать то, чего не было…

— Так ведь ничего не было, насколько я понял! Исчезли самые обычные гости, ничто не предвещало… Поэтому другие гости и стараются придумать свои версии, просто чтобы не бояться, чтобы поверить, что с ними такое не случится!

И вот тут она, до этого бойкая и болтливая, замялась. Похоже, ей хотелось возразить что-то, но даже она, при всей своей легкомысленности, соображала, что с посторонними о таком лучше не болтать. Если бы она подумала об этом чуть дольше, то и вовсе бы ушла. Пришлось ее поторопить:

— Или все было не так уж радужно?

— Да как бы это… Ну, там же… Нет, нормально все…

— Я никому не расскажу, — заверил ее я. — Мне бы самому понять!

— Ничего нового я вам не сообщу, я это все, между прочим, полиции говорила! Просто родители были такие же, как все. А дети, как мне показалось, за пару дней до исчезновения ходили какие-то кислые. Один раз в ресторане мать даже накричала на них.

— На тему?

— Неуемной фантазии, — развела руками официантка. — Потом ей, видимо, самой стало неловко, и в ресторан их семья стала ходить реже, чаще они заказывали еду в номер. Но, пожалуйста, не думайте, что это значит что-то особенное! За день до исчезновения они все вместе катались, потом — ужинали вот здесь… И вдруг исчезли. Никто не знал!..

Никто не знал, и мне не полагалось свой нос в это совать. Главное для меня — что Рэдж и ее папаша уехали раньше. Мне нужно идти по их следам, а не обсуждать все проблемы мира!

И все же, все же… Часть меня отказывалась верить в совпадения. У меня, если задуматься, не так уж много сведений о том, что здесь произошло, почему Рэдж не вернулась домой, а поехала за своим отцом. Тут ничем пренебрегать нельзя, поэтому я остался на ночь в курортном городке.

Я ведь больше никуда не спешу.

Узнать, в каком коттедже жила пропавшая семья, было несложно. Полицейское ограждение оттуда убрали, но толку от этого не было. Судя по тому, что мне удалось выяснить, даже уборщицы отказывались туда входить. Плюс никто пока не забрал вещи пропавших, слишком мало времени прошло, поэтому домик стоял с опечатанной дверью.

Но там не только в печати дело, даже лужайку перед домом постояльцы обходили по большому кругу. Хочешь ты знать про исчезновение, не хочешь — без разницы, все равно добрые люди сообщат. И байку в придачу выдадут. Про то, что кто в домик войдет — тот умрет в страшных муках, ну, или сам исчезнет.

Не могу сказать, что я в это поверил, но я при любом раскладе уже не боялся ни исчезнуть, ни умереть. Не рвался к этому, просто… В какой-то момент я обнаружил, что собственная кончина перестала быть событием, заслуживающим такого уж большого внимания. Тогда мне не придется возвращаться в ту квартиру, где все еще живет призрак Рэдж, — всюду преимущества!

Безразличие к собственной судьбе не означало, что я собирался действовать безрассудно. При свете дня я к опечатанному коттеджу не совался, я просто наблюдал за ним. Не могу сказать, что рядом с ним создавалось какое-то особое ощущение… Было неуютно оттого, что его так откровенно игнорировала любая жизнь. Везде люди, на снегу — следы, а там — нерасчищенная целина. Но в этом не было ничего мистического или опасного.

Я отправился туда ночью. Курорт не затих окончательно — судя по обилию молодняка, которому плевать на любые загадочные исчезновения, он не затихал никогда. Но вся активность сместилась к центральным зданиям, там вроде клуб какой-то, а нужный мне дом располагался на окраине.

К главной двери я не пошел. Не из страха перед печатью, просто не хотелось бы, чтобы о моем ночном визите утром сообщали четкие следы или нечеткая попытка их замести. Я обогнул дом и пробрался к задней двери, которой полиция, похоже, вообще не пользовалась. Там следы тоже оставались, их просто было куда проще скрыть среди сугробов и заносов.

Дверь была заперта, но надежностью не отличалась. Если бы до семьи хотел добраться маньяк, ему хватило бы зубочистки… Неправильно, наверно, так думать о пропавших? Но я их не знал, да и других поводов для скорби в моей жизни теперь хватало. К тому же маньяков тут не было, судя по тому, что мне удалось выведать у персонала, коттедж оставался заперт изнутри, когда семью все-таки пришли искать.

Они не уехали и не боролись, просто исчезли. Четыре человека. Разве эта странность не сопоставима с судьбой Рэдж?

Опытным домушником я не был, поэтому даже не пытался вскрыть замок аккуратно, взломал, да и все. Если кто озадачится проверкой, все равно ведь поймут, что в доме кто-то был. Так пусть считают, что бомж заночевать ввалился!

Внутри было холодно — отопление благоразумно отключили… А может, и не благоразумно, если учитывать, что в ближайшее время тут порядок не наведут. Холод и темнота усиливали гнетущее впечатление от дома, а задавали его, безусловно, покинутые вещи. Они создавали иллюзию присутствия: вот на диване валяется байка, которую явно кто-то собирался подхватить на ходу, вон стакан с засохшим соком, в кресле лежит книга с закладкой на середине… Обычные следы обычной жизни.

И это важно, что обычной. Похоже, меня не обманули, пропавшая семья оставалась спокойна до последнего. Не знаю, как там обстояли дела у детей, а взрослые точно не собирались хватать потомство в руки и бежать. Куда они могли исчезнуть, как?

Я даже не представлял, что могу здесь найти, особенно такого, что еще не нашла полиция. Я просто включил на телефоне фонарик и одну за другой обходил опустевшие комнаты. Все-таки чувствовалось, что это, по сути, гостиничный номер, а не жилой дом: тут не было ни фотографий, ни указаний на то, чем жили обитатели. Оно и к лучшему, мне не хотелось так уж много знать о них. Быть может, уже завтра где-нибудь далеко отсюда найдут их едва узнаваемые останки, как это случилось с Рэдж?..

Образ старухи снова стоял перед глазами, и, чтобы отвлечься, я сосредоточился на поиске, на мельчайших деталях, раз уж очевидных тут не было. Долгое время это не приносило никакого результата, что вполне логично. Я уже все обошел, вернулся на первый этаж и собирался уходить, когда одна странность мне все-таки подвернулась.

Нельзя сказать, что эту мелочь упустили полицейские. Когда они прибыли сюда, в доме еще было чисто. Но с тех пор никто в коттедже не убирал, и грязь, которую они нанесли, высохла и смешалась с пылью. Именно благодаря ей стали очевидны полосы на полу.

Изначально эти полосы были всего лишь щелями между досками — натуральное старое дерево, не какая-то там имитация! Но в нормальных условиях они должны были забиться этой самой пылью и слиться в единое полотно. Однако здесь щели оставались глубокими и чистыми, да еще песок от них отступал, как будто…

Как будто из них шел ветер, и неслабый такой сквозняк, иначе пыль бы не раздуло. Все еще не веря себе, я стянул с руки перчатку и поднес пальцы к полу. Ну так и есть, подтвердились мои догадки — из щелей очевидно дуло морозным зимним ветром.

А так быть не должно. Коттеджи на курорте все одинаковые, по одному проекту построенные. Тот, в котором я живу, ничем не отличается от этого, и я знаю, что у него есть подвал. Причем с хорошим ремонтом, там бильярдная и сауна, оттуда не может вот так дуть.

Адекватный человек на моем месте испугался бы и отступил. Я же направился в подвал.

Воображение уже рисовало там груды снега, проникшего через дыру в стене, или гигантскую морозильную камеру — непременно с обледеневшими трупами той самой семьи. Но, открыв дверь, я увидел… бильярдную и больше ничего. Чистую, если не считать следы полицейского обыска, и снега напрочь лишенную. Потолок над ней был абсолютно цел — без единой щели. Я на всякий случай осмотрел и сауну, но с тем же результатом.

Что получается в сухом остатке? Да ничего толкового. В подвале было даже теплее, чем наверху. Отсюда не могло так дуть!

Тут мне бы наконец испугаться, а страха так и не было. Появился лишь необъяснимый, может даже неразумный, азарт — мне хотелось знать наверняка!

Я вернулся наверх и взял металлическую пику, висевшую у камина. О шуме можно было не беспокоиться, коттедж далеко сам по себе, да и в соседних вроде никто не поселился. Так что первую попавшуюся доску из пола я вывернул без сомнений, быстро, шумно. А под ней…

Под ней не было ничего. Но в этом и прикол. Под ней, вообще-то, много что должно быть! От проводов теплого пола, который тут повсюду установлен, до утеплителя и прочих строительных прелестей. Вот это пространство между этажами — оно никогда полым не бывает, смысла нет.

Но тут все было иначе. Первый этаж от подвала, по большому счету, отделяла теперь пустая коробка, и люди, бродившие здесь при обыске, не провалились вниз лишь потому, что пол был сделан из крепких досок. Сквозняк пер оттуда, а это значит, что загадочная пустота хотя бы отчасти выходила на улицу.

Я не представлял, как это могло быть сделано, пока не додумался перевернуть выломанную доску. С внешней стороны она была гладкой, хорошо отполированной, покрытой дорогой краской. А вот с другой — исчерченной хаотичным узором глубоких царапин. Их было так много, что от этой бугристой сети аж в глазах рябило. Я с подобным никогда не сталкивался и не сразу понял, на что смотрю. Но каждая из царапин сама по себе была знакома, и до меня все-таки дошло…

Крысы. Именно так крысы прогрызаются через преграды на своем пути… Но они-то просто лаз создают! А то, что я видел перед собой, было за гранью любых законов природы. Откуда здесь столько крыс? Зачем им выгрызать вообще все под полом? Они ж предсказуемые создания — им хочется сожрать что-нибудь и не быть сожранными. Не представляю сценарий, при котором они методично выгрызали бы пол под целым этажом!

Но здесь это произошло, и вопрос в другом: как могла пропавшая семья ничего не слышать? Тут одна крыса когда в дом прогрызается — узнаешь! А чтобы столько, да цельное дерево грызли… Грохот должен был стоять тот еще, и не один день.

Такое можно упустить, только если это произошло до приезда семьи. Но я не думаю, что домик в сезон пустовал, да и потом… Долго бы эти доски продержались с пустотой под ними? Выдержали бы четырех человек? Ну нет же, должны были хоть где-то дать слабину и проломиться!

И что из этого следует? А вообще ничего, помимо многочисленных «невозможно». Через этот провал не могли утащить семью из четырех человек, ну никак, и Рэдж тут ни при чем… На что я вообще трачу время?

Но раз уж влез, нужно разбираться до конца, во всем. Поэтому я подошел к ближайшей стене и осторожно постучал по ней. Звук получился неправильно гулкий, однако это меня как раз не удивило, только не после всего, что я уже видел. Я размахнулся и почти без усилий пробил в стене дыру той самой каминной пикой.

Сквозь дыру просматривалась уже новая пустота, выдававшая, что стена тоже подверглась нашествию грызунов. Можно было изумляться, ничему не верить, крошить здание по всему периметру… А я не стал. Мне не нужно никому ничего доказывать, я пришел, чтобы получить знания.

И я узнал, что крысы опустошили весь этот дом, выгрызли, превратили в скорлупу, обреченную на скорое разрушение. Сделали это, а потом исчезли, совсем как четыре неизвестных мне человека.

Мое вторжение в опечатанный коттедж к утру так и не обнаружили, а значит, моей игре в варвара и разрушителя предстояло остаться безнаказанной. Угрызений совести я не чувствовал — да я им услугу оказал! Без этих подсказок они бы просто почистили здание, а потом кто-нибудь пострадал бы. Теперь же им придется обратить внимание на то, что дом на ладан дышит, и решить проблему с крысами…

Хотя проблема как раз непонятная. Если уж крысы заводятся, да еще в таком количестве, остаться незамеченными им очень непросто. То одна мелькнет в ресторане, то другая доведет до визга какую-нибудь впечатлительную даму, то третья сувенир в виде помета подкинет… Здесь ничего подобного не было. Да я специально по своему коттеджу чуть ли не на пузе прополз, за каждый плинтус заглянул! Но следов крыс не было, как не было и самих крыс. Чертовщина какая-то…

Мне только и оставалось, что отказаться от слов «не может быть». Я тут хоть сто раз это повторю, и что, что-нибудь изменится? Эти крысы, хоть разумные, хоть безумные, не моя проблема. Моя проблема — Арсений Батрак. Тот, с кого все и началось…

Вот только я понятия не имел, куда он делся. Я убеждал следователей, занявшихся делом Рэдж, что его нужно найти, и они вроде как согласились, но занялись они этим или нет — не знаю. В любом случае мне бы они ничего не сказали, нужно было крутиться самому.

Так что на следующее утро я оккупировал здание администрации и расспрашивал любого, кому не посчастливилось попасться мне на глаза с бейджем, о странном постояльце в куртке с высоким воротником. На мою удачу, Батрак был существом примечательным и многим запомнился.

Правда, толку от этого было не больше, чем от погрызенной крысами доски. Если этот тип ни с кем не здоровался, откуда им знать следующую точку его маршрута? Я уж было отчаялся, когда неожиданно полезным оказался дворник, чистивший парковку от снега.

— Не знаю, куда он дальше намылился, но знаю, куда точно заехал.

— И куда? — оживился я, чувствуя себя ищейкой, перед которой наконец замаячил след.

— В город ближайший.

— Зачем ему туда?

— Так он же не на такси и не на автобусе прибыл, — пояснил дворник. — Машина у него была — арендованная, я на наклейки этого салона насмотрелся, тут половина народа на таких приезжает! Не думаю, что этот сыч и дальше кататься бы на той тачке поехал, их далеко увозить не позволяют.

А вот это уже что-то! Салон проката — это не только новые свидетели, но и паспортные данные Батрака, включая прописку. Здесь они тоже есть, но я не доберусь, девочки-администраторы дежурят днем и ночью, они мне горло за одну попытку перегрызут. А в салонах проката, как показывает опыт, работают люди куда менее ответственные, договоримся.

На этот раз я не стал связываться с такси, не хотелось ждать, да и автобус уже подошел. Салон был заполнен лишь на треть, так что у меня получилось отстраниться от моих временных спутников и поверить, что существуем только я и горы.

Ну и Рэдж, конечно. Где горы — там мысли о Рэдж, всегда так было. Я-то думал, что ее первое приглашение было шуткой, что, если я попытаюсь поймать ее на слове, она сдуется и начнет смущенно отказываться. Ага, десять раз!

Она летала на сноуборде даже лучше, чем я. По крайней мере, мне так казалось. Вспорхнула — и все, ветер ее держит, ветер ей подчиняется, а она будто и не прилагает для этого никаких усилий. Она умела растворяться в моменте, чем бы она ни занималась…

Поэтому теперь я смотрел на окружавшие дорогу склоны и будто видел там Рэдж, свободную, парящую. Я до сих пор не научился думать о ней в прошедшем времени. Я ведь не видел ее мертвой! Видел только то тело, которое вроде как и не принадлежало ей… Казалось, что всем этим — поездками, поисками — я занимаюсь просто так. Задание такое. С Рэдж это совершенно не связано, она будет ждать меня дома, когда я вернусь.

Я понятия не имел, что буду делать в миг, когда мне придется проснуться.

Автобус докатил меня до ближайшего городка — небольшого, но казавшегося мегаполисом после курортной деревни. Если есть многоэтажные дома — все, уже цивилизация! Правда, горы остались удручающе далеко, но при должном желании их еще можно было увидеть.

Тогда я и подумал: а водятся ли крысы в горах? Пожалуй, могут водиться, но они уж точно не рвутся путешествовать сквозь снега. Если они добрались до коттеджей, они бы не ушли, ведь правда?

Снова я об этих крысах!.. А нужно думать только об одной большой крысе, напрочь лишенной отцовского инстинкта.

Я заселился в первую попавшуюся гостиницу и без труда выяснил адрес нужного мне салона проката. Не то чтобы он был тут один, просто только один специализировался на поездках в горы, собрав соответствующий парк автомобилей. Я не стал задерживаться, сразу же направился туда. Тем более что гостиница, унылое продолговатое здание в три этажа, к приятному отдыху не располагала.

В горах было солнечно, а вот над городом нависли тучи, тяжелые и бестолковые. Снега в них не было, один только холод и мрак. Как будто сама природа намекала мне, что я свернул не туда, нужно бы остановиться, валить отсюда… Но я упрямый и в намеках не силен.

По пути я прикидывал, как лучше провести этот разговор. Описывать здесь внешность Батрака не было смысла, вряд ли он задержался надолго, в таких местах на лица клиентов не очень-то смотрят, а вот документы помнят. Так что я решил попробовать новый подход.

Как я и ожидал, салон проката был далеко не элитным. Офис располагался на втором этаже мастерской и смотрелся куда дешевле машин, собранных перед ним. Здесь не тратили лишние деньги на менеджеров, документами занимались те же, кто осматривал и чинил автомобили. Пара девочек-секретарш, а кроме них — в основном мужики лет по сорок.

Я выбрал того, который был одет поприличнее и не успел изгваздаться в машинном масле. Это верный признак начальства в таких местах.

— Я ищу Арсения Борисовича Батрака, — заявил я. — Мне сообщили, что он был вашим клиентом.

И еще до того, как мне ответили, я понял, что правильно сделал, упомянув имя.

В автомастерских и салонах проката к клиентам относятся по большей части нейтрально. Клиент по умолчанию — это дойная корова, из которой нужно вытрясти побольше денег, ничего личного. Однако бывают и исключения. Кто-то окажется настолько милым, что ему праздничную скидку выдадут — это в основном для дам. А кто-то так всех достанет, что при следующем визите его будут встречать факелами и вилами.

Батрак определенно был из второй категории. Стоило мне только упомянуть его имя, и у здешнего начальника тут же глазки кровью-то налились, желваки заиграли, вряд ли он всех вспоминает так быстро и с такой реакцией.

Получается, дед отличился, и любопытно мне чем.

Но откровенничать со мной этот чувак не спешил, он благоразумно поинтересовался:

— А этот Батрак вам кто, друг?

— При таких друзьях враги не нужны, — усмехнулся я. — Нет, он мне не друг. Он у меня денег в долг взял, немалую сумму, а потом еще расписку умыкнул. Так что в полицию я пойти не могу, а на то, чтоб нанять коллекторов, у меня бабла уже не хватит, приходится самому.

Взгляд моего собеседника мгновенно потеплел, да оно и понятно — ничто так не сближает, как общая неприязнь.

— Я не удивлен, — кивнул он. — Этот тип мне сразу показался каким-то… Скользким!

— Так, значит, он был здесь?

— Был, конечно, и не так давно, всего пару дней как машину отдал.

А вот это уже любопытно… Батрак вернул машину позже, чем я ожидал, уже после исчезновения Рэдж. Где он катался? Явно же где-то в окрестностях!

К тому же он пользовался своим настоящим именем. Это вроде как должно было оправдывать его: честный человек, имя не менял и машину вот вернул. Но мне такая самоуверенность почему-то показалась частью сложной игры.

Или я просто был настроен против человека, который сломал мою жизнь. Это тоже вариант.

— Ну а вам он что сделал? — сочувствующе осведомился я. — Тоже без денег оставил?

— Нет, заплатил он честно… Да я вообще долго не мог сказать, что с ним не так! Пришел, все оформил, документы показал, залог внес… Потом — расплатился и машину отдал. Вот только… Рядом с ним неспокойно как-то. Я уж даже себя нежной барышней ощутил, которая тени своей пугается, но тут оказалось, что и у мастеров в гараже та же реакция была, когда он за машиной пришел! Нельзя ж прогонять человека, который выбрал самую дорогую машину, потому что рядом с ним нервно, так? В конце концов, что мне до его странностей? Мне с ним общаться — полчаса от силы! Я его не прогнал… Уж лучше бы прогнал тогда! Вот таким уроком жизнь научила интуиции верить.

— Не уверен, что понимаю… Если он заплатил и вернул машину, что не так?

— Что не так? О, тут не сказать, что не так! Тут показывать надо! Потому что сначала никакого «не так» не было, а потом… Я уж лучше покажу!

Он ломанул к лестнице, ведущей вниз, в гараж, даже не убедившись, что я иду за ним. Хотя я послушно шел, я ведь для того и явился сюда.

Скоро мы оказались на крытой части парковки. Я видел ее, когда поднимался сюда, стандартная картина для любого салона проката. Но начальник повел меня не к машинам, предназначенным для клиентов. Он спешно прошлепал в дальнюю часть парковки, стыдливо прикрытую грудами металлолома, и это уже показатель, когда мусором что-то маскируют для благовидности!

В темном углу стоял серебристый «Ниссан-Террано», а точнее, то, что от него осталось. Нет, машину никто не разбирал, она не была в аварии, корпус остался целым. Она попросту гнила во власти времени. Автомобиль выглядел так, будто провел на свалке лет двадцать: всюду ржавчина, краска хлопьями слетает, в салоне сквозь мутные окна просматривается какая-то потусторонняя зеленая плесень, вьющаяся облаками. Она даже наросла на фары изнутри, забила их кривыми комками чего-то серого, я такого в жизни не видел!

— Из какой задницы его достали? — не выдержал я.

Начальник салона издал горестный вой, словно он был матерью, на глазах у которой сожрали любимое дитя.

— Год! — простонал он. — Год машине! В прошлом году только закупили! Еще и четверть своей цены не вернула! А теперь что? Уже и на металлолом не сдашь, потому что, если это кто увидит, нас по санстанциям затаскают!

— Я не понимаю… Если он вернул машину в таком состоянии, неужели нельзя было содрать с него какой-нибудь штраф? В вашем договоре это не предусмотрено?

В ответ я получил еще один вопль — похоже, у него их целая коллекция, на все случаи жизни. Но после не слишком музыкального исполнения случайного набора звуков начальник салона все-таки удосужился объяснить мне, что произошло.

Батрак вернул авто, причем в отличном состоянии. Поэтому к деду и не возникло вопросов. Когда он расплатился, ему пожали руку, поименовали дорогим Арсением Борисовичем и даже чаю предложили. С бергамотом. Он отказался и от чая, и от бергамота и поспешил свалить.

Почему — стало понятно лишь на следующий день. По правилам салона после каждого клиента машину должны были осмотреть механики, а потом помыть. Ну, это не считая контрольного осмотра при возвращении. Так вот, первую ржавчину обнаружили уже с утра — она проступила на в прошлом идеальных боках автомобиля гнилыми язвами. Начальник устроил скандал с угрозами членовредительства и надругательства выхлопной трубой механику, который принял машину у Батрака.

Механик клялся и божился, что с машиной все было в порядке. Начальник ему не верил. Он горевал о том, что с клиента не содрали штраф, однако трагедии не видел. Он просто велел подчиненным заняться корпусом: зачистить ржавчину, покрасить. Он не думал, что ситуация способна стать серьезнее.

Но машина сделалась безнадежной уже к вечеру того же дня. Никто не видел, как это происходило, да никто и не хотел видеть — от странной машины все старались держаться подальше. Днем позже она поросла плесенью и стала совершенно бесполезна. Механикам только и оставалось, что откатить ее сюда, причем вручную, садиться за руль никто не отважился. Что делать с этой дрянью — они до сих пор не понимали.

И вдруг явился я и завел речь о Батраке. Понятно, что у начальника глаз чуть ли не с отдачей в копчик задергался!

Пока он рассказывал о печальной судьбе машины, я вспоминал дом, сожранный крысами. И здесь, и там проявило себя бессмысленное, необъяснимое разрушение. Невозможное, не выгодное никому, но все равно существующее. Общим знаменателем для него служил всего один человек…

Означает ли это, что Батрак связан с исчезновением той семьи? А если так, то он без вариантов связан и с пропажей Рэдж!

Я не мог открыто обвинить его в этом, не мог передать такие данные полиции, меня бы самого отправили в дурку на долгие и не очень счастливые годы. Зато я мог учесть всю эту информацию для будущего разговора с Батраком.

Возможно, Рэдж узнала, что ее отец способен кому-то навредить, заподозрила это… Не зря же она показалась мне грустной при нашем последнем разговоре. Может, она даже что-то увидела? Он бы не пожалел собственную дочь… Для него «дочь» — это просто четыре буквы.

— И вы не попытались его отыскать? — удивился я.

Начальник, только-только проникшийся ко мне симпатией, заметно вздрогнул, словно все его силы ушли на то, чтобы меня не придушить.

— Пытались, конечно! Но телефон, который он дал, отключен. Заявление в полицию мы написали — а толку? Нам сказали, что по своему адресу прописки он не живет, там его знать не знают. Я даже не уверен, что это его настоящее имя!

— Имя настоящее. Мы с ним познакомились через человека, который знал его много лет.

— Значит, настоящее… А толку-то с того имени, если за ним ничего не стоит?

В этом я был не уверен. За этим именем как раз скрывается очень многое, понять бы только что!

Но в наглости Батраку не откажешь, конечно. Он не прячет свое лицо, не меняет имя… Почему? Уверен, что его не найдут? Или не боится наказания?

С другой стороны, а за что его наказывать? Я вот понятия не имел, что произошло с этой машиной. Никакой механик не доказал бы, что Батрак виновен в ржавчине и плесени, которые появились, когда его и близко не было. Точно так же, как ни один строитель не докажет, что по его приказу крысы подгрызли дом… Это даже в моих мыслях бредово звучит!

Я на всякий случай переписал все данные, что были у них по Батраку, и откланялся, оставаться здесь больше не хотелось. Уходя, я услышал, как один из механиков обратился к начальнику:

— Шеф, убирали бы вы эту гнилуху отсюда…

— Было б куда, давно бы убрал! А что такое?

— Так а вы что, не заметили? Ну где ж вам заметить, вы все в кабинете сидите!

— Заметил что?

— От нас все коты сбежали… Они к нам на зиму приходят кормиться и греться, еще в начале недели штук двадцать по территории бегало. А как вы эту дрянь приняли, так исчезли они, как и не было их тут никогда…

Я ожидал, что первый кошмар в моей новой жизни, опустевшей и изломанной, будет про Рэдж, точнее, про ту старуху в морге. А он был про меня.

Правда, в тот момент я не понял, что это сон. Уже в воспоминаниях было ясно, что я попал в размытый мир, нечеткий, дрожащий, как воздух в сильную жару. Но тогда, в том моменте, все казалось мне реальным… Потому что это и было реальным когда-то.

Главным там стало золото, очень много золота. Золото было в небе — солнце швыряло его на землю щедрыми пригоршнями. Золото было в крыльях стрекоз, мелькавших в воздухе. Золото было в колосьях, поднимавшихся выше моего роста. Я тонул в этом золоте, густом и плавленом, но преклоняться перед его красотой не мог. Я боялся.

Мой страх не был золотым. Страх обрел лик и форму черно-красного чудовища, огромного и рычащего. Нечеткого в этом золотом мире. Приближающегося ко мне неостановимой громадой, с грохотом, рокотом, рыком. От него бежал я и бежали все. Не знаю, кто все, но они тут тоже были. Кричали и бежали. Плакали, совсем как я. Не останавливались, ведь это означало бы смерть.

Ирония в том, что и бег от смерти не спасал. Она просто не могла получить всех сразу, да и не хотела — зачем ей все? Кого потом пугать, на кого охотиться? Убивать нужно по одному, чтоб одни исчезали, другие — боялись.

В тот день смерть выбрала меня. Обвила за ноги гибким золотом, остановила бег, отдала на растерзание ревущему чудовищу. Я протянул к нему руку, силясь остановить его, оттолкнуть, и увидел, как моя рука разлетается на части. Медленно-медленно, кровавыми брызгами, кусками мышц и осколками костей. То, что было мной, поглощается смертью и принадлежит земле…

Я проснулся на этом моменте. Я всегда на этом моменте просыпаюсь — это привычно. И рука, которой больше нет, болит тупо и сильно, это тоже привычно. Непривычно то, что нет больше Рэдж, которая подхватывалась вместе со мной, не злилась из-за того, что я ее разбудил, старалась сказать что-то, что поможет забыть… Теперь уже ее и не будет.

Этот кошмар всегда пугал меня сильно, но отпускал быстро. Я ведь не боялся его по-настоящему при свете дня! Просто первый в жизни настоящий ужас никогда нас не отпускает, это не только моя беда.

Но и прежнюю власть он с годами теряет. Я после этого кошмара никогда не боялся, больше злился, что по-прежнему ему поддаюсь. И что все это романтизирую! Золотой свет, ревущий монстр… Десять раз! Не так там все было.

Я до сих пор помню, как мать, сопровождавшая меня в больницу, выла белугой и повторяла раз за разом: «Зачем? Ну зачем? Зачем ты?..» А я знаю? Мне было четыре года, в такие моменты мало кто парится самоанализом.

Не было особой причины, по которой я пошел в поле в тот день. Захотелось — и пошел, другие дети тоже пошли. Куда они — туда и я, я был младшим в компании и таскался за ними никому не нужным хвостиком. Они не знали, что в поле будет работать техника. Я вообще слабо представлял, что это такое.

Мы были в поле, когда появился комбайн. Кричали, конечно, но за шумом машины нас никто не слышал. Потом старшие побежали, ну и я за ними, не испуганный по-настоящему, просто повторяющий за ними все.

Но даже повторять можно лишь до определенного предела. Они преодолели сорную траву легко, а я запутался, упал. К тому моменту водитель уже увидел меня и попытался остановиться, у него даже что-то получилось, но… Такую махину не заставишь замереть мгновенно. Я заслонился от смерти правой рукой — и руку мне как раз отсекло.

А что там у четырехлетки той руки? Ее не срезало ровно и красиво, чтоб можно было пришить потом и написать в газетах. Ее размололо тупым лезвием в фарш, и фарш этот, увы, очень хорошо закрепился в моей памяти.

Но мне, можно сказать, повезло. Я выжил, а могло быть и по-другому. Что же до моей потери… Я прожил с правой рукой всего четыре года. Я потерял ее до того, как научился писать. Уже в школе я не помнил, каково это — иметь ее. То есть я видел, что другим детям все дается гораздо проще, а две руки — это удобно и приятно. Но я не знал, не помнил, каково обладать этим. Так что моя трагедия перестала быть трагедией, люди ко всему привыкают.

На окружающих мое состояние влияло больше, чем на меня. Они меня преимущественно жалели, сознательно или подсознательно, и только для одной я был полноценным по умолчанию… Что вспоминать об этом?

Чтобы быстрее прийти в себя, я принял душ и собрался на выход. Проводить дни в гостинице я все еще не планировал, равно как и возвращаться домой. Остаток вчерашнего дня я посвятил поискам Батрака, неуклюжим и безрезультативным. Этим же я планировал заняться сегодня, еще не зная как.

От администраторов гостиницы я получил все, что мог, и не собирался обращаться к ним снова. Но они окликнули меня сами — сегодня там дежурили две молоденькие девочки, и одна из них заговорила со мной:

— Простите! Николай Полярин — это же вы?

— Да, — нахмурился я. — А что такое?

Я не представлял, что им может от меня понадобиться, но они ничего и не хотели. Девочка просто протянула мне конверт.

На конверте было написано мое имя — и все. Ни адреса, ни подписи.

— Что это? — поинтересовался я.

— Это вам оставили.

— Кто?

— Не знаю, нам ночная смена передала… Они сказали, что конверт кто-то принес ночью, а они не хотели вас будить.

Не думаю, что они врали мне, эти малолетки действительно ничего не знали. Так что я забрал у них письмо, отошел к окну и там вскрыл конверт.

В конверте лежало приглашение — двойная открытка, золотой узор на черном, а внутри — пара строк незнакомым почерком:

«До меня дошел слух, что Вы усердно меня разыскиваете. Не теряйте время, я помогу Вам. Как иначе, ведь мы — родня! Ниже — адрес, по которому я предлагаю встретиться сегодня в полдень. Ваш А. Б.»

Я такого не ожидал. Мне казалось — уж не знаю почему, — что наше противостояние будет долгим. Я буду преследовать его, он — ускользать, а когда мы все-таки встретимся, произойдет нечто… особенное. Завершающее все странности в этой истории, и все наконец станет на свои места.

Рэдж всегда говорила, что я смотрю слишком много фильмов по комиксам, особенно для того, кто старше тридцати. Но дело ведь даже не в этом… Слишком много странностей уже выстроилось передо мной. Необъяснимая участь Рэдж, в которую я по-прежнему не мог до конца поверить, исчезновение семьи, погрызенный крысами дом, уничтоженная машина… На фоне всего этого Арсений Батрак, пропадавший неизвестно где девятнадцать лет, определенно представал главным монстром. Злодеем, который способен только уничтожать и бежит от расправы… И он уж точно не присылает приглашения в отель!

Однако Батрак напомнил мне, что я заигрался. Да, произошло нечто невозможное, но разбираться в этом будет полиция. А я… я уже проиграл, упустил свой единственный шанс что-то изменить, когда не поехал с Рэдж. Все мои нынешние потуги хоть в чем-то разобраться — это так, беготня муравья вокруг сгоревшего муравейника.

Наверняка всему, что шокирует меня сейчас, есть объяснение, никак не связанное с Арсением Батраком. Он — просто человек, и я — просто человек, конец игры.

Но на встречу я все равно пошел. Даже если он ни в чем не виноват, вопросов у меня к нему скопилось немало. Он все-таки бросил Рэдж, как ни крути, и вот это уже не исправить.

Он назначил мне встречу в роскошном ресторане — пожалуй, единственном таком на весь городок, несколько мрачном из-за тяжелых портьер на окнах и бордовых тонов интерьера. Это заведение, предназначенное непонятно для кого, в двенадцать только открывалось, и мы оказались тут единственными посетителями. Судя по ошалелым взглядам официанток, жизнь их к такому не готовила, раньше вечера никто обычно не припирался. Интересно, на кухне хоть повар есть или девочкам придется справляться своими силами?

А может, дело было не во времени, а в нас. Мы с Батраком представляли любопытное зрелище каждый сам по себе, дуэтом — тем более.

Я знал, что ему около семидесяти, несложно было подсчитать. Но на семьдесят он не выглядел, лет на пятьдесят пять — шестьдесят максимум. Да и внешность у него была несколько нездешняя, благородная, из другой эпохи: худой, аристократично бледный, с тонкими чертами лица и тронутыми сединой темными волосами. Правда, полностью лицо я разглядеть не мог, он замотался кашемировым шарфом чуть ли не до самого своего орлиного носа, так что нельзя исключать, что этого патриция портили складки трех подбородков, но… в этом я сильно сомневался.

Батрак носил костюм из дорогой серой шерсти, золотые запонки и золотую же булавку для галстука… короче, понтовался и на себе не экономил. В гардеробе висело единственное пепельное пальто, и несложно было догадаться, чье оно. Пальто по цене могло сравниться с подержанным авто.

Я же прибыл на встречу в джинсах и байке. Не потому, что не могу себе костюм позволить, а потому, что не собираюсь выряжаться для разговора с человеком, которому хочу в морду дать. При этом я не стал надевать на протез специальную силиконовую перчатку, и официантки уже успели рассмотреть, что я малость киборг.

Так что да, мы были примечательной парой.

Когда я пришел, Батраку уже подали кофе. При этом я не опоздал, следовательно, его пустили раньше, дверь ему специально открыли… Хотя не думаю, что юные официанты решились бы спорить с таким типом. Он не из тех, кто требует чего-то со скандалом. Он приказывает — и ему подчиняются. Ну и да, правы были те, кто говорил, что рядом с ним неуютно, а почему — непонятно. Вроде он должен быть симпатичен, все правила для этого соблюдены, и все же рядом с ним даже мне не по себе — сквозь любую агрессию и горечь.

— Здравствуйте, Николай, — кивнул мне он. — Благодарю, что пришли вовремя. У меня не так много времени.

Сливки и кофе ему принесли отдельно, так что теперь он не смотрел на меня, а совершал свой маленький ритуал. Выбирал осколки карамельного сахара, размешивал их в фарфоровой чашке так, что ложечка ни разу не коснулась ее боков, потом медленно, по кругу, вливал сливки, и они чертили на черно-коричневой поверхности кофе акварельный белый узор. У Батрака были длинные пальцы, тонкие и узловатые, пальцы пианиста или хирурга, но уж никак не того, кто потащится кататься на горных лыжах в такие холода. Тут, как за собой ни следи, мороз свое дело сделает!

Впрочем, я и не предполагал всерьез, что он там катался. Он там просто… жил, а потом исчезли люди.

— Как вы узнали, что я ищу вас? — холодно осведомился я.

Это все, что мне давалось в беседе с ним, — холод. Хотелось хамить, да не получалось, и дело тут не в моей вежливости. Просто в общении с ним иначе было нельзя… почему-то.

— Я узнаю все, что мне нужно, а это очень маленький городок, — пояснил Батрак.

Глаза у него были серые и как будто пыльные. Я искал сходство между ним и Рэдж, но не находил… Это было к лучшему.

— Я не единственный, кто вас ищет, — напомнил я. — Но не со всеми вы спешите встретиться.

— Я встречаюсь только с теми, кто может извлечь из этого пользу. Претензии господ из салона проката мне известны, полиция уже все мне сообщила. Но поскольку к претензиям этим я не имею отношения, встречаться лично я ни с кем не собираюсь, а подобные жалобы нахожу смешными.

Значит, полиция все-таки разыскала его? И ничего не сказала начальнику салона? Как странно… Или нет. Судя по всему, с деньгами у Батрака проблем нет, он вполне мог откупиться от полиции и не тратить время на ненужные разборки.

— Так чем я могу быть вам полезен? — поинтересовался он.

— Как будто вы не знаете…

— Догадываюсь. Но ситуация во всех отношениях деликатная, и я считаю, что намеки здесь неуместны.

— Тогда вот прямой вопрос: о чем вы говорили с моей женой?

— Не с вашей женой, а с моей дочерью. Об этом и говорили.

— И теперь она мертва!

Я не сводил с него глаз, мне нужно было понять, как он отреагирует на такую новость. Если он не удивится, это еще не будет доказательством его вины, но конкретно так повысит шансы, что он к чему-то причастен.

Батрак не отреагировал вообще. Не потому что он не знал или знал, ему просто было пофиг. Весть о смерти своей дочери он воспринял так же спокойно, как курс валют за вчерашний день.

— Очень жаль, — только и сказал он, хотя даже дебил догадался бы, что ему не жаль, это просто стандартная фраза для такой ситуации. — Как это случилось?

— Никто еще не знает… Она отправилась на встречу с вами, потом пропала, а через три дня обнаружили ее тело… изуродованное!

Не хотелось повышать голос, а иначе не получилось. Официантки нервно косились в нашу сторону, однако к столику не приближались. И только Батрак наблюдал за мной холодными глазами рептилии, пожирающей своих детей, если ничего лучше не подвернулось.

— Понятно.

— Что вам понятно? — поразился я.

— Понятно, в чем вы попытаетесь меня обвинить. Регина отправилась на встречу со мной — и пропала. Разве это не чудовищно? Разве я могу быть не причастен к этому? А я могу, потому что я непричастен. Когда умирает молодая женщина, неизбежно ищут виноватых, время-то не обвинишь!

Молодая женщина… В памяти снова мелькнул образ несчастной, замученной старухи, усиливший мой гнев.

— Почему я должен верить в это?

— Да хотя бы потому, что я сейчас разговариваю с вами, — пожал плечами Батрак. — Это исключительно жест доброй воли. И с полицией поговорю, если ко мне обратятся. Мне нечего скрывать! Да, я отдыхал на курорте, где меня нашла Регина. Я не звал ее туда, но не отказался встретиться с ней, как встречался в ее детстве.

— Что же вы делали на горнолыжном курорте? — язвительно поинтересовался я. — Что предпочитаете, тюбинг или санки?

— Воздух. Легкие — моя беда всю жизнь, а горный воздух меня лечит. У меня были дела в этом регионе, а после я позволил себе отдых в горах, потому что такая возможность подворачивается мне не так уж часто.

— Допустим… Ну и как прошла ваша встреча с Рэдж?

— Посредственно и, полагаю, совсем не так, как ожидала Регина. К моему большому сожалению, наши с ней отношения никогда не складывались по классической модели «отец — дочь». Я всегда подозревал, что не способен на любовь к детям, поэтому и не завел семью. Я предупреждал об этом Ольгу, мать Регины, и она поняла меня. Она сразу сказала, что рожает для себя, и это не было ложью. Она не пыталась навязать мне ни себя, ни этого ребенка, я всегда уважал ее за честность.

— Но все же вы приходили к Регине сами?

— Некоторое время — да, когда мне стало интересно, что я почувствую. Возможно, я ошибся в себе и вся эта история с семьей мне нужна? Но я быстро разобрался, что это лишнее. Тогда я прекратил наши встречи. Беда в том, что к тому моменту я приучил Регину к себе, и она стала требовать новых встреч.

Желание двинуть ему крепло. Просто встать и двинуть, со всей дури, чтоб чуть подправить эту самовлюбленную рожу… Но я напоминал себе, что так нельзя. Батрак не сказал и не сделал ничего преступного, и даже если он моральный урод, по закону это не карается. Он был честен с Рэдж и ее матерью от начала до конца, ну а то, что он на любовь не способен… это даже не его беда.

— А потом вы пропали, — напомнил я.

— С точки зрения некоторых моих знакомых — да, пропал. Но сам-то я в любой момент времени знал, где нахожусь.

— И где же?

— Я был в Азии. Во время очередной экспедиции мы с коллегами оказались на территории, принадлежащей государству не дружественному и не слишком развитому. Охранников, сопровождавших нас, убили, но ученых не тронули, и я много лет работал на правительство этой страны как историк.

— За девятнадцать лет вы никому не сообщили об этом?

— Я был там не девятнадцать лет, а меньше, потом я уехал. И кому я должен сообщать? Я ни перед кем не держу ответ.

Снова эта ледяная, безжалостная честность. Он наверняка мог позвонить Рэдж, и не раз, даже если его во дворце султана заперли! Ему просто было плевать на всех. Вести исследования там ему оказалось так же удобно, как в России или Европе. А если так, что ему до чужого беспокойства?

Он жил там, пока было удобно, и уехал, когда это стало удобнее. То, что для Рэдж он за эти годы превратился в личного белого кита, его не волновало.

Даже мне было тяжело все это принять. Не хотелось даже представлять, что чувствовала Рэдж, которой после девятнадцати лет разлуки, тоски и надежды пришлось смотреть на эту равнодушную рожу!

А ведь я предупреждал ее… Почему она меня не послушала? Почему не осталась дома?

— Я объяснил Регине то же самое, — продолжил Батрак. — К моему большому сожалению, она восприняла это тяжело. Эмоциональностью она пошла в мать.

— Подозреваю, вы не пытались смягчить для нее удар.

— Да, сказал как есть. Кому от этого лучше? Я никогда не смог бы дать ей то, что ей нужно. Мне кажется, что честнее всего было сказать ей об этом и не дарить ложных надежд.

Ирония в том, что и я бы этого хотел в иных обстоятельствах. Чтобы Батрак раз и навсегда объяснил Рэдж, кто он такой на самом деле, чтобы она перестала верить… Но я не хотел терять ее!

— Чем же закончилась ваша встреча? — спросил я.

— Увы, слезами. Я надеялся, что Регина воспримет это лучше, хотя предполагал и такой вариант. Она покинула меня, и я был уверен, что на этом вопрос закрыт.

— Где вы с ней говорили?

— В моем номере. Выбор сделал не я, Регина дождалась меня у двери, хотя я заметил ее уже в ресторане. Думаю, она и сама понимала, что может расплакаться или повысить голос, ей не хотелось делать это в общественном месте. Очень верное решение.

А вот я думаю, Рэдж вообще надеялась, что все пройдет не так. Она встретилась с ним наедине, чтобы у нее была возможность обнять родного отца без оглядки на толпу… Опять же, бессмысленно думать об этом теперь.

— То была единственная ваша встреча? — уточнил я.

Я надеялся поймать его на лжи. Сам не знаю почему. Батрак вообще был не обязан разговаривать со мной и уж тем более сообщать такие подробности, как годы, проведенные в плену. То, что он все-таки сделал это, показывало, что он хотел спасти меня от изматывающей неопределенности, а это уже поведение нормального мужика.

Но если бы я поймал его на лжи, у меня получилось бы снова вписать его в цепочку странностей, которые я обнаружил, и я не сдавался. Батрак мне задачу не упрощал:

— Я думал, что она будет единственной. К сожалению, Регина по какой-то причине меня переоценила и решила дать мне еще один шанс. Возможно, она предпочла бы повторить разговор на территории курорта, но у меня был запланирован отъезд, и мы с ней разминулись. Она нашла меня в этом городе.

— Как?

— Я не спросил у нее, я не столь любопытен. Но рискну предположить, что по прокатному автомобилю — тогда я его еще не вернул.

Елки… еще одна деталь в его рассказе сошлась! Ничего подозрительного…

— Почему вы машину сразу не вернули?

Я ожидал, что хоть теперь-то он скажет, что это не мое дело, потому что это действительно было не мое дело. Однако Арсений Батрак был невозмутим, как скала.

— Изначально автомобиль показался мне очень хорошим. Но под конец использования двигатель начал подводить — думаю, это был предвестник тех загадочных поломок, которые позже приписали мне. Я, кстати, сообщил о них механику, однако был проигнорирован, потому что молодой человек не нашел на машине внешних повреждений.

— Как прошел второй разговор?

— Нервно. Хуже, чем первый. Регина уже была на взводе из-за того, что я не оправдал ее ожидания. Да и я был несколько обескуражен ее настойчивостью. Разговор в какой-то момент пошел на повышенных тонах… Но не более того. Мы встречались в этом самом ресторане, мне так удобней. Так что если вам нужны свидетели, здесь вы их найдете. Они подтвердят, что мы с Региной разошлись пусть и в конфликте, но по доброй воле, и никто никого не преследовал. Я был убежден, что она отправится домой. Еще во время первого разговора она рассказала мне, что замужем, упомянула вас. Я увидел, что у нее есть жизнь, и мне не хотелось занимать в этой жизни место, которое для меня было бы лишним. Я действительно не знаю, что произошло с ней дальше.

— Как-то очень много трагических совпадений на вашем пути… — сказал я, хотя уже и сам себе не верил.

— Вы об исчезновении семьи на курорте? Я видел это в новостях. Но почему вы решили, что это связано со мной? Вот я сижу перед вами — разве способен я похитить четырех человек? Или убить молодую женщину без единой на то причины?

Допустим, Рэдж он убить смог бы… но не смог бы сделать все то, о чем говорил судмедэксперт. Да и потом, при всей моей неприязни к Батраку, я чувствовал, что он не врет мне: он не убивал мою жену.

— Вы — единственный общий знаменатель в этой истории, — указал я.

— Неверно.

— Разве?

— Общий знаменатель — это курорт, если уж искать общий знаменатель, — пояснил Батрак. — Там пропала семья. Там, вероятнее всего, сломалась машина, которую я арендовал. И Регина тоже была там.

— Но она оттуда уехала!

— А вдруг вернулась? Если она после нашего расставания направилась не к вам, то куда? Возможно ли, что туда?

Как бы мне ни хотелось спорить с ним, я вынужден был признать, что это возможно. Тот горный курорт вполне мог понравиться Рэдж. Она захотела отдохнуть там после ссоры с отцом, может, подманить меня, надеясь, что я сменю гнев на милость, узнав, что Батрак теперь в прошлом.

И уже там что-то случилось… Возможно, то же, что и с пропавшей семьей. Но папаша ее к этому действительно непричастен, ему-то повезло вовремя уехать!

— Ясно, — я поднялся из-за стола. — Спасибо.

— Николай, я понимаю, что это трудно, но попытайтесь смириться и жить дальше.

— Понимаете? Вам-то трудно не будет!

— Мне не будет, — согласился Батрак. — Для меня это не горе, а для вас — горе. Но вместо того, чтобы назначать виноватых, бросьте свои силы на исцеление, а меня, прошу, забудьте.

К черту его, на самом-то деле. И к чертовой матери. И вообще, пусть вся родня, что обитает в аду, забирает его себе, потому что здесь он даром никому не нужен. Хотя он и не хочет быть нужным, это видно…

Мне хотелось винить его за то, что он не любил Рэдж. Как ее можно было не любить?! Да и потом, если винить его, не нужно будет винить себя…

Но итог-то от этого не изменится. Мой поиск справедливости завершился вот так быстро и бездарно. Теперь, хочу я этого или нет, нужно научиться жить без Рэдж. Вернусь домой, продам квартиру и… не знаю что. Что-нибудь придумаю.

Уехать я собирался незамедлительно, потому что в этом городе меня больше ничто не держало, а далекая линия гор и вовсе давила, напоминая мне, в чем я ошибся. Но когда я вернулся в гостиницу, оказалось, что стремительного отъезда все-таки не будет.

Нет, новых посланий для меня не оставили, меня никто не разыскивал, скучающие администраторы и вовсе обратили на меня не больше внимания, чем на дохлую муху между оконными рамами. Сюрприз поджидал меня в номере: когда я вошел, там оказалось людно.

Незваные гости не таились, они с уверенностью встречали меня у входа. Это было настолько нагло, что я не просто прифигел, я решил, что это не мой номер. Но номер оказался мой, а на здешних горничных они не тянули.

Компашка была, мягко говоря, сомнительная. Единственное кресло занял спортивный мужчина лет сорока, стриженный коротко, по-военному. Лицо было грубым, по выразительности конкурирующим разве что с кирпичом, да еще и изуродованным кривым шрамом на щеке. Болотно-зеленые глаза наблюдали за мной с абсолютным безразличием, словно мой номер вообще выбрали случайно и я как человек принципиального значения не имел.

На подоконник присела женщина, примерно ровесница своего спутника, невысокая, стройная, с красивыми карими глазами и некрасивыми, будто для балласта, тонкими губами — две ниточки, стратегически обозначенные перламутрово-розовой помадой. Женщина приветливо улыбнулась мне, но это не сделало ситуацию с вторжением в мой номер лучше.

Ближе всего к двери стоял какой-то бледный дрыщ. То ли он солнца год не видел, то ли от страха побледнел, не поймешь, но на его светлой коже особенно неприятно смотрелась неровная поросль щетины на лице и шее. Сомневаюсь, что это была модная ныне борода, скорее у парня не нашлось времени за собой следить или он просто забил на это дело. В компании незваных гостей он оказался самым молодым — лет на десять младше своих спутников. Он и обратился ко мне первым:

— Здравствуйте, вы только не пугайтесь!

— Я и не пугаюсь, — отозвался я. — Я сейчас охрану позову.

Я пока не был уверен, что в этой гостинице вообще есть охрана. А даже если есть, она может не услышать мои вопли или прибежать слишком поздно — это плохая новость. Хорошая же новость заключалась в том, что я вполне мог справиться сам. Из этих троих реальной угрозой был только мужчина в кресле, вот он драться умеет. Ну так и я умею! Если они думали, что «однорукий калека» при малейшей угрозе в обморок падает, то зря.

Что же до остальных двух, то баба в драку не полезет, а дрыщ и так на грани истерики.

— Не надо охрану! — простонал он.

— Мы можем уйти, не вопрос, — заметил мужчина в кресле.

— Могли и не приходить, — резонно заметил я.

— Но тогда правду ты не узнаешь.

— Звучит загадочно, конечно, но о какой правде идет речь?

— Правду о смерти твоей жены, разумеется.

Вот тут я напрягся. Я намеренно не проверял, что писали о смерти Рэдж в интернете. Понятно, что мимо такой новости виртуальные стервятники не пройдут, мне просто не хотелось читать их текстовые испражнения. Потому что для них это всего лишь хайп, а мне больно. Но я вынужден был признать, что о случившемся с ней теперь известно многим, так что осведомленность этой троицы не должна была меня поразить.

И все же было в тоне незваного гостя что-то такое, что подсказывало: он знает больше, чем интернетовские сплетни. Только вот чего он хочет от меня?

— Я Сергей, — представился он. — Это Таня, а это… Тоха, да прекрати ты трястись!

— Мне душно! — капризно заявил дрыщ. — Нам не следовало сюда приходить… Он может узнать об этом!

— Угомонись.

— Меня-то вы с собой зачем потащили? Зачем я тут нужен?

— Хочешь — выйди, — отмахнулся Сергей.

— Один? Чтобы он меня увидел?! Ну уж нет!

— Тогда заткнись и рыдай молча!

Дрыщ обиженно отошел. Я же, в свою очередь, шагнул в номер и прикрыл за собой дверь. Почему бы не поговорить с ними? Что я теряю? Нет, не так… Что я боюсь потерять? Даже если они убьют меня, это будет не такая уж большая трагедия.

Однако убивать меня никто не собирался, эти трое оставались на своих местах, а Антон и вовсе шарахнулся от меня. Я прошел в комнату и сел на кровать, отсюда я мог видеть всех своих гостей.

— Я вас слушаю. Что вам известно? Вы знали мою жену?

— Никогда с ней не встречались, — покачал головой Сергей. — Мы узнали ее имя только после того, как она умерла. Но мы знакомы с ее убийцей.

— Что?.. Как? Откуда вы можете это знать?

— Вашу жену ведь убили не совсем обычным способом, не так ли? — поинтересовалась Таня. — Это, будем честны, исключает многих подозреваемых. Но кое-кто это устроить мог.

— И кто же?

— Ее отец. Арсений Батрак.

Судя по тому, как они после этого многозначительно замолчали, они ожидали, что я буду поражен. Всплесну руками, например, и буду истошно вопить: «Да вы что! Какой подлец!»

А мне было тошно. Похоже, это все-таки какие-то журналисты, пусть они и не похожи. Тему смерти Рэдж уже наверняка десять раз обсосали в интернете, им захотелось чего-то новенького. Например, интервью со скорбящим вдовцом. А если вдовец окажется еще и калекой — вообще супер, такая картинка получится!

— Пошли вон, — устало велел я.

— Странная у тебя реакция, — нахмурился Сергей. — Ты что, не хочешь узнать правду?

— Хочу. Только вот вы правду, очевидно, не знаете. Нахватались где-то обрывков фактов и несете околесицу, чтобы вытянуть из меня больше. Про совесть спрашивать не буду, просто свалите уже.

— Почему ты так уверен, что он не мог убить твою жену?

— Потому что ее в принципе никто не мог убить! То, что случилось с Рэдж, необъяснимо и неправильно, но ни один человек в мире не мог такого сотворить.

— Так ведь он и не человек.

Такие фразы, пожалуй, положено восклицать. С пафосом и искренней убежденностью. Но Сергей сообщил об этом со своей фирменной обыденностью. Он, похоже, любую хрень мог вот так заявить и глазом не моргнуть.

Я ожидал, что хотя бы его спутники смутятся, сообразят, что их босса понесло не туда. Это, в конце концов, непорядочно: устраивать такой цирк вокруг чьей-то смерти.

Но Таня продолжала наблюдать за мной с легким интересом, а дрыщ и вовсе был в каком-то своем мире. Он косился то на меня, то на дверь, то на окно, не слушая наш разговор.

— Вы под чем вообще? — полюбопытствовал я.

— Что, сложно поверить?

— Да я как-то и не стремлюсь верить во все подряд. Я только что с ним встречался. Я его видел ближе, чем любого из вас! Уж поверьте мне, он человек.

Эта новость наконец их впечатлила, заставила задергаться всех троих, даже невозмутимого Сергея, а Антон и вовсе, кажется, всхлипнул. Но уходить или извиняться они все равно не спешили.

— Он поговорил с тобой и отпустил тебя… Очень любопытно.

— Поговорил, отпустил и вообще вел себя адекватней, чем некоторые, — указал я.

— Но не все то, что кажется человеком, есть человек.

— А кто ж он тогда? Вампир? Оборотень? Рождественский эльф?

— Это не фэнтези, — покачала головой Таня. — Это гораздо сложнее.

— Да? Вы придумали нечто посложнее фэнтези? Поздравляю. Но вы можете рассказывать свои сказки в другом месте и не приплетать к ним мою погибшую жену?

— Начинаю понимать, — фыркнул Сергей, словно намеренно раздражая меня еще больше. — Вот зачем он поговорил с тобой, а не пришиб тебя на месте! Он знал, что мы будем тебя разыскивать, и не хотел, чтобы ты верил нам.

— Мертвый я бы вам тоже не поверил, — рассудил я. — Мертвый я вообще недоверчивый.

— Вокруг него и так было много смертей, он был небрежен, круг сужается. Новая ему не нужна. Он попытался все выкрутить так, чтобы ты воспринимал нас как врагов и даже, если ему повезет, направил бы на нас всю свою злость.

— А вы кто будете?

— Мы охотимся на него. И он об этом знает.

Вот тут мое терпение окончательно лопнуло. Я демонстративно поднял вверх обе руки, показывая, что сдаюсь этому безумию и продолжать игру не намерен.

— Так, стоп! Очень здорово, что вы придумали целую вселенную, в которой Арсений наш Борисыч — страшное чудище. Что там у вас дальше? Он жил сотни лет и сменил десятки имен? Раз в девятнадцать лет он впадает в спячку? Что-то другое? Так вот, не надо мне это рассказывать. Меня надо оставить в покое раз и навсегда.

— То есть ты все на свете можешь объяснить? И даже участь своей жены?

— Это определенно какая-то аномалия, и если генетическая — окей, виноват в этом Батрак, но за такую вину не наказывают. Это не делает его монстром.

— Никто и не говорит, что он монстр, — отметил Сергей. — Но точно не человек. А что насчет машины?

— Я не механик.

— Ну а пропавшей семьи?

Уже ясно, что они отследили весь мой путь… Эти ребята напрягали меня все больше. Многовато достижений для доморощенных журналистов!

— Не я их буду искать, — отрезал я. — И даже если Батрак как-то к этому причастен, дуйте в полицию, предъявляйте доказательства!

Сергей наконец поднялся с кресла. И если Таня была раздосадована моей реакцией, то он остался спокоен. А Антон и вовсе рад был уйти отсюда.

— Я вижу, что он сыграл на опережение, — признал Сергей. — Использовал против нас то, что в правду изначально сложно поверить. А он еще и показался тебе, убедил, что он пусть и не очень добрый, но обычный дедок! Ловко. Но скажи мне… Когда ты сидел рядом с ним, ты был абсолютно уверен, что он — человек? Ты не чувствовал рядом с ним ничего подозрительного?

— Все было в порядке, — уверенно солгал я.

— Как знаешь. Возможно, ты действительно никогда не будешь способен понять. Но если что-то изменится, попытайся нас найти. Сам ты с этим не справишься.

Уходя, он протянул мне визитку — просто белый прямоугольник с одним-единственным номером телефона. И ни имен, ни адресов, ни хоть каких-то адекватных объяснений. Подозрительная троица ушла, а я так и не понял, с кем только что говорил.

Я не уехал. Не знаю почему, ведь мое пребывание в городе в итоге обернулось именно тем, чего я и ожидал, — бесцельным шатанием. Нельзя сказать, что я поверил троим сумасшедшим и заподозрил в Батраке воплощение дьявола. Нет, я знал, что они мне врут, и все равно допустил, что врет и Батрак, лишь бы дать себе поблажку и не возвращаться домой.

Тупо? Не то слово. Изначально у меня был хоть какой-то план: пройти по следам Рэдж, отыскать ее папашу, добиться от него признания. Однако теперь след затерялся, папаша был не при делах, а мне в голову лезли совсем уж неуместные мысли про мистику, которой не существует.

Так что я сначала просто ходил по улицам, потом заглянул в какое-то кафе и все всматривался в лица прохожих. Сложно сказать, кого я надеялся среди них увидеть.

Уже за полночь я вернулся в гостиницу. Это никого не удивило, администраторам вообще все по барабану, лишь бы платил вовремя. Для меня больше не было таинственных писем, меня не ожидали в номере, и я потихоньку приучал себя к мысли, что жизнь теперь будет такой… ну, всегда.

Спать не хотелось, но нужно было зарядить протез, а я без него ходить не люблю. Я прилег в постель просто так, в надежде непонятно на что и почти надеясь на кошмары. Потому что кошмары, любые, были хоть каким-то наказанием за то, в чем винил себя только я.

Но кошмаров не было. Я задрых так быстро и крепко, будто совесть моя была чиста, и проспал несколько часов без сновидений. Проснулся ближе к шести, когда снаружи было еще темно, но город уже просыпался. Больше спать не хотелось, завтракать не хотелось и жить, если честно, тоже не хотелось. Я решил заняться тем, что у меня пока получалось: праздным шатанием по городу без цели и смысла.

Утро встречало меня колючим морозом, вырывающим из легких облака пара. Улицы были полны, все куда-то спешили, опаздывали, зевали, роняли кофе и растворялись в свете рыжих фонарей. Я, кажется, всем мешал, но спешить все равно не собирался. Шел себе и шел, глядя то под ноги, то по сторонам, скользя взглядом по всему подряд.

А потом я увидел ее. Замер я — и замер мир.

Я увидел Рэдж. Не ту мертвую, исчерченную шрамами старуху из морга и даже не ту Рэдж, которая могла явиться ко мне из воспоминаний. Она была новой, незнакомой мне, а значит, настоящей! Ведь я бы не смог выдумать то, чего не видел, так?

Она была молода — как и положено. Она шла по другой стороне улицы, впереди, за перекрестком… И все равно я был уверен, что это она. Человека, которого ты знаешь, как самого себя, не обязательно видеть, чтобы узнать. Узнавание таится в знакомой фигуре, движениях, походке — во всем! Так мы безошибочно выделяем того, кто нам важен и дорог, даже в толпе, даже не ожидая его увидеть…

Вот так и я нашел Рэдж, не ожидая этого, даже не допуская мысли, что это возможно. Я ведь поверил, что она мертва! Мне это доказали — и доказали хорошо, настолько, что я отодвинул на задний план собственную интуицию. Не обязательно, что меня обманули, полицейские могли ошибиться сами… А Рэдж жива, и ей двадцать девять, и я могу ее вернуть!

— Рэдж! — крикнул я.

Но она даже не обернулась. Я разве что распугал прохожих вокруг себя, до нее мой крик просто не долетел, поглощенный шумом машин и чужими голосами. Она ведь не знала, что я буду здесь, она не ждала этого.

Одежда на ней была незнакомой — черное пальто, брюки, кажется кожаные, и туфли на шпильках, которые Рэдж ненавидела как явление, а уж зимой и вовсе считала угрозой жизни. Ее волосы свободно рассыпались по спине, и в свете здешних мутных фонарей они непривычно блестели и казались будто бы черными. Все это, пожалуй, должно было смутить меня, заставить засомневаться, что это действительно она.

Но сомнений не было. Та часть меня, которая в морге твердила, что все не по-настоящему, теперь праздновала победу. Понятно, что с Рэдж что-то случилось, иначе она вернулась бы ко мне сама. Поэтому она изменилась. Что мне с тех поверхностных перемен? Я ее любую приму, лишь бы только ее вернуть!

Я больше не звал ее, это стало бы напрасной тратой времени. Я устремился за ней, однако бежать оказалось не так просто: мешали люди, мешал лед на тротуаре, да и контраст темноты улиц со вспышками света фонарей мне жизнь не упрощал. Еще и дурацкого перехода нигде не было, мы с Рэдж оставались разделены постоянно двигающимся потоком машин. Я только и мог, что следить за ней взглядом, и даже это было трудно. Толпа будто пыталась ее поглотить…

От центра города Рэдж свернула к жилым кварталам. Если раньше я еще допускал, что она может искать Батрака, то теперь эта мысль отпала. Он не опустится до аренды какой-нибудь дешевой квартирки, ему роскошный отель подавай! Но если это не связано с ним, то с кем же тогда? Или с чем?

Мое удивление лишь увеличилось, когда Рэдж зашла в многоэтажный дом. Очень высокий по здешним меркам — этажей семь, наверно, а то и вовсе девять. Выше я тут ничего не видел. Но главное, этот дом не был ничем примечателен. В нем не располагались ни офисы, ни магазины, здесь просто жили люди, не имевшие к моей жене никакого отношения.

Я снова попытался позвать ее:

— Рэдж, подожди! Я здесь!

Не знаю, на что я надеялся. Ни на что, пожалуй, крикнул, потому что удержаться не получилось. Она теперь была даже дальше от меня, чем раньше, она и не могла услышать.

Зато машин на этих тихих улочках стало не в пример меньше, и у меня наконец-то получилось перейти дорогу. Двор перед домом был расчищен плохо… Да вообще не расчищен, просто люди, первыми отправившиеся на работу, дорожки протоптали. Именно благодаря этим людям мне удалось попасть в подъезд: я придержал дверь для какой-то женщины, а потом проскользнул внутрь.

Сюр продолжался. С одной стороны — совершенно потустороннее возвращение Рэдж из мертвых. С другой — этот дом, настолько банальный, что здесь можно было снимать фильм про среднестатистическую жизнь. Шумели спешащие люди. Плакали за дверями маленькие дети. Где-то лаяла мелкая собачка. В воздухе пахло яичницей, дешевым кофе и подгоревшей кашей. Призрак Рэдж, строгий, черный, красивый, был здесь совершенно не к месту.

Да и был ли он вообще? В подъезде я ее больше не видел и понятия не имел, куда она пошла… Я даже не мог утверждать, что это действительно была она. Глаза никогда раньше меня не подводили, но и в такой ситуации я раньше не был. Я в эти дни думал только о Рэдж, я все готов был отдать, чтобы ее вернуть. Вдруг из-за этого воображение само подкинуло мне ее образ, чтобы не самоубился ненароком?

Но даже с таким вариантом я не собирался отступать. Как будто у меня так много дел! Нет, еще может оказаться, что Рэдж здесь… Дом был большой, каждая лестничная площадка выводила меня к длинному коридору, в котором соседствовали шесть квартир. Ломиться в каждую из них я не собирался, однако открыл на мобильном фото Рэдж и показывал его всем, кого встречал на лестнице. Даже отдаляясь от ступеней, я не упускал их из виду, чтобы вовремя заметить Рэдж, когда она будет спускаться вниз.

Сначала все шло типично и безнадежно: все, что я видел перед собой, было предсказуемым. Я не ждал никаких странностей… А они все равно появились.

Первым, что я заметил, был запах. Бытовая мешанина из еды, хлорки и дешевых парфюмов рассеивалась, уступая место чему-то несравненно худшему, гнилостно-сладковатому и не похожему ни на что. Разве что на трупный запах, с ним-то я был плохо знаком, но подозревал, что и он отличается. Было ощущение, что такая вонь появляется, лишь когда умирает и загнивает всё без исключения.

Я никак не мог понять, откуда исходит эта вонища, ведь вокруг было вполне чисто. Но скоро изменилось и это. Света на лестнице становилось все меньше, грязи — все больше. Черные комья, забившиеся по углам, и какая-то непонятная плесень на стенах, и паутина на потолке, покрытая пушком серой пыли. Как будто на этих этажах, верхних, и не жил никто.

А может, и правда не жил? До меня только теперь дошло, что я довольно давно не встречал здесь людей. Они же должны быть, больше, чем раньше, самый час пик! Но не хлопали двери и не звучали голоса, а сверху веяло сырым холодом, так не похожим на свежую морозную зиму за стенами дома…

Не хотелось мне туда идти. Вот совсем. Дом загнивал прямо передо мной, и инстинкт самосохранения упрямо шептал мне, что Рэдж не могла пойти в такое место. А вдруг пошла? Она не побоялась, а я что же? Получается, я снова брошу ее тут!

Да и вообще, что здесь может быть страшного? Всего лишь в нормальном доме поселилась семейка маргиналов, вот и портит атмосферу — во всех смыслах. И не более того! Это многоэтажка в тихом городке, а не логово маньяка.

Но сколько бы я ни повторял себе, что все на самом деле круто, легче от этого не становилось. Когда я добрался до очередного этажа, передо мной открылся непривычно длинный коридор — совсем не такой, как предыдущие. Он тянулся далеко вперед, на долгие десятки метров, и упирался в едва различимое окно, за которым мерцал белесый свет.

Только света там быть не могло — еще далеко до рассвета… Может, фонарь? Но фонари здесь не такие, да и высоковато для него… Впрочем, сияющее окно — меньшая из моих проблем, оно-то далеко. Куда ближе находятся два ряда одинаковых дверей.

Они были сделаны из дерева — почти черного, будто бы сгнившего. Обшарпанные двери, с трещинами, сколами и следами то ли ногтей, то ли когтей, то ли крысиных зубов. Рядом с ними по стенам расползалось нечто темное, скользкое, превосходящее даже плесень и будто бы влажное, хотя воды я здесь не видел.

Это было больше, чем покинутые квартиры. Это было нечто нежилое по умолчанию, источающее смрад и отталкивающее от себя кого угодно. Как можно оставаться по соседству с этим… под этим? Неужели другие люди смогли с таким смириться? Я не представлял как. Я поспешно замотал лицо шарфом, но дышать все равно было тяжело, а глаза слезились, как от едкого дыма.

Хотелось просто развернуться и бежать, и не только для того, чтобы сделать свободный вдох. Нет, вонь и духота — это еще полбеды. Гораздо больше меня напрягали звуки, доносящиеся из-за плотно закрытых дверей. Там что-то грохотало, клокотало, как бурлящая грязь, а иногда тяжело, грузно переваливалось. Совсем не ритмично, как будто откормленная бесформенная тварь силится найти путь к выходу, а за выходом — я…

Нет, опять придумываю лишнее. Всему есть логичное объяснение, всему без исключения. Это просто аварийный этаж. Стену в коридоре снесли, соединив его с соседним подъездом, поэтому он кажется таким длинным. Квартиры гнилые, потому что за ними никто не следит. Грохот внутри — это строительные работы. А бледный свет за далеким окном — просто прожектор.

Можно все на свете ногой впихнуть в стандарты привычной реальности, если очень хочется.

Я пересилил желание уйти и шагнул в длинный коридор. Пол был настолько грязный, что ботинки прилипали к нему, так что касаться покрытых темной слизью стен я и вовсе не собирался. Я шел не к ним и даже не к квартирам, за которыми что-то ползало и металось. Я шел к окну.

Это был самый простой способ проверить мою наспех состряпанную теорию и вернуть реальность к норме. Я не мог выяснить, сносили ли тут стены, а сунуться в квартиры не решился бы. Но уж выглянуть из окна я могу! И если там будет прожектор, это докажет, что я был прав и в остальном… Ну, или я сумею себя в этом убедить.

Казалось бы: чего тянуть? Протопай ты быстро, посмотри в окно… А у меня не получилось. Смрад лишал сил, звуки сковывали тело, и я еле двигался. Как будто у меня ноги не было, а не руки. Хотя тут, пожалуй, стоило считать подвигом уже то, что я не слинял… Я ведь все равно приближался к окну.

Теперь я видел его гораздо лучше — грязное, с треснувшим стеклом. Свет за ним не слишком напоминал яркое сияние прожектора, и это мне не нравилось. Гораздо больше он был похож на бледное сияние полной луны, которой в небе вроде как не было. Или я просто не заметил ее за светом фонарей?.. Не важно. Сейчас все равно проверю.

Но до окна я так и не добрался. Скоро я подошел к той стене достаточно близко, чтобы разглядеть на ней надпись, сделанную справа от подоконника, уже частично скрытую грязью, однако все равно узнаваемую. Она меня и остановила.

Надпись была сделана почерком Рэдж. Вроде нелепо, ведь моя жена на стенах подъездов никогда не писала. И опять же, невозможно, потому что надпись сделали где-то месяц назад, задолго до того, как Рэдж пропала, а вовсе не прямо сейчас. Но сколько бы я ни спорил с судьбой, это ничего не отменяло. Надпись была — почерком, который я знал не хуже своего собственного. Мне оставалось или поверить в это, или глаза себе выколоть в связи с утратой доверия, что меня совсем уж не прельщало.

Надпись была такой же дикой, как и все на этом этаже. «Не принимай даров». Будто бы послание мне… Но дары — это последнее, что я связал бы с таким местом!

Я не знал, что делать дальше, а времени на размышления мне не дали. Слух резанул медленный протяжный скрип — открылась одна из сгнивших дверей. Та, что была у самого окна, и я пока не видел, что за ней, но свет оттуда в коридор не полился.

Я напрягся, готовый бежать или защищаться, если оттуда что-то вырвется и бросится на меня. Но оно не вырвалось. Оно появилось мучительно медленно. Сначала границу дверного косяка пересекла макушка, покрытая редкими прядями волос, темных и сальных. За ней появился широкий лоб, гладкий, без единой морщины, белый, будто из фарфора отлитый. Дальше лицо должно было сужаться или хотя бы оставаться все таким же, а оно расширялось, образуя почти идеальный круг — со сглаженными скулами и тугими щеками. За лбом медленно обозначились две ниточки бровей, под ними — крошечные глазки, такие темные, что они казались залитыми чернилами изнутри. Где-то между глаз и чуть ниже их затерялся несоразмерный плоский носик, внезапно оканчивавшийся очень крупными ноздрями. Ну а финальным аккордом стал большой жабий рот, обрамленный такими бледными губами, что в полумраке коридора их и вовсе не было видно. Рот скривился в улыбке, лишенной теплоты и хоть какого-то намека на приязнь.

Но напугала меня не эта улыбка и не то, что лицо казалось абсолютно плоским, будто нарисованным на тарелке. Я даже выдержал бы то, что башка у этого существа, которое я не мог определить ни как мужчину, ни как женщину, была в два раза больше моей головы. По-настоящему меня задело то, что выглянуло оно не как нормальный человек. Плоское трупно-бледное лицо появилось строго параллельно полу — на высоте около двух метров над ним. И я не знал, как это понять и что будет, если дальше двинется шея.

Я готов был драться с тремя незнакомцами в моем номере, но не с этой хреновиной! Я начал отступать — медленно, спиной вперед, стараясь не делать резких движений. А оно все смотрело на меня, не пыталось заговорить, не моргало даже, и его улыбка казалась оскалом хищника, наметившего добычу.

В этот момент даже я не мог размышлять, насколько это реально или глупо. Мне нужно было уйти. И тут я вдруг представил, что сейчас откроется еще одна дверь и точно такая же тварь вылезет у меня за спиной. Я ведь буду зажат между ними! И привлеку то, что сейчас скребется за закрытыми дверями всего в паре шагов от меня…

Это стало последней каплей. Я развернулся и направился прочь — быстрым шагом на грани бега, но не бегом, чтобы не провоцировать его. Я надеялся, что это нечто увидит, как я отступаю, ухожу с его территории, и уймется. Черта с два! Похоже, оно продолжило высовываться с той же скоростью, и задержало его только это, а вовсе не мое отступление.

Потом я услышал шаги за своей спиной. Вот только шаги эти не были человеческими — так не ступают ноги, так плюхаются на грязные доски тяжелые от впитанной воды половые тряпки. Хлюпающие звуки постепенно ускорялись, словно подстраиваясь под скорость моих шагов. Я хотел обернуться, и все же что-то сдержало меня. Я нутром чуял: мне нельзя видеть то, что вывалилось в коридор и поползло за мной. Если я увижу, слишком многое изменится.

Поэтому я наплевал на гордость и рванул вперед — через загаженный коридор обратно к лестнице. Где-то здесь был лифт, но соваться туда я точно не собирался. Сердце отчаянно колотилось в груди, заглушая своим грохотом все вокруг, и я не слышал, бежит ли за мной нечто. Я и не хотел знать. Что толку, если я обернусь, оступлюсь и сверну себе шею? Не видеть это существо мне хотелось куда больше, чем увидеть его.

Я быстро спускался вниз по лестнице, молча, ни на кого не надеясь, потому что я не знал, на кого можно надеяться. И вдруг вместо болотного холода меня встретило тепло, вместо удушающей вони — все те же запахи жилого дома. Все менялось постепенно — а стало прежним в один миг.

Я не удержался, обернулся и… увидел за собой точно такую же лестницу, как та, что стелилась передо мной. Чистую и светлую. Со спешащими вниз людьми, которым я весьма некстати загородил проход. Обычными людьми, без лунных лиц и жабьих ртов!

Понять это я не мог, ну никак. Поэтому я перехватил мужчину средних лет, пытавшегося меня обойти, и спросил:

— Вы его видели? Он еще на лестнице?

— Вы о ком это? — возмутился мужчина. — И что вы себе позволяете?

— Ваш сосед такой… Бледный, здоровый, с длинными волосами…

— Что вы несете? Вы из какой квартиры? Оставляют дверь открытой — и всякие наркоманы лезут! Прочь отсюда, пока я полицию не вызвал!

Однако было понятно, что никого он не вызовет. Он меня побаивался и, когда я его отпустил, поспешил прощемиться по стене мимо меня. Он не просто рассматривал возможность, что я накачанный наркотиками псих, он только в это и верил.

Я же больше не спрашивал его ни о чем. Охреневая от того, что я делаю, я двинулся не вниз, а вверх. Обратно на тот этаж, где дожидалось нечто, обратно к вони и тьме…

Да только этого не было. Вообще ничего! Надо мной был такой же этаж, как предыдущие, и еще один, и крыша. Все это — чистое и ухоженное, с целыми лампочками, освещающими крашеные в безобразный голубой цвет стены и дерматиновые двери. Я слышал только шум телевизора и обычные, совершенно спокойные разговоры людей, которые не боятся жить в своем доме.

Длинный коридор, надпись почерком Рэдж и ухмыляющаяся тварь за дверью остались только в моей памяти.

Одно из двух. Или я сошел с ума (не схожу, а уже сошел), или привычной мне логикой нельзя объяснить все без исключения.

Первый вариант кажется более вероятным. Вот только когда я все-таки вернулся в гостиницу и осмотрел собственную обувь, я обнаружил на подошвах следы той самой грязи, которая покрывала пол на странном этаже. Иллюзии и галлюцинации такого не оставляют, а значит, я там действительно был.

Придется признать: возможно все. Вообще все, и мне отныне запрещена фраза «Так не бывает!». И если играть по этим правилам, то…

Можно допустить, что Арсений Батрак действительно не человек.

Это вовсе не означало, что я в панике бросился звонить той странной троице. Они мне не нравились чуть меньше, чем он, но тоже не нравились. Просто теперь у меня появилась новая цель: мне было в чем разбираться, мне не нужно было планировать какую-то новую жизнь, я верну свою жену, пусть и не сразу.

Ну а странная визитка с их номером телефона отправилась в мусорную корзину аккурат перед тем, как я съехал из гостиницы.

Я не собирался снова бродить по городу и искать Батрака наудачу, надеясь вот так привлечь его внимание. Я чувствовал: нет его там больше. Убедившись, что с моим преследованием покончено, он благополучно укатил прочь. Куда — вопрос отдельный, и я это так просто не определю. Зато я знаю, кто определит.

Теперь уже я нанимал частных детективов, и не таких, как у Рэдж, а подороже. Я мог дать им не только имя, но и паспортные данные, полученные в салоне проката, и даже более-менее четкие фотографии Батрака, сделанные с помощью камер видеонаблюдения в ресторане. С этим уже можно было работать всерьез, и я не сомневался, что его рано или поздно найдут.

Во время ожидания я тоже не собирался уныло ткать гобелен у окна. Я решил узнать о Батраке как можно больше. Рэдж пыталась рассказать мне о нем, но тогда я благополучно пропускал все мимо ушей. Да и потом, она делилась в основном счастливыми детскими воспоминаниями, наполовину придуманными, а мне нужны были факты.

С фактами оказалось туго. Вроде как известный ученый, все должно быть на виду! Ан нет. Арсений Борисыч всегда держался в стороне от постороннего внимания. Ему нужно было добиваться своих целей, а не получать любовь толпы, да и общался он в основном по работе, просто так никто ему не был нужен. Но и я дятел настырный, так что через пару недель у меня был готов сносный портрет этого типа.

Арсений Батрак родился в пятидесятом году прошлого века, так что с возрастом я плюс-минус угадал. Правда, на этот возраст он не выглядел, уж не знаю почему. Возможно, весь секрет в том, что он по жизни не напрягался, вот и не износился.

Семья была, как тогда говорили, интеллигентная, так что Батрак получил хорошее образование, и не одно, а потом начал строить научную карьеру. Он очень умело использовал систему, чтобы получить то, что ему нужно. Его научные труды вознаграждались, его проекты финансировались. Нельзя сказать, что они имели такое уж принципиальное значение для страны, но стоило ему, например, захотеть отправиться в экспедицию — и деньги он тут же получал.

Его не интересовала политика, он так и не завел семью. У него были любовницы — такие, как Ольга, приходившие к нему сами. Но никаких сведений о детях, которых он признал бы, я не нашел. Мало кто знал, где и как он проводит свое свободное время. Нет, возможно, за ним следили спецслужбы как за ученым, которым интересуется международное сообщество, однако меня бы к их отчетам никто не подпустил.

Так что до своего исчезновения Батрак просто жил и работал. А вот исчезновение это… ему предшествовало немало странностей. Во-первых, инициатором экспедиции стал Батрак, но это ладно, он к тому моменту уже был крупным ученым, нормально, что он потащил коллег в каких-то древностях копаться. Во-вторых, группа была маленькая, состоящая в основном из таких же угрюмых фанатиков своего дела, как он. А в-третьих, и это главное, никто не мог толком сказать, куда они поехали и зачем.

Сначала я вообще не понял: как это возможно? Не в турпоход же отправились, а по делу да на казенные деньги! Но когда мне дали порыться в архивных бумажках, все стало на свои места. Батрак сообщал, куда едет и зачем, не раз, но во всех документах стояли разные данные. Общим было разве что направление — Азия. А дальше уже начинался полный бардак, сбивавший с толку. Просто тогда это не проверяли, Батраку верили, потом вот всплыло, и большие боссы, чтобы не выглядеть идиотами, замяли дело.

Так что от всего, что сообщил мне Батрак, уже попахивало знатной брехней. Окей, не вопрос, на экспедицию могли напасть. Но где тогда положенный скандал — лучших людей страны сперли! И если похищение было неожиданным и коварным, почему Батрак начал запутывать следы задолго до него?

В последующие годы он никак не заявлял о себе. Даже если он освободился, в науку он не вернулся, хотя жилось ему, судя по дорогим шмоткам, неплохо. Все это не доказывало, что он — чудовище, об этом и речи не шло. Среди информации о нем я не нашел никаких намеков на мистику, вроде как он интересовался древней архитектурой, а не мифами и легендами. И все же… Тайн вокруг его имени снова было больше, чем ответов.

Параллельно с ним я искал и Рэдж. Да, я нанял отдельных детективов. Возможно, некоторые из них, выполняя мое задание, находили информацию о том, что моя жена мертва, и считали меня свихнувшимся от горя вдовцом. Мне было все равно. Я видел ее в том городе! А если она все еще живет в этом мире, я ее найду.

Прошло чуть больше двух недель, когда детективы наконец отыскали Батрака. Я был готов к чему угодно, и лишь поэтому его временное пристанище меня не удивило. Хотя… по-настоящему удивительно было бы, если бы он где-нибудь мирно жил или отдыхал. А он, в свою очередь, окопался в секте.

После всех разговоров о том, что он не человек, я уж было подумал, что секта посвящена ему. Оказалось — нет. Основала это сообщество лет десять назад дамочка по имени Наталья Супонова. Под ее крылом никто никому не поклонялся, это были эдакие дауншифтеры, но с претензией на высокую мораль. Они отрицали любые современные технологии, считая их источником всех зол. У костра грейся, лопухом подтирайся — такого рода философия.

Уж не знаю, отказывались они от благ временно, переписывая эти самые блага на секту, или маялись дурью, а потом возвращались к грешному прошлому. Мне было все равно. Я никак не мог понять, что там потерял Арсений Батрак. Уже очевидно, что он гедонист, он любит дорогие отели и вкусную еду. Насчет еды ничего не скажу, но с бытом в том селе, где обосновалась Супонова с единомышленниками, явно нелады. И как-то я не представляю себе этого пижона в дорогом костюме за плугом!

Гадать смысла не было, нужно было ехать и проверять. Я по-прежнему собирался делать это один, я готов был нанять детективов для поиска, а дальше — только сам. Я понимал, что любая секта — это риск, даже та, что считается мирной. Но…

Будем откровенны: если я вдруг исчезну, разве кто-то будет по-настоящему скучать?

«Что ни делается, все к лучшему» — не зря об этом так часто говорят. Да, в какой-то момент я жалел о потерянных на сбор информации неделях. Мне казалось, что этим я подвожу Рэдж, что она где-то мается без меня одна… А теперь оказалось, что с ожиданием мне повезло.

Супонова и ее паства забрались в такие ебе… Хм… В такую глушь, что при недавнем снеге я бы никак туда не доехал, вокруг этих ненавистников цивилизации просто не было дорог. Сплошная целина. Но ко времени моего приезда потеплело, кто-то уже рисковал соваться в сектантскую деревню, и я попросту поехал по чужим следам.

У этого сообщества предсказуемо не было ничего похожего на сайт с четким сводом правил. Мне пришлось поспрашивать в соседних деревнях, чтобы понять, могу ли я вообще туда сунуться, не будучи посвященным. Мне сказали, что могу. Туда регулярно наведывались «чужие», которые что-то продавали сектантам или даже покупали у них. Бывали и чужаки, которые приезжали из любопытства, уверенные, что просто посмотрят по сторонам и уедут. Некоторые оставались там навсегда.

Приехать к деревне на машине было можно, въехать на территорию — нет. Рядом располагалась большая парковка, на которой я издалека увидел несколько автомобилей. Там я оставил свою машину, в машине — смартфон и ноут, не хотелось мне провоцировать аборигенов. Только после этого я выбрался на прогулку.

Деревня была старая, из тех, которые никогда особо не процветали, а потом и вовсе сгинули из-за отдаленности от городов и больших трасс. Я таких много видел по пути сюда. Этой деревушке еще, можно сказать, повезло с сектантами. Уж не знаю, что у них в голове творится, а руки точно из нужного места растут. Они эту деревню привели в порядок: починили и покрасили дома, восстановили заборы между участками, разбили неплохие огороды с теплицами, которые угадывались даже теперь, не в сезон. Да у них и выбора-то не было, если они собирались выживать своими силами.

Похоже, отказ от цивилизации здесь действительно практиковали, а не просто болтали о нем. Немногочисленная публика, попадавшаяся на моем пути, была одета в самодельную одежду — в основном из натуральных мехов, ночной кошмар защитника животных. Обувь тоже нехитрая, валенки, хотя, как по мне, для них уже слишком тепло. Интересно, что они летом носят? Лапти?

Дорогу восстановили с помощью гладких камней, а кое-где и досок, асфальт тут не признавали. Стеклопакетов я тоже не увидел, в основном старые стеклянные рамы. Полагаю, такие больше и не делают, но получить их несложно: езжай да в заброшенной деревне накрути.

Естественно, здесь не было ни магазинов, ни салонов красоты, ни роскошных ресторанов. Нет, я не отрицаю, что тут вполне могли найтись лавка, цирюльня и таверна. Но они пока были неочевидны.

В этот день в деревню приехали несколько гостей, и это меня поначалу порадовало, потому что я решил, что мое появление на их фоне станет незаметным. Однако очень быстро я обнаружил, что тут на всех косятся с подозрением, а на меня — с откровенной враждебностью.

Так, привет, а это по какому поводу? Неужели Батрак все-таки главный здесь и решил от меня вот так избавиться? Или мне чудится? Я игнорировал шарахающихся людей и злобные взгляды, пока мог. А потом это стало невозможно: путь мне преградили три крепких мужика в волчьих шубах.

— Ну здравствуй, гость, — сказал один из них, и не приходилось сомневаться, что слишком уж крепкого здоровья он мне не желает. — Какими судьбами к нам?

— Осмотреться для начала, — отозвался я. — А там — видно будет. Мне говорили, что тут всем рады. Неужели соврали?

— Людям — да. Но машинам здесь не место. Не для того мы от них ушли, чтобы тут облучаться!

Строго говоря, далеко не всякий аппарат кого-то чем-то облучает. Но не втолковывать же это фанатикам!

— Так а я здесь при чем? — удивился я, не понимая, чего они до меня докопались. — У меня даже телефона с собой нет!

— А вот это что? Как по мне, так эта штука хуже любого телефона будет!

И тут я понял, где именно сглупил.

В моей жизни был период, когда я стыдился собственной «ущербности». Пришелся он по большей части на среднюю и старшую школу, когда я не только носил косметический протез, но и его старательно прятал под длинными рукавами даже в жаркую погоду, чтобы не позориться.

Потом до меня наконец дошло, что никакого позора в этом нет. Ну, лишился я руки и лишился. По глупости, которую не исправить. Но чего тут стесняться, если это не преступление и никому, кроме меня, не вредит? Так что к моменту, когда у меня появился первый бионический протез, я уже не пытался его скрыть. Поэтому я не носил ни силиконовую накладку, ни перчатку на протезе зимой. Зачем, если эта штука не мерзнет? А кому смотреть на протезы не нравится, тот может и не смотреть на меня вовсе, я взгляды магнитом не притягиваю.

В секте самоуверенность впервые за много лет меня подвела. Послушно оставив в машине смартфон, я забыл, что мой протез подороже и посложнее будет.

Однако отступать из-за одной ошибки я не собирался.

— Это часть моего тела, — спокойно пояснил я. — Могу надеть перчатку.

— Не надо ничего надевать, нужно снять! Это не часть тела, а богомерзкая дрянь!

Богомерзкая? Серьезно? Они в двадцать первом веке используют это слово? Но, глядя на них, я понимал, что это не прикол и не ирония. Как и любые фанатики, обитатели секты уже немного двинулись кукухой, всякое отклонение от принятых ими норм их безумно раздражало.

Особые обстоятельства позволяли мне пожертвовать принципиальностью и снять протез на время экскурсии, вот только… Я не был уверен, что эти три дебила не отыщут мою машину и не спляшут на нем польку. А новый протез получить не так-то просто… Ну и что теперь, уезжать?

От ситуации уже веяло взрывоопасностью, когда нас окликнул женский голос:

— Братья, что здесь происходит?

По центральной улице к нам спешила Наталья Супонова собственной персоной — об основательнице секты писали много и часто, так что я знал, как она выглядит. Женщина лет пятидесяти, такая ухоженная, что невольно заподозришь спа-процедуры, в длинной шерстяной юбке и стильной шубке, которую, уверен, не на коленке шили. Наталья была некрасива, но по-своему мила: глаза крохотные, зато грамотно накрашены и искрятся, улыбка широкая, зубы безупречные настолько, что на ум приходит слово «виниры». Так разве ж это первый случай, когда лидер секты поимел последователей и ни в чем не отказал себе?

Опять же, не мое дело. Я пришел не этим болванчикам мозги вправлять, а искать Батрака, и хозяйка деревни могла мне помочь.

Когда Наталья подошла, ей красочно расписали, почему я отвратителен самой природе и, если уж Бог забрал руку, нужно смириться с этим, а не выпендриваться тут. Научить меня праведному пути можно только одним способом: наваляв мне как следует и, конечно же, раздробив протез камнями.

Пока Наталья слушала эту ахинею, на ее лице отражалась такая искренняя гордость, что я даже забеспокоился за сохранность своей правой руки. Однако Супонова все же не была убежденной кликушей, она просто играла роль. Она прикинула цену бионического протеза довольно быстро и стала на мою сторону:

— Для гармонии с собой и с миром мы должны быть терпимыми! Это еще не наш брат, нужно время, чтобы познать правильный путь. А если уж склонять его к разуму, то только добротой, ведь лишь доброта меняет всех! Я сама им займусь, ступайте, для вас есть дела.

Чувствовалось, что они не очень-то верят в мой апгрейд посредством доброты. Но спорить со своей идейной вдохновительницей они не решились, а значит, у Натальи, помимо милой улыбки, где-то имелись и клыки бультерьера. Возможно, аккурат под винирами.

Когда трое блюстителей божьего промысла удалились, хозяйка секты повернулась ко мне:

— Здравствуйте, как вас зовут?

— Николай.

— Добро пожаловать в наш дом, брат Николай. Возможно, и в ваш тоже.

— Это вряд ли. Я здесь не ради поиска своего пути, хотя за такое вас бы многие поблагодарили. Я ищу одного человека.

Как и любой опытный манипулятор, Наталья сохранила голливудскую улыбку, однако взгляд крошечных глазок-бриллиантиков стал намного холоднее.

— Должна сказать, что к нам все прибывают добровольно. Так что если вы приехали, чтобы кого-то увезти с собой, я такое не поощряю.

— Ничего подобного я не планировал, да и вряд ли он стал членом вашего сообщества.

Мы не задержались на месте, это было бы слишком странно, и я по-прежнему привлекал внимание. Наталья неспешно двинулась к центру деревни, и я пошел рядом с ней. Было очевидно, что она хочет показать мне богатую жизнь своих последователей. На живца ловит, так сказать. Я же не рассматривал ухоженные дворы и резные ставни, я заглядывал в каждый дом, который мы проходили, надеясь увидеть там Батрака. Но молодящегося деда нигде не было.

— Здесь очень спокойно, правда? — поинтересовалась Наталья. — Кому-то могло показаться, что скучно, но это потому, что большой город приучает к другому. Люди приезжают к нам травмированными, им нужно время, чтобы прийти в себя. А потом уезжать не хочет никто! Может, все-таки попробуете?

— Попробую что, носить протез из бересты? — не удержался я.

— Этот вопрос можно решить. Я мыслю свободней, чем некоторые братья. Думаю, столь необходимое вам устройство можно оставить, просто… С корректировками.

Ага, а взамен я отдам им свою бессмертную душу, но протез они мне милостиво оставят! Ладно, побоку. Об этой секте многим известно, и раз их до сих пор отсюда не погнали, кому-то это сборище выгодно. Да и потом, в одном Наталья права: она никого не притаскивает сюда силой. Люди тут хмурые, но не привязанные, и охранников с автоматами по периметру нет. Так что разоблачениями пусть развлекается кто другой, а я по делу.

— Спасибо, конечно, но я все-таки предпочту сначала поговорить со знакомым, а потом уже что-то решать. Вдруг я вдохновлюсь его опытом?

— Как же зовут вашего знакомого?

— Батрак Арсений Борисович. Есть у вас такой экспонат?

Идеальная улыбка удержалась, но уголки губ все-таки дрогнули. А ведь контролировала Наталья себя хорошо, иначе не смогла бы столько лет управлять общиной, пусть даже состоящей преимущественно из баранов! Она точно знала, кто такой Арсений Батрак. И он был тут далеко не простым «братом» — на обычного своего зомби она бы так не отреагировала. Но кем же тогда? Когда я собирал сведения о секте, его имя не упоминалось ни разу, не похоже, что он контролирует этот балаган. Да и не его это профиль!

Меж тем Наталья уже взяла себя в руки и беззаботно заявила:

— Не припомню такого… А впрочем, у меня плохая память на имена, увы мне!

Ловко выкрутилась. Она пока не знала, кто я Батраку — друг или враг. Поэтому она не спешила мне врать, но и не выдавала его.

— Может, останетесь у нас на ночь? — предложила она.

— Боюсь, меня тут расчленят, ибо это угодно природе!

— Что вы, то было просто недоразумение! У нас есть специальные гостевые домики, вы больше не будете пересекаться с братьями. Обычно мы берем за такое деньги, но вам я одну ночь здесь дарю, чтобы исправить впечатление о нашем поселении.

Думаю, мое мнение ей даром не упало. Все это был один большой намек: она не поведет меня к Батраку, но сообщит ему, что я здесь. Тогда уже он сам ко мне заглянет!

Соглашаться на это мне не очень-то хотелось. Что-то подсказывало мне, что Батрак не будет так же вежлив, как в прошлый раз. Да и условия здесь были другие: если он захочет меня грохнуть, ему с радостью помогут, а потом экологически чисто сожгут мой труп на сосновых дровах.

Так что безопаснее всего было бы свалить сейчас, а вернуться завтра днем, но за это время Батрак мог сбежать. Теперь, когда он знает, что я его разыскиваю, он будет вести себя гораздо осторожнее, его никакие частные детективы не отыщут.

Нужно было рискнуть.

— Хорошо, я останусь. Спасибо за приглашение.

— Я очень рада, — просияла Наталья. — Надеюсь, вы сумеете почувствовать истинную атмосферу любви и гармонии с природой!

— Уже предвкушаю.

— Прогуляйтесь пока, осмотрите деревню, а я прикажу подготовить для вас гостевой домик.

Она не собиралась со мной нянчиться и скоро упорхнула. Назначать провожатых мне не стала, знала, что мало кому придется по душе иметь дело с «богомерзким киборгом». Но я в компании и не нуждался, тут деревни той — три с половиной улицы, негде заблудиться.

Зрелище передо мной представало, прямо скажем, не туристическое. Проблема не в деревне, просто конец зимы и начало весны — тот еще сезон, когда снега мало, грязи много, а зелени нет вообще. Неряшливые наряды и мрачные лица здешней публики лишь усугубляли картину. Честное слово, эти ценители жизни в любви не соображают, что на их фоне можно снимать идеальный фильм ужасов! Про общину, где жрут неугодных.

Меня никто сожрать не пытался, но и на свою территорию не приглашал, хотя я благоразумно засунул правую руку в карман, и никто не догадался бы, что она искусственная. Должно быть, слухи тут уже распространились… Но угрожать мне никто не пытался, да и не до меня сектантам было. Наталья не соврала, когда сказала, что работы здесь хватает. В одном дворе человек десять выворачивали старую яблоню, рядом такой же участи ожидали еще деревьев шесть — целый сад засох. На окраине деревни и вовсе разжигали гигантские костры, от которых ощутимо тянуло паленой шерстью и мясом. Гадать почему, не пришлось: на моих глазах туда швырнули дохлую козу. Животное было покрыто крупными кровавыми язвами, так что не было смысла рассуждать, почему его не разделали на еду.

Похоже, отказавшись от цивилизации, они заодно презрели ветеринаров и культурное садоводство. Как эта секта протянула столько лет — в упор не пойму.

Ближе к вечеру, уже в сумерках, меня перехватила угрюмая девица, которая сообщила, что домик готов и поужинать я смогу там, хотя я видел, что местные за едой тянутся в одно здание. Но к общению с коллективом я не рвался, иначе мне как минимум машину до утра разобьют. Да и потом, холодало, и без того неприятная прогулка становилась совсем тоскливой. Поэтому я сразу изъявил желание приобщиться к здешнему гостеприимству.

Неразговорчивая девица провела меня к одной из крайних хаток — окна там уже горели. У крыльца моя провожатая остановилась, причем не просто так, она покосилась на дверь с явным испугом. Вот тогда до меня и дошло, что свет внутри зажгли вовсе не для меня.

Отступать я не собирался, отпустил девицу, а сам пошел дальше. Как я и ожидал, освещение здесь было не электрическое, в домах топили печи и повсюду расставляли свечи с лучинами. Примитивно, конечно, но света хватало.

Обстановка внутри соответствовала золотым стандартам секты: деревянная мебель, тканые ковры, посуда из глины. Аутентичненько так. В воздухе пахнет дымком и едой, причем хорошей едой. Это, да еще тот факт, что на меня не набросились с дубинками сразу же, внушило мне определенную надежду насчет собственного будущего.

Из просторной прихожей я направился туда, где было больше всего света. Угадал: я оказался в столовой перед накрытым столом и Арсений Батрак уже ждал меня.

Если бы он остался таким же, как в том ресторане, он был бы не к месту в этой хате, пусть и отлично отреставрированной. Но он менялся не хуже хамелеона. На этот раз он явился в меховых ботинках, чуть потрепанных джинсах и толстом вязаном свитере с высоким воротником, прикрывающим почти половину его лица. Он был расслаблен, небрит, чуть небрежен, но даже это показалось мне частью какого-то продуманного образа.

И все равно я не видел в нем ничего нечеловеческого.

— Я второй раз напрашиваюсь в гости? — криво усмехнулся я, занимая место за столом.

Для этой встречи Наталья не поскупилась: я видел тут и салаты, и соленья чуть ли не десяти видов, и маринованные яйца, и утку с медовой корочкой, и рыбу. Разве что поросенка не зажарили — видно, не успели! Держу пари, для меня одного она бы так не расстаралась ни за какие деньги. Все это сельское пиршество предназначалось Батраку, а мне так, рядом посидеть разрешили.

Но прибедняться я не собирался, поэтому уверенно наполнил тарелку перед собой, показывая, что я чувствую себя как дома. Батрак не подыграл мне, он к еде не притронулся, но и разозленным не выглядел.

— Занятный вы человек, Николай, — наконец объявил он.

— Оспаривать не буду. Чем же я занял именно вас?

— Я был уверен, что мы сказали друг другу все, что нужно, и расставили точки. А вы вдруг снова здесь, да не случайно, а ценой немалых усилий. Ради чего? И по своей ли воле?

— Если вы вот так загадочно намекаете на каких-то чудиков, которые вас ищут, то — да, они объявлялись, но я с ними не работаю. Все, что я делаю, я делаю для себя и Рэдж.

— Вы почему-то снова решили, что я имею отношение к смерти Регины?

— Нет, я решил, что Рэдж жива и все еще ищет вас.

Может, и не следовало вот так ходить с козырей, но мне нужно было его проверить, а он на блеф не попадется, старик хитрый. Кое-что у меня получилось: я его удивил. Так я же не этого хотел! Его шокировала сама мысль о том, что Рэдж жива, а ему полагалось допускать этот вариант… Получается, раньше он был абсолютно уверен в том, что ее больше нет?

А такой уверенностью обычно может похвастаться только убийца.

— Что мне сделать, чтобы узнать правду? — спросил я. Желание просто выбить из него ответы нарастало, но… я не был уверен, что это вообще возможно. Да и потом, о полной деревне фанатиков тоже забывать нельзя.

— Вы все равно будете верить в то, что вам угодно, так почему бы не выдумать это без моего участия? Я понимаю, что каждый по-своему справляется с горем. Но не нужно делать это за мой счет.

— Вы считаете, что у меня нет оснований для подозрений? Ну так я вас не в клубе почтенных джентльменов каждый раз нахожу! Вы были на месте исчезновения людей, а теперь вы в секте. Вас к преступлениям так и тянет, да?

— Не используйте слово «секта», оно звучит как приговор, — поморщился Батрак. — Я просто предпочитаю общество необычных людей, у которых есть идеалы.

— И нет мозгов?

— Умом здесь некоторые обременены. Наталья, например, весьма приятная дама, мы с ней давно знакомы — лет десять, пожалуй.

— Какое совпадение! — хмыкнул я.

— Это не совпадение. Я консультировал Наташу, когда она искала подходящую форму для своих идей.

— Иными словами, помогли создать секту?

— И вот опять это слово.

— Тут реально не в слове проблема, — покачал головой я. — И кто вы здесь? Отец-настоятель? Главный демон, которому они поклоняются?

— Для Наташи я — друг, для остальных — такой же гость, как и вы. Я здесь по личным вопросам.

— Да? А после этих личных вопросов тут не исчезнет человек пять?

Как ни странно, до меня только теперь дошло, что в чем-то я его уже подловил. Я не мог отследить, где и чем Батрак жил раньше, что делал… Но сейчас я получил возможность проверить нечто очень важное. Если и тут кто-то пропадет, пусть даже после его отъезда, это точно будет его вина! Я пока слабо представлял, как докажу ее, но знал, что не сдамся.

Судя по тяжелому взгляду, он тоже это понял, однако остался невозмутим.

— Знаете, один мой разговор с Региной был спокойным, другой — нервным. И в спокойном, когда все шло хорошо, она больше говорила о вас, чем о себе. Не думаю, что она делала это осознанно или даже замечала. Просто вы были центром ее мира. Я тогда решил, что это просто очередное проявление женской влюбленности, и это до сих пор кажется мне верным. Но я вынужден признать, что нечто необычное в вас есть.

— И что, по этому радостному поводу вы меня теперь не убьете?

Подразумевалось, что это шутка. Кто вообще говорит о таком открыто, даже если планирует убийство? Однако Батрак даже не улыбнулся.

— Да, в какой-то момент я допустил, что проще всего будет устранить вас, Николай. Вы стали приставучим, как репейник, а здесь — идеальные условия. Но кое-чем вы меня все же заинтриговали.

— Вы в своем уме вообще? — только и смог произнести я. — Соображаете, что несете?

— Вполне. Прошу прощения, что прервал ваш ужин. Отдыхайте, меня можете не опасаться. Побудьте со мной здесь, если угодно, понаблюдайте. И посмотрим, пропадет кто-нибудь или нет.

Он поднялся из-за стола, чуть наклонил голову в знак прощания и направился к двери. А я так и остался там — размышлять, что из всего этого уголовно наказуемого бреда он сказал всерьез, а чем просто пытался меня запугать.

Впрочем, не важно. Если я останусь в секте, я все равно узнаю.

А я собирался остаться.

Тренировка была скорее эффектная, чем толковая, но этого следовало ожидать. Большинство рекомендаций из интернета такие. Ладно уж, раз озадачился этим, выполню, а вот повторять вряд ли буду.

Самым сложным было закрепиться ногами на перекладине, подвешенной под потолком, на ней я обычно подтягиваюсь. Это и для того, у кого две руки, тот еще вызов, а когда у тебя одна и протез, рассчитанный на строго заданную нагрузку, приходится покрутиться. Но у меня получилось, и уже это я мог считать достижением. Перекладина теперь была у меня под коленями, а я висел вниз головой, ровно что та летучая мышь. Дальше схема была нехитрая: скручивания, нагрузка неслабая, но достижимая способами попроще. Зато весело по-своему.

Рэдж сидела на подоконнике и наблюдала за мной. Она тренировку начала раньше, теперь вот закончила, но все еще оставалась в костюме для йоги, так что и мне наблюдать за ней было приятно. Однако я наслаждался видом супруги чисто эстетически, а вот у нее взгляд был задумчивый, видящий меня и одновременно не меня, а нечто большее.

Знаю я этот взгляд. Он означает, что Рэдж опять понесло куда-то далеко-далеко, в высокие материи, и очень скоро она ляпнет что-нибудь философское. У нее это бывало: хотелось поговорить о смысле жизни и его окрестностях. Я не возражал. Во-первых, она болтала не только об этом, могла и матч обсудить, и ремонт машины. Во-вторых, мои бывшие никогда в наших беседах не заходили дальше рассуждений о том, что дети — цветы жизни. Судьбы Вселенной и терзания души их не слишком интересовали. На их фоне Рэдж была приятным контрастом.

Интуиция меня не подвела: отставив в сторону бутылку с водой, супруга поинтересовалась:

— Ты знаешь, за что я тебя люблю?

— Внезапно, — оценил я, снова замирая в позе летучей мыши. — Обычно дамы интересуются, за что любят их!

— И часто у тебя таким интересуются? — хитро прищурилась Рэдж.

— В жизни всякое бывало. Нет, серьезно, куда тебя понесло?

— А что тут такого? Разве ты не задумывался об этом? Вообще о таком? Любовь — такое сложное чувство… У нее должны быть причины!

— Тогда я — беспричинная эгоистичная сволочь, — рассудил я. — Меня устраивает просто то, что ты меня любишь, без разбора на составляющие.

— Нет, но это же любопытно! Я точно знаю, что влюбилась в тебя почти сразу, это очень легко — в тебя влюбиться… Ты же красивый, умный, а главное — свободный… Да, влюбилась я в эту свободу.

Лестно, не скрою. Все дело в том, что Рэдж заводила такие разговоры абсолютно искренне, как ребенок, впервые открывающий для себя то, что осенью листья краснеют, а светлячки светятся в темноте. С ней можно было не опасаться, что беседа о любви ко мне упрется в итоге в требование подарить ей новый айфон.

Я не стал делать вид, что для меня это просто ничего не значащий разговор вежливости. Я прервал тренировку и спрыгнул на пол. Рискнул, не скрою, и мог бы свернуть шею, но на ногах все-таки устоял, а победителей не судят.

Даже мне после такой нагрузки требовалось перевести дыхание, и возобновлять разговор я не спешил, а Рэдж продолжала:

— Короче, с влюбленностью мы определились. Хотя влюбленности у меня случались и раньше, что скрывать, ты и так знаешь!

— Знаю, но лишний раз вспоминать не хочу.

— Ай, забудь, прошлое — пустое! Но я никогда до тебя не любила. Это намного сложнее, объемнее, важнее… Ну и вот мне стало интересно: когда влюбленность перешла в любовь, почему? Влюбленность — она ведь больше про анатомию, про гормоны… А любовь — про душу.

— Не уверен, что сейчас не сказану ничего такого, что не испортит тебе запал.

Прозвучало как-то пренебрежительно, как будто меня ее признания вообще не волнуют. Это было неправдой. Просто на сей раз Рэдж умудрилась смутить даже меня, привыкшего к ее странностям. К счастью, она знала меня достаточно хорошо, чтобы не обидеться, она лишь мягко улыбнулась:

— Тогда слушай дальше! Я очень много думала об этом. Я наконец поняла, что отличает тебя от других, которые были и исчезли. Они были просто временным идеалом, спутниками, любовниками… А ты — все это и еще мой лучший друг.

— То есть я отличился тем, что уже в браке попал во френдзону?

— Все-таки сказанул лишнего, — укоризненно заметила Рэдж. — Нет, а ты подумай, насколько это важно! Я тоже в какой-нибудь соцсетке могу написать поверхностную муть вроде «Каждой девочке нужен сильный мальчик». Но знаешь, что нужно по-настоящему? И не только девочке, не только мальчику, а любому человеку в любом возрасте? Любому человеку нужен друг. Хотя бы один, но настоящий, лучший. Жизнь — она ведь проще не становится, бьет порой так сильно… И вот когда она сильно бьет, хочется всю энергию бросить на противостояние, а назад не оборачиваться, потому что ты знаешь: за спиной лучший друг, удара оттуда не будет. Когда я поняла, что мой лучший друг — это не те, кого я знаю всю жизнь, не Юлька и не Зоя, а ты и без тебя мне уже никак, я убедилась, что люблю тебя по-настоящему. Вот так-то!

Я ошибся. Вернее, не ошибся, а чуть недооценил ситуацию. Рэдж хотелось не столько пофилософствовать, сколько понежничать. Ну а я что, против? Я подошел ближе и подхватил ее на руки.

Надо признать, что, когда я носил косметический протез, такой трюк был бы невозможен, эта пробка просто слетела бы — и все. Но хвала тем, кто изобрел бионический протез, вот кому Нобелевку давать надо! Я наловчился поднимать свою жену на руки: большую часть веса брала на себя левая рука, а правой я поддерживал Рэдж и давал ей опору, чтобы она не упала.

Я поднял ее, закружил, и она засмеялась, прижимаясь ко мне.

— А я не раздумываю, почему я тебя люблю, мне хватает самого факта, — признал я. — Вот такой я простой и непритязательный человек.

— Не-е-ет, ты совсем не простой, — улыбнулась Рэдж. — Мне с тобой повезло… и одновременно не повезло.

— Так, я сейчас кого-то в окно уроню, тогда и узнаешь, что такое невезение! Чего это тебе не повезло?

На самом деле я не был обижен. Я был счастлив с ней. Но даже в счастье можно иногда поворчать.

— Повезло в том, что я нашла тебя, не каждому доводится найти лучшего друга в любимом человеке. А не повезло в том, что, если мы вдруг расстанемся, я просто не смогу жить.

Если бы в ее голосе мелькнула хотя бы тень пафоса, получилось бы нелепо. Но признание Рэдж было похоже на сухую фразу из учебника биологии. Мол, если отрубить человеку голову, он не очень-то поскачет! С расставанием та же фигня.

От ее уверенности мне почему-то стало жутко, и я привычно поспешил скрыть неловкость за смехом:

— Пф-ф! Придумала тоже! С чего нам расставаться? Я, может, человек и не самый осознанный, зато весь твой! Этого тебе мало?

— Этого мне в самый раз! Ты прав, мы не расстанемся никогда. Я уж точно тебя не брошу, ни за что! Я тебя покину, только если умру, а если я умру, мне уже будет все равно, остальное — твои проблемы!

— Регина Полярина, прекращай!

Я поцеловал ее, чтобы она прекратила нести чепуху, чтобы в страсти, в жаре ее губ сжечь кольнувший меня страх. Умрет она — нашла чем шутить! У кого из нас больше шансов первым сыграть в ящик? Я старше ее, занимаюсь экстремальным спортом, да и, по статистике, люди в моем состоянии умирают раньше.

И в этих мыслях тоже был определенный эгоизм. Тот из любящих, кто уходит первым, отделывается легко. По-настоящему страдает тот, кто остался.

Цепляться за сон больше не получалось, но я все равно пытался. Это было одно из тех сновидений, что приходят перед самым рассветом, в полудреме, и оттого получаются особенно яркими и четкими. Если бы в такое время явился очередной кошмар, было бы совсем тяжко. Но я увидел один из тех дней, которые всегда считал лучшими, — я, и Рэдж, и комната, полная света… Ее сложные разговоры и мои незамысловатые признания. Я никогда не думал, что мне будет так сильно не хватать этого, потому что вообще не задумывался над подобными темами. Я был на сто, на двести процентов уверен, что никогда ее не потеряю.

А получилось вот как.

Но ничего ведь еще не кончено! Чтобы напомнить себе об этом, я возвращался к образу девушки, идущей по незнакомому городу в тот потусторонний дом. Это была Рэдж, пусть она и не отозвалась. За это нужно держаться, даже если мне трудно сейчас.

Хотя вот прямо в этот момент мое существование было довольно мирным. С тех пор, как Батрак свалил в закат, я все ждал подвоха. Он уже понял, что заболтать меня не получится, и недвусмысленно угрожал. У меня были все основания предполагать, что ночью ко мне явятся борцы с протезами и их носителями.

Я обошел весь дом, убедился, что двери и окна надежно заперты. Причем запирались они не на какие-нибудь замки, ключи от которых были у всякой шушеры, а на крепкие задвижки. Такую не обманешь! Это все равно не гарантировало мне безопасность, и я собирался бодрствовать до рассвета, да не сложилось. Сначала просто прилег отдохнуть, потом меня разморило, и глубокий пустой сон перешел в видение, где были я, Рэдж и все у нас шло хорошо. Мне такие подарки редко достаются, от них не отказываются.

Теперь вот я проснулся и, не вылезая из кровати, упрекнул себя за беспечность. Не слишком активно, ведь я все еще был жив, не покалечен, не связан и вообще — один. В окно пробивается тусклый свет, а значит, утро не такое уж раннее. Странно, что меня не разбудили — видно, пожалели гостя, ведь в деревнях обычно просыпаются по темноте. Хотя в секте могут быть свои порядки, тут же сейчас реально нечего делать, смысл вставать? Или они собираются в кружок и по два часа порицают технологии?

Не важно. Я решил остаться здесь не для того, чтобы наставлять их на путь истинный. План у меня был простой и бесхитростный: мотать нервы Батраку. Я собирался следить, что он делает, и последовать за ним, когда он соберется покинуть деревню. Решение не самое мудрое и безопасное, знаю. Но оно как минимум собьет его замыслы, если он тут собирался кого-то похитить.

Морально я подготовился к тому, что это будет дуэль упрямства. Батрак наверняка начнет изображать обычного дядьку на отдыхе. Я не буду изображать ничего, просто ходить рядом и злобно на него пялиться. Что сделает Наталья — увидим. Только время покажет, кто из нас сорвется первым.

Пока же я был намерен раздобыть себе завтрак. Вот так, даже к большой цели можно идти маленькими шагами. Я, естественно, не доел все, что они мне тут накидали на ужин, но убрал остатки в холодный погреб на кухне, холодильников в секте не было как явления. Теперь из этого можно было соорудить что-нибудь путное.

Из спальни я перешел в гостиную — она была проходной на кухню. Вот только путь я не продолжил, так и застыл там перед столом, за которым мы вчера беседовали с Батраком. Потому что я этот стол вечером оставлял чистым, разве что накрытым белой скатертью.

Скатерть была на месте. А поверх нее, прямо в центре стола, лежал человеческий глаз.

Нет, я, конечно, не эксперт, но… Когда я взглянул на него, у меня и мысли не возникло, что это глаз животного. Голубой, окруженный засохшими брызгами крови, удаленный так аккуратно, что почти не потерял форму, он теперь беспомощно смотрел прямо на меня.

К такому меня жизнь точно не готовила! Внутри все похолодело, я на пару секунд зажмурился, надеясь, что жуткая картина развеется сама собой. Куда там! Когда я открыл глаза, кровавое подношение осталось на своем месте.

Сам глаз мне навредить не мог, а вот тот, кто его вырвал, — вполне. Опомнившись, я метнулся к двери, но она оказалась заперта. Как и вторая дверь, ведущая на задний двор, как и все окна. Все осталось именно таким, как вечером, ни одна щеколда не сдвинулась ни на миллиметр, все стекла были целы.

Но как тогда сюда доставили эту дрянь? Может, есть какой-то тайный ход? Да нет, это слишком сложно для деревенской хаты. Тогда как же?..

В памяти снова всплыли слова о том, что Арсений Батрак — не человек. Теперь уже отмахнуться от них было не так просто.

Мне срочно нужно было найти Наталью. Еще не знаю как, но я должен предупредить ее, какую змею она тут пригрела. Да, Батрак ей старый друг, можно сказать, наставник, я же — непонятно кто. Но за столько лет знакомства она не могла не заметить его странности, это здорово помогло бы нам. Да и потом, при ее содействии мне будет намного проще выяснить, кому принадлежал этот глаз, от кого избавился Батрак, чтобы подставить меня. Когда она увидит труп, она, думаю, станет посговорчивее!

Я накинул куртку и покинул гостевой дом. Мое первое впечатление оказалось верным: деревня еще спала. Причем спала мирно, двери были закрыты, окна — задернуты вышитыми занавесками, по улицам никто не ходил, даже дымок над трубами не вился… Это, если задуматься, странно. Морозы уже отступили, но ночи еще холодные, а центрального отопления тут уж точно нет. Или их убеждения и греться по ночам запрещают? Тут же и дети живут, и старики, я сам вчера видел!

Теперь уже эта тишина не казалась мне такой мирной и сонной. Скорее она меня напрягала. Тут даже слишком тихо… Где голоса? Почему молчат животные, здесь их немало? Куда, в конце концов, делись бродившие по улицам кошки и те взъерошенные птицы, что не улетают на зиму?

Секта просто опустела. Как будто они тут массовый исход устроили… Опять же, на животных и птиц они повлиять не могли. Да и людям зачем уходить? Потому что Батрак приказал? Так он им никто, им проще меня убить и в овраге закопать, чем покидать насиженное место. Глаз еще этот проклятый…

Не может быть. Я и сам пока точно не определил, чего именно не может быть, просто повторял это про себя снова и снова. Я ускорил шаг, потому что дом Натальи был далеко от гостевого. Она, разумеется, не показывала мне, где живет, ну так ведь и я не слепой. Себе она предсказуемо выбрала самый большой дом. Держу пари, там и электрогенератор найдется — для особых нужд особых людей. Я не знал, где обитает Батрак, однако допускал, что он тоже там. Может, оно и к лучшему…

По пути меня тянуло зайти в любой из домов, постучать, в окошко заглянуть — посмотреть, что же там творится. Но я не мог. Это то состояние, когда и хочется, и не получается. Мне нужны были ответы, однако я сильно сомневался, что готов к ним. Чтобы не признавать за собой трусость, я убеждал себя, что это просто разумно — сосредоточиться на Наталье.

Возле ее дома было так же тихо и пусто, как во всей деревне. Я замер на пороге, прислушиваясь, даже, как ни странно, принюхиваясь — я помнил ту жуткую вонь, что ударила мне в лицо в многоэтажке.

Но здесь не было ни-че-го. Воздух оставался по-деревенски чистым и свежим. За дверью царила тишина — я бы, думаю, даже шаги уловил, если бы они там были, про голоса вообще молчу. Однако в доме не раздавалось ни звука, пришлось стучать, и стук этот мне самому показался оглушительным.

А еще — бесполезным. Никакой реакции за ним не последовало, никто не спешил мне открывать.

— Наталья! — позвал я. — Это Николай! Ваш вчерашний гость… с особыми обстоятельствами. Нам нужно поговорить, очень срочно!

Фиг там — снова никакой реакции. Тогда я сделал единственное, что оставалось: повернул ручку.

Дверь поддалась, медленно открываясь передо мной. Она не была заперта, хотя внутри обнаружился такой же засов, как в гостевом домике, даже лучше. И вот ведь какое дело… Помню, мы с Рэдж не раз смотрели вместе фильмы ужасов, и я поражался тому, что герои ведут себя как полные дебилы. Если перед тобой жуткий дом — не входи! Если услышал подозрительный шум — вали на фиг и звони в полицию! Рэдж тогда смеялась над моим бурчанием и поясняла, что это нужно для развития сюжета.

И вот я сам оказался в такой ситуации. Вместо того чтобы бежать к своей машине, искать там телефон и звонить в полицию, я вошел в дом. Я не был персонажем, и не было у меня миссии двигать сюжет. Я просто не стремился сохранить свою жизнь любой ценой, потому что в некоторых обстоятельствах жизнь моя была явлением бесполезным и ненужным даже мне самому. Без знаний о том, что здесь случилось, я никогда не найду Рэдж, а значит, придется рискнуть.

В доме было все так же тихо и чисто — никаких следов погрома, никаких зловещих пятен крови. Это несколько успокоило меня, и я снова позвал:

— Наталья! Прошу прощения за вторжение, но дверь была открыта…

Я ускорил шаг и почти уже не боялся. Поэтому я был совершенно не готов к тому, что увидел, когда наконец нашел Наталью.

Она сидела в мягком кресле у окна. Кресло было развернуто к двери, и я получил возможность сразу же разглядеть хозяйку секты. Да я едва узнал ее! И я не заорал от страха лишь по одной причине… Нет, не потому, что я так уж смел и крики не мужская участь. Я просто оказался за чертой той стадии ужаса, когда еще можно кричать. То, что обрушилось на меня, делало меня немым, парализовывало, потому что я никак не мог объяснить, как можно сотворить такое с человеком.

Наталья сидела спокойно и расслабленно, поза абсолютно естественная, как будто хозяйка секты просто решила отдохнуть. Платье светлое, теплое, без единой капли крови, на теле вообще никаких травм нет. А вот лицо… От лица осталось так мало, что я едва узнал ее — в основном по светлым волосам.

Теперь я понимал, чей глаз лежал в гостевом доме. Оба искристых голубых глаза хозяйки исчезли, но один — неизвестно куда, а второй подкинули мне. Раны зияли на ее лице темными пятнами, но крови в опустевших глазницах не было, и я не представлял, как такое возможно, ведь все произошло этой ночью.

Но на удалении глаз издевательства над трупом не закончились… По крайней мере, я надеюсь, что это сделали с ней, когда она уже была мертва. Ужас порождает странные надежды! Наталье вывихнули нижнюю челюсть и оттянули вниз, насколько это вообще возможно, не разрывая кожу. Из-за этого ее распахнутый рот казался неестественно большим, словно смеющимся над чем-то за чертой мира мертвых. Во рту не было ни зубов, ни языка. Странная, мягкая, бескрайняя пасть, не способная принадлежать человеку, маска гибели, впивающаяся в память навсегда.

Я не стал подходить ближе и проверять, мертва ли она. Никто не мог это пережить! И никто не мог сделать это с Натальей, все это было невозможно… и случилось. Как только ледяная хватка ужаса чуть ослабла, я пулей вылетел прочь. Мне нужно было позвать кого-то, предупредить этих людей! Да, тут были неадекваты, которые наверняка обвинят во всем меня. Однако разумных людей должно быть больше, даже среди сектантов. Я должен был предостеречь их об опасности, которую и сам толком не понимал, а потом уже звонить в полицию.

Теперь я бросился в первый попавшийся дом без сомнений, не слушая собственные инстинкты, я барабанил в дверь с полной силой и… Я снова не получал ответа. Это было очень, очень плохим намеком. Как во сне, я повернул ручку и вошел внутрь. Меня даже не удивило, что дверь не заперта, я просто отстраненно отметил это как ничего не значащее обстоятельство.

Внутри все были мертвы. Дом был небольшой, осмотреть его оказалось не так уж сложно, и я насчитал четыре трупа: молодые мужчина и женщина, девочка лет семи и пожилая женщина. Они были убиты одинаково — и совсем не так, как Наталья. Их тела были покрыты кровавыми ранами, мелкими и глубокими, но причиной смерти, на первый взгляд, стало то, что им перерезали горло… или перегрызли? Выглядело так, будто перегрызли, но это же невозможно!

Мертвые тела были окружены багровыми лужами крови, и запах здесь стоял соответствующий — тяжелый, вязкий, тошнотворно сладкий. От него кружилась голова, и ощущение, будто я застрял в ночном кошмаре, лишь усиливалось. Но даже в таком откровенно заторможенном состоянии я смог заметить, что кровь только рядом с трупами. Больше ее нигде не было, и никуда не разлетелись брызги. Такое могло произойти, только если жертвы не сопротивлялись и не пытались убежать. На них напали, и они сдались, сразу же сдались, отдали свои жизни какой-то твари, которая без сомнений изорвала их!

Я больше не бежал, я вышел оттуда медленно, пошатываясь. Нужно было идти к машине, а я почему-то побрел к соседнему дому. Не знаю почему. Я все надеялся, что здесь это прекратится так же, как в многоквартирном доме. В какой-то миг ужас достигает пика — и отступает, как морская волна, и вот уже нет ни чудовища, ни гниющего этажа… Пусть так будет и здесь, пусть я предстану полным дураком, но все эти люди останутся живы!..

Однако на этот раз реальность не дрогнула, не изменилась. Люди были мертвы и во втором доме, и в третьем… кажется, всего я шесть домов обошел и везде находил лишь изуродованных мертвецов. Это были разные люди, среди них и очень сильные, молодые, но никто из них не сопротивлялся. Они приняли мучительную смерть, как покорные овцы! Почему? Даже их убеждения не предполагали ничего подобного.

Все это уже нельзя было отменить. Похоже, я остался единственным живым существом во всей деревне… Издевательски живым и невредимым.

Львиная доля моего сознания онемела — видимо, это такая защитная реакция, чтобы не сойти с ума от страха. Но часть еще соображала, и она заставила меня двигаться к машине, пусть даже медленно, неровно, как пьяного.

Машина осталась нетронутой, она все так же дожидалась меня на парковке — одна, другие гости на ночь разъехались. Повезло им! Да и не только им… Мне почему-то казалось, что, даже если я обойду всю деревню, я не найду тут Арсения Батрака — ни живого, ни мертвого.

К дьяволу Батрака, не до него сейчас, мне бы с этим справиться! Я достал из бардачка телефон, намереваясь позвонить в полицию, но тут аппарат вдруг ожил у меня в руках. На экране не было ни номера, ни даже заставки с часами — только мельтешащие белые помехи. А я никогда прежде не видел таких помех на смартфоне! Я попытался нажать на кнопку отключения экрана, однако ничего этим не добился. Телефон работал, но непонятно как, он даже не давал мне выбор — принять вызов или отклонить его.

Я мог отбросить трубку в сторону, потому что это было ненормально — так же ненормально, как залитая кровью деревня, как женщина без глаз, смеющаяся замогильным смехом искаженной челюсти… А вместо этого я поднес смартфон к уху.

— Алло?..

Я услышал шипение — как будто по рации разговаривал. Но сквозь эти жуткие помехи все-таки прорывался голос, долетали отдельные слова… И я знал этот голос! Его, родной, любимый, я бы за любым шумом узнал.

— Ник…

— Рэдж?! Рэдж, где ты?

— Ник… Не приходи за мной, остановись… Не иди…

— Не собираюсь! Я найду тебя, просто верь мне!

— Не надо… — все так же полушептала она, и в голосе звенели непролившиеся слезы. — Не вспоминай меня, не приходи… Ты лишь порадуешь его… Остановись, я давно умерла… Не вспоминай меня больше…

— Рэдж!

Бесполезно. Голос оборвался, экран погас, трубка в моих руках превратилась в кусок пластика. А где-то совсем близко уже выли сирены полиции, которую я так и не успел вызвать.

— Вы хоть понимаете, насколько серьезны предъявляемые вам обвинения, Николай Анатольевич?

О да, я понимал. Во-первых, это было несложно само по себе. Трудно представить благоприятный исход для человека, который якобы убил целую деревню! Во-вторых, вежливо и по имени-отчеству со мной начал разговаривать только этот следователь. Патрульные и опера, доставлявшие меня сюда, были куда менее сдержанны в выражениях и характеристиках в мой адрес. Меня даже в грязи поваляли чуток, попинали, потом сообщили, какой я урод — во всей сотне разновидностей. Привезли сюда, забрали документы и мобильный, хотели даже протез конфисковать. Я не сопротивлялся, я просто протянул им руку и предложил:

— Снимайте.

Желающих не нашлось. Уж не знаю, какими первобытными инстинктами это объясняется, но вид культи заставляет окружающих как минимум нервничать. А уж такое зрелище, как снимающаяся рука, вообще из серии «Лучше никогда не видеть». Так что протез мне оставили, а орать продолжили, пытаясь выведать, как я дошел до жизни такой.

Первое время я не отвечал, я вообще с ними не разговаривал. Я был все еще подавлен тем, что видел в деревне, и смутным ощущением, что это все-таки моя вина. Да, не напрямую, но я причастен к этому, и ничего подобного бы не случилось, если бы я не приперся туда.

Потом уже я не отвечал вполне осознанно, потому что с неадекватами, способными уверовать в такой бред, говорить не о чем. Я более-менее очухался уже в участке — в феерически грязной сырой клетухе, справедливо именуемой обезьянником. Когда я стал способен воспринимать информацию, я из разговоров полицейских выудил, в чем меня обвиняют, и окончательно охренел.

В секте жили более ста двадцати человек. Предполагалось, что за одну ночь я убил их всех, в том числе женщин, стариков, детей. Мужчин, каждый из которых мог свернуть мне шею. Я вообще всемогущий и неразборчивый.

Вот и куда они смотрели? Я ведь видел, в каком состоянии были тела, и они видели! Я не смог бы сотворить такое даже с одним человеком при всем желании. А с целой деревней и подавно! Как? К тому же, когда меня задержали, на мне не было ни единой капли крови, это они должны были признать. Не только на коже и на одежде, на протезе — тоже, а его так быстро не отмоешь. Но меня все равно сделали главным подозреваемым и искренне ненавидели. Какой смысл после такого вести с ними переговоры?

Я дождался, пока на горизонте появился хоть кто-то адекватный — немолодой уже следователь с усталым взглядом. Этот общался со мной вежливо, но наручники с меня в допросной не снял. Что, опять же, было глупо: я их сам могу за пять минут снять, если очень захочу.

— Что вы там делали вообще? — спросил он.

— Из любопытства приехал, — проворчал я.

Упоминать Батрака и истинную цель своего визита я не собирался. Он никогда не был связан с сектой официально, его там видел только я, и наверняка его уже и след простыл. Объяснить, кто он такой, слишком сложно, и мне все равно никто не поверит. К счастью, за пару часов, проведенных здесь, я успел придумать версию получше.

Главное, чтобы в памяти снова не всплыл голос Рэдж… Я запрещал себе думать о том разговоре, только не сейчас. Этот неожиданный звонок ослаблял меня даже больше, чем деревня, полная трупов.

Вроде как я должен был радоваться — я получил еще одно подтверждение того, что моя жена все еще жива. Но на душе было совсем тоскливо.

— Подвело вас любопытство, не так ли? — вздохнул следователь.

— Меня пока скорее система подводит… Почему меня вообще обвиняют?

— Вы единственный, кто остался жив и не получил ни единого ранения.

— И что? У нас теперь так убийц выявляют? Кто выжил, тот и виноват?

— А как все было, по-вашему?

К этому вопросу я как раз был готов. Я рассказал, как Наталья пригласила меня переночевать, как я остановился в гостевом домике и заснул. Я был один, ничего не видел и не слышал, мирно спал. А когда проснулся, за окном была малость преисподняя… Да и не только за окном, я упомянул про глаз, подброшенный в гостевой домик. Скрывать это было нелепо, глаз-то все равно нашли рядом с моими вещами.

— Как же это все могло произойти? — поразился следователь.

— Не знаю — вы мне скажите! Но вот как все было на самом деле.

— По вашей версии. Однако против вас есть весомые улики, из-за которых вы и стали подозреваемым.

— Какие еще улики? — нахмурился я. — То, что я живой, — не улика, это просто милое моему сердцу обстоятельство.

— Люди, которые вчера посещали деревню как туристы, видели, что у вас был конфликт с местными.

— Ага, вот из-за этого, — я поднял вверх правую руку. Левая, прикованная к ней наручниками, потащилась следом. — И что? Разошлись в состоянии взаимной ненависти и старались больше не встречаться.

— Судя по убеждениям членов общины, вы никому там не могли быть приятны.

— Вы это под мотив подогнать пытаетесь?

— Еще не доказано, что вам разрешили там остаться.

— Меня сложно не заметить, но даже если это кому-то удалось, там автомобиль в чистом поле стоит! Они бы по нему догадались, что я притаился где-то рядом. Слушайте, мои вещи лежат в гостевом доме, я там ночевал, это не могло произойти без разрешения.

— Проверим. Есть еще вот это, Николай Анатольевич.

Следователь достал из кармана пиджака телефон и запустил на нем какую-то запись. Спустя секунду я услышал женский голос — прерывающийся, дрожащий, захлебывающийся от истерики.

— Помогите! Он напал… Он убивает нас! Всех нас! Этот, который приехал вчера, однорукий уродец… Он убил нашу сестру Наталью! Он доберется до меня, он всех нас убьет!

— Вы знаете этого человека? — допытывался дежурный. — Вы знакомы с ним?

Но женщина уже не отвечала, она лишь вопила — отчаянно, дико. Так никакая актриса не сыграет, так можно кричать только в миг, когда понимаешь, что твоя жизнь вот-вот закончится…

Потом запись оборвалась, и допросная погрузилась в звенящую тишину. Я ничего не говорил, потому что мне нечего было сказать, я не представлял, как такое возможно. Понятно, о ком она говорила, под определение «однорукий уродец» в этой деревне подходил только один человек. Но я не убивал эту женщину, я ее голос впервые в жизни услышал только что!

Я ведь до этого момента не понимал, почему полиция приехала вовремя — без моего звонка. Теперь понял.

— Послушайте, Николай Анатольевич, я и сам едва ли понимаю, что там произошло, — признал следователь. — Но этот звонок — единственная более-менее толковая улика, которая у нас есть. Уже доказано, что он точно поступил из той деревни.

— А как он мог оттуда поступить? — оживился я. — Они же отказались от технологий, и туристов, которые могли бы одолжить им телефон, там ночью не было!

— Господи, вы что, людей не знаете? Им запрети — у них лишь азарт сделать это появится. Наши эксперты еще работают в деревне, но уже нашли пять мобильных телефонов, припрятанных для личного пользования.

— То есть телефоны все-таки были, но позвонила только одна тетка, да и то, похоже, не совсем вменяемая? Как же я мог это провернуть? Как мог убить столько людей один?

— Я вижу несоответствие. Но вы мне пока ничего, кроме оправданий, не предлагаете. Хотите мое мнение?

— Не отказался бы.

— Вы не виноваты в том, что там произошло. По крайней мере, вы никого не убивали. Но вы не говорите мне всю правду, и вот поэтому я вас не отпущу.

Он был удручающе прав, однако я не мог сказать ему даже об этом. Я лишь бросил:

— Кто-то меня подставляет. А вы ему невольно помогаете.

— Боюсь, этого недостаточно, чтобы вас выпустить.

Правда, с его подачи меня больше не запихивали в обезьянник, потому как туда въехала партия каких-то алкашей, а оставили в допросной, но на этом поблажки закончились. Несмотря на всю абсурдность ситуации, никто меня выпускать не собирался. Адвоката и один телефонный звонок тоже не предлагали, это только в кино бывает. Мне оставалось лишь сидеть там час за часом и думать, что я сделал не так.

Теперь я точно знал, что отец Рэдж — не человек. Я не мог понять это, но сам факт признавал. Ни один человек в мире не способен совершить такое! А вот кто он такой, если не человек, я даже не догадывался. Это вопрос номер один.

А вопрос номер два — зачем ему подставлять меня? Он ведь мог убить меня так же легко, как этих людей… Да даже легче! Наталья и ее паства были ему как-то полезны, раз он приехал к ним, я — нет. И он собирался избавиться от меня, но мои слова, произнесенные в гостевом доме, заставили его переменить свое решение. А дальше что? Это финал или ему просто нужно знать, где я, привязать меня к одному месту, чтобы прийти за мной, когда я ему понадоблюсь?

Я ожидал, что раньше завтрашнего дня следователя уже не увижу, а он снова явился вечером. И если первый раз он показался мне просто измотанным, то теперь смотрелся тенью самого себя. Чувствовалось, что при всей его истинно интеллигентной природе даже ему теперь хочется крепко дать мне по башке и заставить говорить.

— Николай, вы точно сказали мне все, что знали? — поинтересовался он, больше не размениваясь на отчество.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

— Я имею в виду орудие убийства. Чем вы сделали это?

— Ничем. Я не убивал их.

Он пару секунд молча смотрел мне в глаза, а потом показал фотографии, снятые в деревне. Кого-то другого они бы довели до обморока — все эти окровавленные детские тела и развороченные шеи. Но я реагировал на снимки сдержанно, потому что имел печальную возможность наблюдать все это в реальности.

Следователь дураком не был. Теперь он убедился, что я никак не мог такое сотворить, но ему хотелось обвинить меня, сделать меня сумасшедшим маньяком, потому что это вернуло бы чудовищную ситуацию в сферу объяснимого.

Что ж, добро пожаловать в мой мир. Простых решений не будет.

— Что говорят эксперты? — спросил я.

— Орудие убийства неизвестно. Ближайший эквивалент — крысиные зубы. Но то, чем убили этих людей, намного крупнее и острее крысиных зубов, работа продолжается. Не хотите ее облегчить?

Я невольно вспомнил дом на горнолыжном курорте, изгрызенный изнутри. Может, сказать ему?.. Дом же реален, это доказательство! Хотя нет, никакое это не доказательство. Есть огромная разница между погрызенным домом и целой деревней мертвых людей.

М-да, здорово я задел Батрака… Уж не знаю, чем он занимался прежде, но точно не таким, иначе на него обратили бы внимание. Раньше рядом с ним люди просто пропадали, думаю, нечто подобное он планировал и на этот раз. Но я заставил его действовать совершенно по-другому, и сложно сказать, как он будет за такое мстить.

— Я видел тело Натальи Супоновой, — указал я. — Ее убили совсем не так, как других.

— Гордитесь собой?

— Прекратите, а? Я понимаю, что у вас есть должностные обязанности. Но чисто по-человечески вы должны понимать, что я на такое не способен.

— Чисто по-человечески я жалею, что не на пенсии, — тяжело вздохнул следователь. — Наталья Супонова умерла от серьезного повреждения внутренних органов… Да у нее там фарш внутри! Как это сделали — еще неизвестно. Орудие тоже неизвестно. Но входное отверстие — дыра на уровне поясницы, а выходное — рот. И зубы, и глаза, и язык были удалены изнутри. Вот и как я на это должен реагировать?

— Искать убийцу, например. А лучше — нескольких убийц, тех, кто там был и исчез, а не остался, как я. Потому что один телефонный звонок — не повод обвинить меня в том, чего я не делал.

— Я никого не обвиняю. Я всего лишь собираю доказательную базу. Но желающих обвинить вас, Николай, будет больше чем достаточно, уж поверьте. Так что начните пересматривать свои показания прямо сейчас, пока вас не признали виновным в массовой резне!

Если Батрак, крыса эта гигантская, думал, что таким образом он меня сломает, то напрасно. Да, меня все еще трясло, когда я вспоминал тот звонок или застывшее лицо Натальи. Но я больше не позволял этому повлиять на мой самоконтроль. Я спокойно ждал, пока у меня появится хоть какая-то возможность связи с внешним миром. Тогда я раздобуду себе толкового адвоката, а уж он вытащит меня в два счета, потому что улики против меня на самом-то деле яйца выеденного не стоят. Это не решит все мои проблемы, но вернет мне свободу.

К моему удивлению, следующий день начался не с беседы со следователем, а с широко открытой передо мной двери.

— На выход, — мрачно скомандовал дежурный, выпускавший меня. — Вещички свои можете забрать у меня на посту.

Такого я точно не ожидал и несколько прифигел. Но я вышел за дверь, увидел, кто ждет меня в коридоре, и многое прояснилось. Правда, не все, потому что этих людей я тоже встретить не ожидал.

— Вы что здесь потеряли? — удивился я.

— Как интересно он благодарит, — заметил Сергей, обращаясь к своей спутнице.

— Ты благодаришь примерно так же, — парировала Таня. — Так что вы подружитесь. Николай, здравствуйте! Рада вас снова видеть. Прошу, идемте с нами!

Но я прыгать от восторга не спешил.

— А надо?

— Что, так понравилось здесь? — усмехнулся Сергей.

— Не уверен, что здесь — худший вариант.

Было видно, что Сергей готов вспылить, характер такой. Предвосхищая это, Таня подалась вперед и шепнула мне на ухо:

— Ничего еще не кончилось, и вы наверняка об этом знаете. Он просто занят сейчас, но он придет за вами. При этом пострадают люди. Вы готовы взвалить такой груз на свою совесть?

— Ладно, поехали, — закатил глаза я. — Но я не уверен, что поступаю правильно!

Конечно же, они меня не отпустили. Уж не знаю, каким образом они меня вытащили, но на это определенно ушли немалые деньги, а эти ребята не из тех, кто развлекается благотворительностью. Впрочем, если они действительно следят за Батраком много лет, я не мог не заинтриговать их. Слишком уж явно он выделил меня среди других людей!

Я ожидал, что меня засыплют вопросами уже в машине, но зря. Сергей сел за руль, Таня устроилась рядом с ним, я занял заднее сиденье, и автомобиль тронулся с места. Первое время я развлекал себя тем, что осматривал свои вещи. В полиции ничего не пропало, это хорошо. Но телефон как отключился, так и не работает — это плохо. Я попытался достать из него симку, но с удивлением обнаружил, что она превратилась в оплавленный кусок пластика.

Так что же это было там, на парковке? Очередной трюк Батрака, вроде вызова полиции, или нечто большее, неподвластное ему?

— Куда мы едем? — осведомился я.

— С коллективом знакомиться будешь, — отозвался Сергей.

— А если мне это не надо? Отпустите меня?

— Представь себе.

— А сейчас чего не отпустили?

— А ты все-таки познакомься сначала, для общего развития!

— Николай, вы и правда не спешите с выводами, — примирительно произнесла Таня. — Я знаю, что в прошлый раз вы нам не поверили, и я понимаю вас в этом. Но теперь вы убедились, что сами не разберетесь.

— Зато не убедился, что вы меня не обманете и не используете.

Сергей обернулся и бросил на меня гневный взгляд.

— Слушай, парень, ты буквально вчера вылез из деревни с горой трупов. Ты все еще считаешь, что мы можем быть хуже этого?

— В жизни всегда есть место сюрпризу, — пожал плечами я.

Фраза оказалась пророческой — они меня все-таки удивили. Я думал, что меня притащат на место какого-то общего сбора, но нет, мы приехали туда, куда мне и было нужно: к моей машине. Вот теперь я готов был их слушать.

— А ты, небось, уже вообразил, что тебя украли и без выкупа не отдадут? — хмыкнул Сергей. — Нет, парень, на враждебности ты далеко не уедешь. Враждебностью мы его только порадуем.

— Так вы расскажете мне, кто он, или нет? — поинтересовался я.

— Мы — нет, — ответила Таня. — Но мы пригласим тебя в Москву. С тобой хочет встретиться наш босс. Он был знаком с Арсением Батраком лично… давно. Когда Батрак еще был человеком.

— А кто он сейчас?

— Это в двух словах не объяснишь, да и не касается это тебя, если ты с нами не поедешь. Тут уж на двух стульях не усидишь! Или ты помогаешь нам, или разбираешься во всем сам.

Не нравились мне такие варианты, но и этих двоих можно было понять. Я ж им не друг и не брат, чтобы просто так мне помогать! Я понимал, что их борьба, пока неведомая мне, в какой-то момент может не совпасть с моими целями. Однако один я уже облажался… Яркие ленты, перегораживавшие путь в деревню, лучше всего напоминали мне об этом.

— Ладно, — сдался я. — В Москву так в Москву!

Я думал, что теперь, когда я дал свое принципиальное согласие, они будут посговорчивее. Размечтался! Нет, Таня общалась со мной свободно и была очень мила, кокетничала даже. Сергей вроде как расслабился. Однако говорить они готовы были только на сторонние темы, не касаясь ни словом, ни намеком Батрака.

Дело было даже не в том, что они не доверяли мне, хотя Сергей не доверял, это видно. Чувствовалось, что в их группе царит жесткая дисциплина. Тот самый главный, который послал их сюда и наверняка устроил мое освобождение, заявил, что беседовать со мной будет только он, и этого оказалось достаточно.

Мне пришлось прождать не один час, прежде чем мы добрались до цели. Целью оказался внушительный особняк, окруженный фруктовым садом — я не брался толком сказать, что это за деревья, в такой сезон не поймешь. Но летом тут наверняка было красиво. Дом был построен в классическом стиле, без откровенной демонстрации богатства, и все же никто не усомнился бы, насколько тут все дорого. Чуть поодаль, за теннисным кортом, виднелся маленький домик — думаю, для прислуги, и это тоже говорило о многом.

В роскошном холле перед главным входом нас встречали двое — уже знакомый мне Антон, не такой истеричный, как в прошлый раз, но все равно нервный, и мужчина, который по всем параметрам тянул на хозяина этого дома.

Он был на полголовы ниже меня — не коротышка, просто среднего роста, и на вид ему было лет шестьдесят. Как и Батрак, он носил дорогие костюмы, но если Батраку они шли, то этому типу не мешало бы уволить своего стилиста — никакой костюм не скрывал его тощенькую фигурку. Длинную шею венчала несуразно крупная голова — без мистики на этот раз, совсем не то, что я видел в многоэтажном доме, просто забавно. Волосы мужчины окрасила пепельная седина, лицо выглядело не то чтобы морщинистым, а как будто пожеванным крупной сонной коровой, и немного женоподобным. Ситуацию несколько исправляли благожелательная улыбка и умный, цепкий взгляд.

— Павел Павлович Громов, — представился он. — Добро пожаловать в мой дом.

— Мы босса Пал Палыч зовем, — признала Таня. — Он хороший.

— Вы про команду говорили, — напомнил я.

— Это ее костяк, — пояснил Громов. — Если нужно, мы нанимаем дополнительный персонал — для тяжелой работы или охраны. Но людей, которым я доверяю, всего трое. Надеюсь, с вами станет четверо.

Мы прошли в его кабинет — просторный зал, расположенный на втором этаже. По пути туда я заметил пару горничных, то есть прислуга в доме все-таки была. Но Громов никого не позвал к нам, в кабинете он сам подал нам кофе, хотя с такой дорогущей кофемашиной, как у него, это было несложно. Я заметил, что, пока он отвлекал внимание, Сергей запер дверь в кабинет.

— Серьезно у вас тут все, — оценил я.

— Прошу прощения, что не оставляю вам времени на отдых…

— Ничего, я уже… посидел. Значит, вы знакомы с Батраком?

— К этому мы еще перейдем. Для начала, прошу, расскажите мне, что произошло в секте.

Вот оно как… Этим своим податливым, как пластилин, лицом он мог слепить любого милаху, но в душе он все равно оставался человеком жестким, который сначала получает, что ему нужно, а потом уже решает, помогать или нет. Это было плохо для меня, но хорошо для общего дела.

Так что я рассказал им куда больше, чем полиции. Да все, по сути, рассказал! Как я надеялся разобраться в странностях сам, как отследил Батрака, о чем говорил с ним в секте. И о своем кровавом открытии тоже рассказал… точнее, о его послании мне. Которое я так и не смог понять.

Умолчал я только о звонке Рэдж, потому что посторонних это точно не касалось. Им нужен был Батрак — они все о нем узнали.

— Я не представляю, что он делал в той деревне, — завершил свой рассказ я. — Не похоже, что он хоть как-то контактировал с местными. Рискну предположить, что он снова собирался кого-то похитить.

— Охотился, — поправил меня Сергей.

— Чего?

— Охотился он, говорю. Ты ж сам упоминал, что у них животные дохли и растения загибались! Верный признак, что там обосновался…

В этот момент Громов бросил на него предостерегающий взгляд, и Сергей поспешно заткнулся. Любопытно. Выходит, приятельского между ними и нет ничего.

Скрытность Громова меня не обидела, я давно уже понял, что информацию мне будут выдавать скупо и поэтапно.

— Получается, выгрызенный дом на курорте тоже его рук дело?

— Не совсем его и не совсем рук, — усмехнулся Громов. — Но в целом похвально, что вы знаете об этом. Сергей прав. Думаю, если бы не ваше появление, он пробыл бы в деревне пару недель, уехал, а потом там пропали бы люди. Секта — очень удобная мишень для этого, там никто ни за кого не держится. Это я могу объяснить. А вот то, что он оставил вас в живых, — никак не могу. Это ему несвойственно, да и очевидно, что он намеревался с вами покончить, вы сами это упомянули. Как считаете, почему он передумал? Постарайтесь припомнить, что именно вы ему сказали, в какой момент он изменил свое решение?

Тут и думать нечего, я этот разговор сто раз в памяти прокрутил, пока в камере сидел. Вот только нужно ли им говорить?.. Пожалуй, да. Громов не дурак, он распознает и ложь, и скрытность, и искренность. Внесу-ка я аванс за будущие знания…

— Полагаю, это связано с моей женой.

— Вашей женой? Но она же умерла! По этому поводу — мои соболезнования. А ему такие соболезнования не нужны. То, что она была его дочерью, для него совершенно неважно.

Тут мелькнула неожиданная, почти ироничная мысль о том, что меня это радует. Не то, что отец так и не полюбил Рэдж, нет. То, что эта неведомая тварь, убивающая людей сотнями, никак не была связана с моей женой — даже эмоционально. Понятия не имею, был он ее отцом на самом деле или нет, но он не имел к ней никакого отношения!

— Я знаю. Когда мы первый раз говорили о ней еще на курорте, он остался равнодушен. Но там, в секте… Я сказал ему, что она жива, и вот это по нему конкретно так стукнуло.

— Любопытно. Почему вы так ему сказали?

— Потому что я верю в это, — твердо произнес я. — Труп старухи, который мне показали в морге, всего лишь искусная подделка. Возможно, Батрак тоже не был ни в чем уверен до конца. Он решил не убивать меня, чтобы, если что, использовать против нее или чтобы поймать ее… Не знаю. Чтобы строить хоть какие-то предположения, мне нужно сначала разобраться, кто он такой.

Вот и все, аванс я им выдал. Упоминать видение на темной улице, странный этаж и звонок я не стал. Да и не нужно им это. Если они и сейчас не заговорят по делу, они меня просто используют, а я такое сильно не люблю.

Они не спешили откровенничать. Громов сидел за столом, сомкнув перед собой руки, и раздумывал о чем-то. Антон делал вид, что его интересует исключительно ноутбук, хотя то и дело поглядывал на остальных. Сергей пялился на меня, словно ожидая, что я явлю миру чудо. Тане поболтать как раз хотелось, настолько, что она даже закусывала губу, чтобы сдержаться. Но уже было очевидно, что она не скажет ни слова по делу, пока не получит разрешение Громова.

— Ну же! — поторопил я. — Кто он такой? Какой-то демон?

Громов поморщился с таким видом, будто я ему в золотой портсигар дохлую лягушку засунул.

— Нет-нет, прошу вас, не нужно приплетать к этому никакую мифологию. Татьяна, будьте любезны, введите Николая в курс дела. По возможности кратко!

А Таня только этого ждала. Она бросилась к полкам, схватила какой-то тубус и достала из него копию очень старой гравюры. Я, конечно, в живописи не силен, но то, что я там увидел, больше всего напоминало Босха. Вроде бы наш мир — но совсем не наш. Дома искажены, изогнуты, стоят вопреки всем законам физики. По ним вьются то ли лианы, то ли щупальца, часть из которых сжимает в кольцах непонятных маленьких чудовищ. Чудовища побольше чувствуют себя на этих улицах куда свободнее. Одни из них бесконечно далеки от людей, они — откровенные монстры. В других есть что-то человеческое, и вот эти куда страшнее, потому что сразу начинаешь подозревать: они подобны тебе, они разумны, и если они уничтожат тебя, они сделают это не из голода, а из злобы.

— Это стилизованное изображение, — пояснила Таня. — Написано не с натуры, а со слов очевидцев… Выживших, сумевших выбраться оттуда, их мало было. В большинстве своем они были малограмотными и впечатлительными, потому давали неточное описание…

— Побудешь тут впечатлительным, когда у тебя прямо под ногами пасть открывается, — фыркнул Сергей.

— А можно точнее? — вмешался я. — Что это за место?

— Другой мир, — просто сказала Таня, как будто в этих словах не было вообще ничего странного. — У него нет единого названия, потому что на официальном уровне он, конечно же, никем не признан. Просто есть разные группы людей, которые о нем знают. Понятное дело, каждая группа предлагает свое название и настаивает на нем. Я предпочитаю название «Внутренний мир», хотя у многих, конечно, оно вызывает не те ассоциации. Богатый внутренний мир и все такое…

— Татьяна, по делу! — вмешался Громов.

— Это тоже по делу, — обиделась Таня. — Так вот, мы его называем Внутренний мир или Мир Внутри.

— Внутри чего? — удивился я.

Если бы они завели со мной такой разговор раньше, при первой нашей встрече, я бы послал их куда подальше. Но теперь я был ровно на одну мертвую деревню ближе к принятию любых вариантов.

— Внутри того, чем он должен был стать, — заявила Таня. — Этот мир — он призрак… Призрак целого мира!

— Этого мы точно не знаем, — возразил Антон. — Он недостаточно изучен для таких заявлений! Есть теория о том, что это мир, построенный из античастиц, который своей агрессивной пародией на наш мир олицетворяет отсутствие симметрии между материей и антиматерией…

— Верно только то, что это другой мир, — прервал его Громов. — Я тоже не верю в версию с призраком, хотя она имеет место. Это некая полноценная реальность, которая каким-то образом копирует нашу реальность, но изменяет и дополняет ее на свой лад. Эти изменения преимущественно деструктивны и опасны для человека, в этом мире живут существа, о которых нам известно очень мало. Но это же — мир неизученных ресурсов и огромных возможностей.

— Это мир уродов, — холодно произнес Сергей. — Чертов уродский мир, который убивает все, к чему прикоснется!

Да уж… Пока что я больше узнавал о них, чем об этом мире. Громов относился к той загадочной реальности прагматично: хотел извлечь оттуда выгоду, не важно какую. Таня была типичной ученой, для которой не существует добра и зла, есть только объекты для наблюдения. Сергей по какой-то причине ненавидел тот мир, как ненавидят иногда людей. А Антон, конечно же, боялся и старался не касаться загадочного пространства даже в обсуждении.

— Этот мир иногда соприкасается с нашим, — пояснила Таня. — Происходит это по большей части хаотично и бесконтрольно. Во многих случаях на местах соприкосновения пропадают люди, их просто утягивает туда. Иногда они возвращаются, чаще — нет. О Внутреннем мире известно уже очень много лет, но сведения о нем все равно скудные, потому что туда невозможно добровольно путешествовать, а любые попытки его изучить смертельно опасны.

Говоря об этом, она почему-то покосилась на Громова, но быстро отвела взгляд, словно устыдившись собственных мыслей.

— Так, я понял, это мир каких-то кракозябр, где людям не рады, — обобщил я. — Но при чем тут Батрак?

На самом деле я понял куда меньше, чем пытался изобразить… Да почти ничего! Только то, что это другой мир, в который лучше не соваться. Хотя само понятие другого мира, целого мира, было из области фантастики, и мой разум ему отчаянно сопротивлялся.

Ответила мне снова Таня с молчаливого разрешения Громова.

— О Внутреннем мире просто так не говорят. Соответственно, и изучать его открыто невозможно, и все же им порой интересуются очень серьезные люди, понимающие его ценность.

— Или фанатики, — добавил Сергей.

— Арсений Батрак был и тем и другим, — отметил Громов.

— Был? — переспросил я. — Так он и сейчас есть, живет и здравствует!

— Николай, поверьте мне на слово, в жизни Арсения можно провести очень яркую черту. По одну ее сторону он был, по другую — есть.

— Так вы действительно знали его?

— Я общался с ним много лет.

Никто из них, даже Громов, не знал, как именно Арсений Батрак познакомился с этим загадочным Внутренним миром. Вероятнее всего, получил знания по наследству, так чаще всего и бывало. Далеко за примерами ходить не надо: сам Громов узнал от отца, который тоже живо интересовался «ценнейшим ресурсом». Ну а его батя, в свою очередь, вполне мог получить первые сведения от фашистов, с которыми он активно сотрудничал во времена Великой Отечественной. Об этом Громов упоминал как бы между делом, будто и не было в таком сотрудничестве ничего зазорного. Я спорить не стал, но мысленную пометку сделал.

Нам тут важно, что Арсений чуть ли не с подросткового возраста интересовался всем, что связано с Внутренним миром. С отцом Громова он познакомился еще молодым, но уже получившим неплохую репутацию ученым. Понятно, что формально он занимался совсем другими вещами. Но фанаты этого мира умели находить друг друга.

— На тот момент Арсений уже был сыт теорией, — пояснил Громов. — Он искал человека, который спонсировал бы практические исследования. Конечно, тогда, еще в советское время, использовали другую терминологию, но суть от этого не менялась.

— О каких именно практических исследованиях идет речь? — уточнил я.

— Сбор любых материальных указаний на Мир Внутри, и в первую очередь порталы.

Последний портал, с которым я сталкивался, находился в компьютерной игре. Кто-то чуть более образованный подумал бы об архитектуре. Но Громов определенно имел в виду не это.

— Какие еще порталы?

— Это нечто вроде дверей между двумя мирами, — пояснила Таня. — Между пространствами постоянно существует граница, которую мы, к сожалению, пока очень плохо понимаем. Иногда она рвется спонтанно, и людей утягивает туда. Но есть места, где граница стабильно тонкая и соприкосновения миров случаются не в пример чаще.

— Вот именно это и искал Арсений, — подтвердил Громов. — Это же было нужно моему отцу, он понимал, что полноценно изучить тот мир можно только через контролируемое проникновение. У отца были деньги, у Арсения были знания. Им оказалось несложно найти общий язык.

Примерно в тот же период с Арсением познакомился и сам Громов — отец направил его курировать этот проект. Он был младше Батрака, но не принципиально. Эти двое неплохо сработались, хотя Павел Громов не был так же искренне увлечен Внутренним миром, как его отец.

С тех пор Арсений, по сути, вел двойную жизнь. Чтобы не привлекать к себе внимания, он по-прежнему занимался историей и археологией. Этим же он прикрывался, когда наступало время экспедиций по заказу семейства Громовых. Вот где он пропадал в свободное время, вот ради чего он отказался от семьи и друзей… Хотя отказаться ему наверняка было несложно, такой уж человек.

Увы, для успеха одного энтузиазма мало. Внутренний мир существовал по своим законам и никак не поддавался изучению. Ломалось оборудование, гибли люди, а главное, истекало время — у них обоих.

— Думаю, мой отец и Арсений хотели попасть туда с одинаковым рвением, — задумчиво произнес Громов. — Для отца это стало просто наваждением. Ему по жизни везло, от нашего мира он получил все — успех, карьеру, богатство. Он мог позволить себе все что угодно, но в какой-то момент перестал хотеть. Он зациклился, все его мысли были о том мире. Я был недостаточно опытен, чтобы объяснить ему, как опасны навязчивые идеи… Да и не думаю, что это вообще было возможно.

— А Батрак, ему зачем было так нужно туда? — спросил я. — Интерес ученого?

— Скорее вопрос выживания. От родителей ему достались не только знания, но и слабые легкие. Его мать, насколько я знаю, умерла от туберкулеза. Сам он тоже страдал от этой болезни — я помню, он жутко кашлял уже во время последних наших экспедиций.

Получается, когда мы беседовали о курорте, Батрак не соврал мне… Точнее, не столько правду сказал, сколько вспомнил былое. На тот момент ему уже было пофиг на горный воздух, но когда-то он нуждался в таком вот отдыхе.

Он почему-то вбил себе в голову, что тот мир способен его вылечить. Возможно, у него даже были основания… Хотя, как по мне, логика странная: чтобы докопаться до мира, который, возможно, его чуть подлечит, он отказывался от полноценного лечения в этом мире и шастал по местам, где человеку со слабыми легкими лучше не появляться. По сути, он сам себе запустил последний отсчет.

— Но мой отец доверял ему именно поэтому, — отметил Громов. — Он был уверен: тот, кто хочет спасти свою жизнь, не будет мошенничать, чтобы хапнуть побольше денег. Когда Арсений сообщил ему, что предельно близок к прорыву и сможет открыть контролируемый портал, отец ему поверил. Он лично участвовал в этом мероприятии, хотя я был против.

— Это было девятнадцать лет назад?

— Нет, это было гораздо раньше. Я знаю, на что вы намекаете — Арсений пропал не тогда. Хотя тот эксперимент тоже закончился плачевно.

На словах у Батрака все было под контролем. Но как дошло до дела, оказалось, что до контроля ему весьма далеко. Никакой портал он не открыл, так, чуть надорвал границу между двумя мирами, устроил хаос, который и привел к трагедии. В тот день многие погибли, включая Громова-старшего. Арсений выжил, но благоразумно сбежал, опасаясь мести недавнего приятеля.

— Позже мы с ним встречались на нейтральной территории, где я не мог его убить, — вздохнул Громов. — Он пытался убедить меня, что это был несчастный случай, что нам нужно снова работать вместе. Но я на это идти не собирался и послал его к черту. Ему это особо не навредило, скоро он нашел себе новых спонсоров.

Работать с Арсением Павел больше не мог, но от исследования Мира Внутри не отказался. А те, кто увлечен параллельным пространством, образовывали предсказуемо маленькое сообщество, где все друг друга знали. Вот и Громов был в курсе всех дел недавнего подопечного своего отца, даже не интересуясь ими намеренно.

— Скоро пошли слухи об очередном его гениальном прорыве, — сказал он. — Я-то был научен горьким опытом и предупреждал: не слушайте его! Что он говорит и что будет на самом деле — совершенно разные вещи! Будете, как я, близких хоронить потом!

— Но это ни к чему не привело?

— Нет, конечно. Арсений всегда был хорошим дипломатом, он умел нравиться людям. Деньги он нашел и команду для экспедиции собрал. Вот это как раз было девятнадцать лет назад.

— И? — оживился я. — Вы знаете, что с ним произошло?

— Точно этого не знает никто, потому что все десять человек, которых он потащил с собой, сгинули без следа. Исчезли — и все. Лагерь остался, оборудование осталось, а самих людей нет. Объяснение могло быть только одно: портал там действительно был и всю экспедицию в него утащило. На этот раз не вышел сухим из воды и Арсений, он оказался там же, где остальные. Я надеялся, что он умер — из Мира Внутри мало кто живым возвращается.

— Откуда вы знаете, что он не сбежал? — удивился я. — Могло оказаться, что кого-то там действительно в портал засосало, а он испугался расправы со стороны очередного спонсора и слинял.

— Маловероятно. У меня ведь с ним личные счеты! Это другие махнули на него рукой, не до того было. Я отслеживал его, я обнаружил бы, если бы он где-то мелькнул. Да и потом, не стоит забывать о том, что Арсений был одержим этим миром. Он не смог бы держаться в стороне от исследований, рано или поздно он бы проявил себя. А его просто не было. Лишь пару лет назад до меня дошла информация, что некто Арсений Батрак интересуется новостями исследований Мира Внутри.

— Так, стоп! — прервал его я. — Сроки не сходятся. Вы услышали о нем пару лет назад. Мне он говорил, что вернулся, кажется, четыре года назад… Точно не помню, да и не это важно. А важно то, что десять лет назад он помог Наталье Супоновой с основанием секты!

— Да, меня это тоже поразило, — кивнул Громов. — От вас я о таком услышал впервые. Если эта информация верна, получается, Арсений вернулся достаточно давно, но почему-то много лет таился или пользовался чужим именем… С этим нам еще предстоит разобраться, как и с тем, почему пару лет назад он стал достаточно активен.

— Снова полез в исследования?

— Скорее интересовался чужими прорывами, а потом и это делать перестал. Но я уже вычислил, что это действительно он, и стал следить за ним намеренно.

Громов не собирался заниматься этим лично, у него не было ни времени, ни желания бегать за Батраком. Он нанял специальную команду, которой я и был представлен. Они наблюдали за Батраком и параллельно занимались исследованиями Внутреннего мира.

Самой увлеченной натурой среди них была, безусловно, Таня. Она узнала о Внутреннем мире еще маленькой девочкой, исследованиями занимался ее дед. С тех пор Таня собрала всю информацию, какая только была доступна. Она наизусть знала все свидетельства очевидцев, помнила расположение самых вероятных порталов, а главное, не боялась этого мира. Она была очарована им, ей хотелось туда попасть, и она продолжила бы исследования, даже если бы Громов прекратил платить ей за это немалые деньги.

Сергей Аптушко отвечал за безопасность. Он долгие годы был военным и ни в какую мистику не верил, пока не столкнулся со стихийно открывшимся порталом во Внутренний мир. Из-за этого погибли многие его друзья и младший брат. С тех пор он чуть ли не вендетту самому себе поручил, он действительно верил, что можно отомстить целому миру. Идея казалась мне сомнительной, но в остальном Сергей был мужик толковый и спокойный.

Антон Эдуардов вообще вляпался во всю эту историю по глупости. Он до последнего не верил во Внутренний мир и прельстился щедрым вознаграждением. Он решил, что Громов — просто богатый безумец, с которого можно содрать побольше, ничего для этого не делая. Когда оказалось, что он ошибся, было уже поздно. Антон подписал контракт, по которому должен был отработать пять лет. В принципе, он мог бы и сорваться, выплатить штраф, благо у нас не рабовладельческий строй. Однако Антон смутно догадывался, что с Павлом Громовым лучше не ссориться. С тех пор он боялся, страдал, но работал.

И вот эта троица с тем или иным количеством охраны на каждой вылазке занялась наблюдениями за вернувшимся Арсением Батраком. Сначала казалось, что он не делает ничего — не работает, не исследует, просто живет. И туберкулезом определенно больше не страдает. Это было несколько странно, но терпимо. Может, он все эти годы занимался лечением!

Однако достаточно было понаблюдать за ним пару недель, и странности начали накапливаться. Отследить его перемещения порой было невозможно. Иногда он брал билеты на самолет или поезд, иногда арендовал машину, а иногда попросту исчезал. Но это еще ладно, с этим можно было смириться, допустив, что он засек слежку и хотел избавиться от нее.

Куда важнее для его преследователей оказалось то, что рядом с ним пропадали люди. Если он бывал где-то проездом, можно было не беспокоиться. Но если он задерживался хотя бы на две недели, исчезновений было не избежать.

Ни одно из этих исчезновений так и не получило объяснения. Люди попросту растворялись в воздухе, о них больше никогда ничего не слышали, а Батрак двигался дальше.

— Правильно ли я понимаю… Вы в какой-то момент разобрались, что он делает, но так и не помешали ему? — нахмурился я. — Не остановили его, не предупредили людей?

— Начнем с очевидного: людей о таком предупредить невозможно, — указал Громов. — Они не готовы верить. Вы даже после столкновения с определенными странностями нам не поверили, пока дело не дошло до того, что не соответствует реальности. Ожидать большего от обывателей было бы наивно. Ну а остановить его мы пытались.

— Да не то слово! — встрял Сергей. — Ты что ж думаешь, если б можно было, мы б его жить оставили, суку эту?

Довольно быстро они разобрались, что Арсений Батрак больше не человек. Он, похоже, помнил все, что было с ним до исчезновения, но вел себя совершенно иначе. Он стал опасен, и они попытались захватить его в плен… Это было ошибкой. Всех наемников, посланных за ним, он убил, а основной группе едва удалось унести ноги.

На плен они больше не надеялись, работали на уничтожение и все равно проигрывали.

— Мы много что попробовать успели, — признал Сергей. — Мы в него стреляли, сбивали на машине, поджигали его и даже взрывали здание, в котором он находился. Бесполезно! Его ничего не берет, он всегда возвращается все таким же.

— Но как именно это происходит? — уточнил я. — Он восстанавливается или все это просто его не ранит?

— А поди ж ты, рассмотри! — поежился Антон. — Рядом с ним после покушения нельзя оставаться, потому что, если оно не удалось, тебе хана. Мы это сложным путем выяснили.

Даже в основной команде изначально было не три человека, а пять — еще один военный и второй специалист по Миру Внутри. После неудачных попыток убийства Батрак их уничтожил, а уж сколько наемников он перебил — никто даже не считал.

Совсем осторожными самопровозглашенные охотники были вынуждены стать, когда он отомстил им. Он напал первым, разворотил один из домов Павла Громова, уничтожил всю охрану и чуть не добрался до основной группы. С тех пор они держались от него на почтительном расстоянии, но наблюдение не прекращали, надеясь, что он допустит ошибку.

— Так что он собой представляет? — спросил я. — Что он вообще такое, что он может? Я так понял, в том мире никто долго не живет… Почему он не только выжил, но и сумел вернуться?

— Слишком много вопросов, на которые я и сам не отказался бы получить ответы, — усмехнулся Громов.

— Тут еще вот какое дело… В том мире нет четко обозначенных видов, — добавила Таня. — По крайней мере, нам о них неизвестно. И распространенной разумной жизни нет. Случай Арсения Батрака слишком уникален, чтобы воспринимать его как представителя определенного вида.

— Но какие-то предположения у вас должны быть!

— Да, кое-что мы знаем.

— Так и я узнать бы не отказался! Раз уж я здесь и с вами.

Сергей бросил вопросительный взгляд на Громова, тот кивнул. Похоже, доступ все-таки получен…

— Мы зовем его Крысиный Король, — сообщил Сергей. — Потому что называть его старым именем слишком уж… человечно. Там, где он появляется, там крысы частенько мелькают, отсюда и обозначение.

— Оформленных видов там нет, но об отдельных сложных, предположительно разумных существах мы иногда узнаем, — подхватила Таня. — Когда о таком существе собирается хотя бы минимальный объем данных, мы передаем их вместе с присвоенным названием в международное сообщество людей, интересующихся Миром Внутри.

Она, похоже, воспринимала это все как серьезную научную деятельность. А как по мне, это было переливание из пустого в порожнее. Они что-то узнавали, но что-то придумывали и сами в это верили. Они давали названия и считали их классификацией. По-моему, это та же мифология, только на серьезных щах и за большие деньги.

— Кроме того, что он крыс дрессирует, что-то еще примечательное в нем есть? — спросил я.

— А ты в деревне на это не насмотрелся?

Тут Сергей определенно хотел меня задеть, но просчитался. Когда шок проходит, контролирую я себя неплохо.

— Насмотрелся, но там тоже были крысы или что-то вроде крыс. А вас, я так полагаю, он интересует не поэтому, вы бы иначе за ним не гонялись столько.

Громов посмотрел на меня с возросшим уважением. За кого он вообще меня держит? Одного разговора было достаточно, чтобы понять: этот человек ставит выгоду превыше всего, не стал бы он охотиться за Батраком ради одной лишь мести.

— Мы предполагаем, что он умеет открывать порталы, — признал Громов. — Или хотя бы знает заранее, где они откроются. В этом отношении Крысиный Король уникален. Нам известно, что раньше были прецеденты проникновения условно разумных существ из того мира в наш. Но это были в основном случайности. О том, кто контролирует порталы, мы узнали впервые.

Ну, что они впервые узнали — так себе показатель. Если кто-то действительно контролирует порталы между мирами — боже, какими категориями я теперь думаю… — отследить его почти нереально. Батрак просто ведет себя слишком нагло со всеми этими похищениями, вот и привлек внимание.

Отталкиваясь все от того же стремления к выгоде, я предположил:

— Я вам для того и понадобился, чтобы попробовать новый подход к нему… Из-за меня он сделал то, чего не делал раньше — я про погром в секте. Меня он выделил из толпы.

К чести Громова, отнекиваться он не стал:

— Да, это очень важные обстоятельства. Долгое время у Крысиного Короля не было никакого «якоря» в этом мире, его не интересовали ни люди, ни объекты. Но это черта еще Арсения Батрака — он и до своего исчезновения не был сентиментален и ни к чему не привязывался. Признаться, еще с тех пор, как мы узнали о его исчезновении, мы наблюдали за его дочерью.

— Просто супер, — сухо заметил я.

— Мы не ходили за ней по пятам, не подумайте!

— И вы не предупредили ее.

— Это снова возвращает нас к вопросам веры и неверия, — пожал плечами Громов. — Мы готовы были защитить ее, если бы Крысиный Король напал. Но он не проявлял к ней никакого интереса, и мы прекратили разрабатывать эту версию, убрали слежку. О том, что ваша супруга сама отправилась на встречу с ним, мы узнали слишком поздно и не успели ее предупредить.

Подозреваю, что вот тут он нехило так приврал. Они прекрасно знали, что Рэдж едет к своему папаше, это несложно выяснить. Они намеренно остались в стороне, позволили этим двоим встретиться, чтобы проверить, как отреагирует Крысиный Король.

Не зря мне сразу не понравилась эта компашка. Они, конечно же, пытаются выставить все однозначным. Крысиный Король — определенно зло, потому что он не человек. А они — силы добра, ведь они люди, как же иначе? И если насчет Крысиного Короля я был с ними согласен, то по поводу самих охотников у меня хватало сомнений.

К сожалению, я уже миновал тот этап, когда мог работать один.

— Так какие у вас планы на мою скромную персону? — осведомился я.

— Это мы, конечно же, обсудим, такое нужно решать вместе…

— Перестаньте, — перебил его я. Получилось не слишком вежливо, ну так и я не дворцовая фрейлина. — Я в этом деле новичок, никто не воспримет мое мнение всерьез, да и мнение я толковое не составлю с такими знаниями. А вы, пока везли меня сюда, наверняка десять раз продумали, что со мной делать. Давайте перейдем сразу к этой части: какую приманку вы хотите сделать для Крысиного Короля?

— Ни о какой приманке не может быть и речи, — возразил Громов. — Это опасно для вашей жизни, что уже весомый аргумент. И это опасно для всех, кто будет рядом. Поэтому мы решили сосредоточиться не на нем, а на вас. По какой-то же причине он признал вас особенным. Возможно, дело в чем-то, чем вы обладали изначально. Возможно, в связи с его дочерью. А может быть, он уже сам изменил вас для каких-то своих целей… В двух вариантах из названных трех вы можете быть связаны с Внутренним миром больше, чем обычные люди.

— И что? Я никакой связи не чувствую.

— Ее нельзя почувствовать. Определить ее можно только на месте разрыва границы… Поэтому я хотел бы предложить вам небольшой эксперимент. Нам известно место разрыва границы. Мы давно уже пытались организовать контролируемую экспедицию в тот мир, но значимого результата не было. Теперь мы бы хотели пригласить вас в отряд, направляющийся туда, в надежде, что это повлияет на итог.

Он замолчал, да и я не спешил отвечать. Я все ждал, когда он добавит что-то, что сделает его план чуть менее бредовым и самоубийственным. Но тишина затягивалась, и я вынужден был признать, что вот это — всё. Всё, до чего они додумались!

— Вы это называете «небольшой эксперимент»? — поразился я. — Да если себе пулю в лоб пустить — и то интриги больше! На что вы вообще надеетесь? Какую роль мне предстоит сыграть?

Громов на этот раз не ответил, а вот Сергей ухмыльнулся:

— Колышка!

— Какого, на хрен, колышка?!

— Которым дверь подпирают.

— Лучше я это объясню, — вызвалась Таня. Она повернулась ко мне: — Послушай… Самая большая опасность при экспедиции на ту сторону — то, что дверь закроется и вернуться уже не получится. Но если ты действительно связан с тем миром, а иначе Крысиный Король вряд ли отметил бы тебя, высока вероятность, что именно из-за тебя портал останется открытым. Через этот эксперимент мы убьем сразу двух зайцев. Во-первых, проверим, можно ли с твоей помощью изучать Мир Внутри. Во-вторых, узнаем, какое влияние ты имеешь на тот мир, а значит, и на Крысиного Короля! Опасно ли это? Да, для всех нас, и для тебя — в первую очередь. Но если у нас получится… Возможно, именно через тебя и с твоей помощью мы наконец найдем способ убить Крысиного Короля.

Они хотели, чтобы я дал ответ сразу же, а я не спешил, я взял паузу на размышления, и Громов неохотно позволил мне ее. Было же о чем подумать! И думать мне полагалось до утра, не дольше.

Аргумент против — моя почти гарантированная смерть. Самопровозглашенные охотники напоминали мне детей, которые нашли автомат и не представляют теперь, что с ним делать. Им очень уж хотелось попасть туда, особенно Громову, у которого это вообще наследственное. Причем он-то осторожность окончательно не потерял, он не собирался участвовать в операции лично, ссылаясь на возраст. А если я умру, Батрак так и останется безнаказанным, он продолжит убивать, и никто уже не найдет Рэдж.

Рэдж — это как раз мой аргумент за. Я уже не сомневался, что Батрак не меня, а ее как-то связал с тем миром, подсунув вместо нее ту мертвую старушку. Он рассчитывал убить Рэдж, но от меня узнал, что она, вероятнее всего, осталась жива. Получается, я ее подставил! Теперь я если и соглашусь на какой-нибудь безумный план по проникновению туда, то с единственной целью: предупредить ее, а лучше — спасти. Опять же, делать это нужно продуманно, а не бросаться в омут с головой…

В общем, я застрял. Для отдыха и размышлений мне выделили собственную спальню, просторную, нейтральную, определенно предназначенную для гостей. Размышлений было столько, что утопиться можно. С отдыхом упорно не складывалось. Я не то что спать — я оставаться в постели не мог. Повертевшись для приличия до часу ночи, я оделся и отправился бродить по дому, благо он был такой большой, что это сошло бы за полноценную прогулку.

Я ожидал, что в такое время дом будет пустовать. Сначала так и было, а потом я заметил, что из приоткрытой двери библиотеки струится теплый свет — настольная лампа, скорее всего. Я заглянул туда и убедился, что со светом угадал верно. На письменном столе горела лампа, а за письменным столом сидела Таня.

Она, похоже, не ложилась и не собиралась. Она окружила себя старыми книгами и увлеченно выписывала что-то из них. Из всей этой компашки она нравилась мне больше всего. В ней не чувствовалось ни алчности, ни ненависти, она была искренне увлечена своим делом. Возможно, это мне сейчас и нужно?..

Я тихо постучал по двери, чтобы предупредить о своем приходе, но Таня все равно подпрыгнула. Потом она разглядела, что это не Крысиный Король, а всего лишь я, и смущенно улыбнулась.

— Ой, а я не ожидала… Тут никого и не бывает в такое время!

— Я тут тоже не бываю в такое время, — усмехнулся я. — Как и в любое другое. Не спится?

— Да я вообще сова, я раньше трех все равно не усну! А ты чего бродишь?

— Мысли тяжкие покоя не дают.

Я сказал это спокойно, насмешливо даже, но Таня все равно помрачнела.

— Тут я тебе ничего не подскажу…

— Да я вроде и не просил о подсказке.

— Но я все-таки рискну сказать, что лично я хотела бы, чтобы ты пошел. Очень хотела бы!

И ведь не врет: очень хочет! Взгляд просящий, лицо грустное. От вопроса я попросту не удержался:

— Зачем тебе это? Ты же знаешь, насколько опасной будет эта экспедиция, даже если я соглашусь.

— Потому что это нечто по-настоящему новое, то, что мы еще не пробовали. Это реальная возможность первого контакта!

— С кем? — изумился я. — Насколько я понял из ваших же рассказов, разумная жизнь там встречается даже реже, чем на бесплатном семинаре по саморазвитию. Допустим, все получится, мы попадем в тот мир, не превратившись при этом в фарш. Где гарантия, что на той стороне нас встретит кто-то разумный?

— Но я же говорю не про конкретную форму жизни, я говорю про сам мир!

— Ты говоришь про мир как про разумное существо, а это ненормально — даже в пределах абсурдной ситуации, в которой мы существуем.

На этот раз она не смутилась. Таня была не слишком уверена, когда речь шла о ней лично. Но этот самый Мир Внутри был для нее кумиром, который безупречен.

— Так ведь для меня он и есть разумное существо!

— Не уверен, что понимаю.

— Я не зря сказала, что насчет того мира не существует единого мнения. У каждого, кто здесь работает, своя версия. Мы знаем, что эти версии разные, и предпочитаем сосредотачиваться не на различиях, а на общих интересах. Мои убеждения здесь никто не разделяет, но я к этому и не рвусь. Я знаю о Мире Внутри больше, чем они, поэтому верю самой себе.

— Хорошо, и что же он для тебя?

— Он — призрак живого мира.

Она произнесла это так уверенно, что я даже позавидовал. Я бы не смог!

— Слушай, я понимаю, что мы давно уже ступили в зону мистики… — начал было я.

Однако Таня прервала меня:

— Нет, о мистике не думай. Неправильно объяснять все, что непонятно нам или не поддается привычным методам исследования, мистикой. Первобытный человек считал, что огонь, выбитый молнией, есть воля божия. Но разве от его веры или неверия что-то становилось правдой? Ну а в каком-нибудь Средневековье тебя бы признали демоном из-за бионического протеза и сожгли на костре.

Я невольно вспомнил происшествие в секте.

— Не только в Средневековье…

— Ну вот! Иногда невозможность что-то изучить и разобрать по правилам науки связана с отсутствием нужных инструментов. Мы привыкли к своему миру и располагаем инструментами только для его изучения. А там все по-другому — и нельзя вот так вешать ярлыки!

— Но ты все равно используешь слово «призрак», — указал я.

— Ну так не изобретать же мне новый язык ради этого! — рассмеялась Таня. — Есть несколько версий происхождения того мира, придуманных не мной. Я решила придерживаться одной, чтобы не метаться и далее все изучать с позиции этой версии.

— В чем же она заключается? И почему именно она?

— Потому что в рамках этой версии я могу увидеть тот мир, даже не разыскивая его.

— Да ладно!

— Да, — настаивала она. — Хочешь, и тебе покажу?

— Заинтриговала, показывай!

Она встала из-за стола и направилась к окну, за которым мирно дремали голые деревья. Однако Таню интересовал не сад, она указала куда-то наверх, в небо.

— Вон он!

Я, совсем растерянный, посмотрел в том направлении, куда она указывала. Ночь выдалась ясная, небо хорошо просматривалось, и там… не было ничего. Я ожидал разглядеть какой-нибудь самолет или загадочное свечение, хотя это было бы слишком уж своевременно — тому миру проявить себя именно в момент нашего разговора. Но нет, чуда не произошло, над домом мерцали звезды и подмигивала нам бледная половина Луны.

— Э-э… на что именно я должен смотреть?

— Так на Луну же! — пояснила Таня.

— При чем здесь она?

— Мир Внутри находится внутри Луны!

Не сказать, что до этого все шло строго по науке, но теперь история вообще съехала непонятно куда. Я покосился на Таню с явным сомнением, однако на нее это никак не повлияло, она в себе была уверена.

— Существует теория о том, что Луна — это самый большой осколок планеты, которая существовала задолго до появления жизни на Земле, — продолжила она. — Единственный осколок, сохранившийся по сей день. На той планете тоже могла зародиться жизнь, такая же, как наша, для этого были все условия. Но сложилось так, что две схожие планеты оказались слишком близко и столкнулись. Одна из них разлетелась на мелкие осколки и стала непригодна для жизни. Вторая же, пострадавшая куда меньше, стала Землей.

— Ты что, только что сравнила Землю с маньяком-убийцей?

— Не с маньяком! Но убийцей она в некотором смысле была.

— Просто замечательно…

— Верь во что хочешь, — пожала плечами Таня. В ее голосе не было и тени обиды. — Но я буду верить в то, что мне ближе. Внутренний мир — это призрак того, чем могла стать Луна. Этот мир не сделался полноценным, он — всего лишь остаточная энергия. А энергия людьми изучена лишь отчасти, поэтому тут и получается приписать мистику, которой нет.

— Но если этот мир не сформировался и не развился, откуда там сходство с нашим? Откуда жизнь?

— Потому что Луна и Земля оказались в вечной сцепке, — невозмутимо объяснила Таня. — Они всегда были вместе. Земля не отпускает Луну. Луна серьезно влияет на Землю. Из-за этого и энергия, которая могла бы стать полноценным миром, не может развеяться. Она вынуждена существовать здесь, но это не значит, что она должна оставаться пустой. Не имея возможности создать что-то самостоятельно, она копирует то, что создала Земля. В некотором смысле это верно — Земля ей задолжала.

Мне было сложно поверить, что мы действительно ведем этот разговор… такой разговор! Если бы Таня хоть раз застеснялась своей веры, беседа пошла бы по-другому. Однако у нее была уверенность, которой мне остро не хватало, а значит, и насмехаться над ней я не мог.

— Но если она копирует то, что видит на Земле, почему получается вот такое мутировавшее нечто? — поинтересовался я, вспомнив гравюру, которую показывала мне Таня.

— Потому что призрак никогда не будет равен живому организму.

— Планета — не организм.

— Это нормальная, здоровая, функционирующая система, в некотором смысле — единый организм. А Внутренний мир — это останки чего-то, что могло стать таким же, но так и не стало, да и не сможет. Оно меньше нашего мира, и среди найденных свидетельств его жизни есть намеки, что у целого мира может быть некий единый разум, то, что его породило.

Я уже понял, что не переспорю ее. Какой бы неудобный вопрос я ни придумал, Таню он не смутит, она тут же подберет ответ. И дело даже не в том, что ей хочется выйти победительницей, она ничего не придумывает, она сама себе верит. То, что мне кажется жутчайшей дичью, для нее вполне логично.

— Но если это действительно разумный мир, он породил Крысиного Короля, — напомнил я. — И вот с этой хренью ты хочешь установить контакт?

— Ты снова используешь стандарты нашего мира, а в частности добра и зла. Люди ведь сами не могут до конца разобраться, что злом считать! А там все по-другому. Да и потом, мы мало что знаем об отдельных формах жизни, пришедших оттуда. Может, Мир Внутри создал Крысиного Короля. А может, Крысиный Король зародился на основе этого мира, как паразит. Послушай, я не знаю, удастся ли людям когда-либо установить контакт с этим миром, даже если он действительно разумен. Но я хочу быть первой, кто попробует!

— Да уж… Если бы я был разумным миром, я бы держался от людей подальше!

— Надеюсь, я хоть как-то смогла тебе помочь, — улыбнулась Таня.

— Спасибо, что рассказала мне, — уклончиво ответил я.

Мы с ней расстались, и у нее хватило такта не спрашивать, что я решил насчет экспедиции. Это правильно, потому что не решил я ничего.

Я вернулся в свою комнату и еще немного постоял у окна, разглядывая Луну. Ответов мне это предсказуемо не принесло, хотя она сегодня ночью действительно напоминала бледного призрака. Неужели она и правда?.. Да ну, не может быть.

Я плюхнулся на кровать, собираясь поваляться до рассвета, но сам не заметил, как задремал. Разбудил меня на сей раз не кошмар, а звонок стационарного телефона, стоящего на тумбочке возле кровати.

За окном все еще было темно, так что я спросонья подумал: случилось что-то срочное, и трубку поднял быстро. Однако заговорил со мной совершенно спокойный голос Громова.

— Николай, я вас не разбудил? Не хочу давить, просто я привык решать деловые вопросы с утра.

Из-за внезапного пробуждения и беспокойной ночи у меня теперь раскалывалась голова, да еще этот тип меня раздражал, так что ответил я без энтузиазма:

— Разбудили, и этот вопрос решить не получится вот так, по щелчку пальцев. Мне обязательно отвечать прямо сейчас?

— Нет, если вам еще необходимо время подумать. Просто уже семь утра, и я решил уточнить.

Действительно, аж семь утра…

— Благодарю за напоминание, но я все-таки еще подумаю!

— Как вам будет угодно.

Я положил трубку на место и отключил телефон от сети. Я надеялся перехватить еще пару часов сна — хоть какое-то послабление в преисподней, поглотившей мою жизнь в последнее время! Но не срослось. Я только-только начал засыпать, сознание погрузилось в то смутное состояние, когда мыслей уже нет, но и полного отключения от тела — тоже, когда снова затрезвонил телефон.

Упрямый же старик попался… Он что, так и будет мне каждый час перезванивать? В воспитательных целях я собирался не брать трубку, однако тут даже до моего усталого сознания дошло, что Павел Громов не может мне звонить. Ему для этого нужно, чтобы телефон был проводом подключен к сети. А тот, кто может дозвониться на выключенный телефон, — далеко не Павел Громов.

Я подскочил на кровати как ошпаренный, в таком состоянии да в темноте не сразу вспомнил, с какой стороны этот дурацкий телефон, но все-таки нашел его. Едва поднеся трубку к уху, я сразу же услышал знакомые помехи, которых при разговоре с Громовым не было.

— Рэдж? Рэдж, это ты?

Но это была не Рэдж. Со мной заговорил незнакомый голос… детский голос! Сквозь жуткий шорох помех ко мне обращалась маленькая девочка — лет, может, четырех-пяти…

— А ты меня любишь?

— Что?.. — только и смог произнести я.

— Ты будешь любить меня, когда я приду?

Сказала — и смеется, а у меня от этого смеха все холодеет внутри.

— Кто ты такая? Где Рэдж?

Но на этот вопрос она не ответила, ее голос поглотили помехи, и трубка затихла той тишиной, которая и полагается отключенному телефону.

Я согласился, потому что по-другому уже нельзя.

Я могу отказаться сейчас — и мне хочется. Мне не нравятся ни хитрые взгляды Громова, ни честная увлеченность Тани. Я могу уйти и пытаться сделать все один или поискать помощь в другом месте. Но я уже никогда не смогу отстраниться от всего этого и сделать вид, что Рэдж просто умерла, без каких-либо странностей. Тот мир, чем бы он ни был, достанет меня. Отпустить Рэдж по-настоящему я не сумею, я слишком сильно ее люблю, и призрак воспользуется этим.

Ожидание беды порой хуже самой беды, и мне проще было покончить со всем сейчас, так что я дал свое согласие на экспедицию. Дальше мне ничего не нужно было делать, Громов и компания засуетились сами. Они, видно, опасались, что я передумаю, а то и вовсе сбегу, потому старались осуществить все как можно быстрее. Уже через пару дней мы ехали к предполагаемому порталу.

Нас было семеро: я, основная группа и три хорошо вооруженных охранника. Вряд ли это были какие-нибудь новички, не представлявшие, куда мы едем. Громов очень надеялся на успех этой операции, а потому не мог допустить, чтобы все сорвалось из-за истерики персонала. Так что сопровождали нас суровые дядьки от сорока до пятидесяти лет. Думаю, они уже не раз имели дело с такими заданиями и примерно знали, чего ожидать.

Из-за этого я совсем уж их не понимал. Можно согласиться на такое по наивности и неверию, так когда-то попался Антон. Но если они понимали, что там будет хреново, ради чего поехали? Только ради денег? А много ли денег нужно мертвецу? Может, они недооценивали угрозу… Я видел, что один из них то и дело дергается и глаза у него странные… С этим все ясно: нарик, да еще и принял для храбрости. Но что двигало остальными двумя — для меня было полнейшей загадкой.

Громов, конечно же, с нами не поехал. Громов умный. Он клятвенно пообещал, что все время будет на связи, и обещание это наверняка выполнит. Сложно ли быть на связи, когда тебе ничего не угрожает? Если не боишься предсмертных криков, так и вовсе без проблем.

Мне объяснили, что мы едем на заброшенную железнодорожную станцию. Раньше она обслуживала небольшой городок, образовавшийся вокруг крупного завода. Но еще в прошлом столетии он оказался покинут. Официальной причиной назвали пожар на заводе и последовавшее за ним загрязнение окружающей среды крайне мерзкой химией. Однако мне уже рассказали, что взрыв стал скорее следствием, чем причиной.

А причиной послужило то, что в этих местах частенько рвалась та самая граница, миры соприкасались, и сюда попадала редкостная дрянь. Люди пропадали и умирали так, что от одного взгляда на труп поседеть можно было. Естественно, местные не дураки были, съехали при первой возможности, и город опустел.

Но город нас не особо интересовал. За последние годы там не раз проводили исследования фанаты Внутреннего мира. Они и определили, что наиболее высокая вероятность угодить в портал в тоннеле, через который поезда в прошлом попадали на станцию. Некоторые, чтобы подтвердить свою теорию, даже отправлялись туда, и никто не вернулся.

Я смутно догадывался, что такая же участь ожидает и нас. В лучшем случае напрасно помотаемся, портал не откроется, такое тоже бывало. В худшем — влетим туда и застрянем, потому что мое присутствие вовсе не делает нас особенными. Но меня не пугал даже худший вариант. Так я, по крайней мере, буду ближе к Рэдж, это увеличит мои шансы ее найти.

Мои спутники были настроены куда оптимистичнее. Они тащили с собой чертову тучу оборудования, которое должно было не только сохранить нам жизни там, но и показать, как вернуться обратно. Я в это не вмешивался и лишних вопросов не задавал, большую часть дороги я просто смотрел в окно. Взаимодействовать с окружающими мне пришлось лишь однажды, когда Сергей попытался подсунуть мне пистолет.

— Не надо, — только и сказал я.

— Уверен? Без оружия туда пойдешь?

— Если хотя бы половина того, что вы рассказали мне о том мире, правда, никакое оружие мне не поможет.

— Суди сам.

Он определенно считал, что я совершаю ошибку — по глупости или по трусости. Он, по ходу, про протез забыл. Это даже лестно.

Стрелять, когда у тебя всего одна рука, та еще задача. Нет, это возможно, особенно из пистолета. Но это не быстро и требует определенной сноровки. Я вот, например, не умею, и у нас нет времени меня учить.

Да и потом, в эти дни функциональность моего протеза, увы, снизилась. Тут надо понимать, что он контролируется двумя способами. Ряд простейших движений запускается через датчики, управляемые мышцами на культе. Но вот сложные движения пальцев задаются через специальное приложение на смартфоне. Штука это удобная, при желании я могу весьма эффектно продемонстрировать миру средний палец в стиле Терминатора, причем быстро.

Однако после звонка по межмировой линии мой смартфон восстановлению не подлежал. У меня даже не было времени купить новый со всеми этими переездами. Громов выдал мне телефон для связи, но для установки приложения гаджет уровня «кирпич» не подходил. Так что приходилось довольствоваться базовыми функциями.

На станции нас встречала другая группа — пять человек, я никого не знал. Мне объяснили, что двое из них — охранники, остальные — ученые. Им предстояло остаться здесь и следить за сигналом, который мы будем подавать оттуда. Опять же, это в теории, как оно будет на самом деле — никто не знал.

Заброшенная станция представляла собой жалкое зрелище. Нет, создавали ее когда-то весьма симпатичной: аккуратная платформа, кованые столбы, крыша-навес, лавочки, маленькое здание касс и администрации. Но за то время, что здесь не было людей, это место пришло в катастрофический упадок. Ржавчина сожрала все, что хоть отдаленно напоминало металл, сделала трухлявым и ломким. Грязи было столько, будто тут только позавчера осушили болота. Черной, подсохшей, но еще вязкой грязи… Не знаю, откуда она взялась. Да и не хочу знать.

Разрушений было многовато для такого срока. Мне уже доводилось видеть и станции, и города, которые существовали без людей гораздо дольше. И держались они лучше! А тут погодные условия не самые плохие, никаких особых факторов нет — и такое гнилье…

Я не стал спрашивать о причине, и так ведь знал, что мне ответят. Тоннель был далеко — просматривался черной точкой на горизонте. Но даже так ветер доносил до станции ледяной воздух и какие-то звуки, которые я упрямо списывал на эхо.

На основном пути и вспомогательных догнивали поезда — три ржавые громады, такие же бесполезные, как все остальное тут. Связываться с этими крокодилами не было нужды, для нас уже подготовили неплохо восстановленный головной вагон. Конечно, он тоже не тянул на возвращение к славному прошлому, ни один хотя бы отчасти адекватный пассажир туда и ногой не ступил бы. Но мы-то не сильно адекватные, нам можно!

В вагоне укрепили двери, заменив их механизм, полностью восстановили окна, наварили на них защитные решетки. Тут хватало места и для оборудования, и для людей. Техник, которого я не знал, объяснял что-то Сергею и Антону. Я наблюдал за всем этим со стороны, я все еще чувствовал необъяснимую отстраненность от происходящего, да и не пытался от нее избавиться. Так лучше, так я сам спокойнее буду.

Ко мне подошла Таня, сжимавшая в дрожащих пальцах раскуренную сигарету.

— Нервничаешь? — поинтересовался я. — Я думал, ты рада будешь.

— Я и рада! Но все равно волнуюсь.

Таня, в отличие от меня, пистолет взяла. Значит, и она не могла поручиться, что первый контакт пройдет мирно да с хлебом-солью.

Когда подготовка была закончена, Сергей позвал нас с таким видом, будто именно из-за нас экспедиция не стартовала на час раньше. Я не был задет, меня предупреждали, что в напряжении он вечно чем-то недоволен. Я видел, что все, кто входил в вагон, сжимали в руках оружие. Я же просто плюхнулся на первое свободное кресло у окна. Я только спросил:

— Что будет, если портал не откроется?

— Покатаемся, — усмехнулся Сергей.

— Выедем за пределы тоннеля и почти сразу вернемся, — пояснил Антон. — Таким образом у нас будет две попытки прохождения через опасную зону. Если ничего не получится, попробуем в другой день при другой фазе Луны.

Он тоже упомянул Луну… Очень, очень любопытно. Я сильно сомневался, что Антон — сторонник романтичной теории про неприкаянный призрак другого мира. Получается, Луна реально связана с переходами в то пространство, пусть и непонятно как.

Когда двери были заблокированы, поезд двинулся с места, медленно, тяжело, словно бесконечно уставший зверь, которому покоя не дают даже в могиле. Из-за этого наше приближение к тоннелю было по меньшей мере постепенным, и все равно мне казалось, что все происходит слишком быстро. Я был не готов, но я никогда не буду готов.

Надо сказать, что готов не был никто. Я видел, что они беспокоятся все сильнее, скрывая это с той или иной степенью артистизма. Самое смешное тут то, что я со стороны наверняка казался равнодушным — я-то видел свое отражение в стекле. Возможно, они подумают, что я псих, раз не боюсь приближения к смерти, но оно и к лучшему.

День выдался пасмурный, полутемный, и чем ближе мы оказывались к тоннелю, тем меньше света оставалось между нами. Но и это было нормально, а других указаний на то, что рядом скрыто нечто необычное, я не увидел. Здесь не было засохших деревьев или мертвых животных, как в сектантской деревне. Просто ржавая железная дорога — и не более того.

У поезда работали фары, бросавшие в абсолютную тьму рыжий свет, но его мало на что хватало. Нет, впереди-то наверняка было видно, что происходит, а сбоку, где сидел я, — только какие-то вспышки и блики. Я надеялся, что нам объявят, получается хоть что-то или нет, но все молчали. Тишину нарушал только стук колес и попискивание датчиков, в показаниях которых я не понимал ровным счетом ничего.

Тоннель оказался длиннее, чем я предполагал, а может, это я опять потерял чувство времени. Так или иначе, впереди снова забрезжил хмурый серый свет неприветливого дня. Значит, тоннель мы проехали, первая попытка сорвалась. Ничего, не последняя ведь!

По крайней мере, это я думал, что попытка сорвалась. Я уже успел посмотреть карту и знал, что выкатиться мы должны были в поля. По старой схеме поезд около часа колесил через луга и всякие там живописные рощи, прежде чем добирался до очередного островка цивилизации. Это гарантировало, что нашему эксперименту никто не помешает.

Однако, когда мы покинули тоннель, выяснилось, что ожидает нас совсем не чистое поле.

Поезд медленно и плавно выехал на… городскую площадь. Городскую, блин, площадь! Судя по тому, что остальные тоже шокированно пялились в окна, мне это не мерещилось. Мы прибыли в город, причем не маленький и не заброшенный, как тот, из которого мы стартовали. Мы оказались на широкой, мощенной плиткой площади — именно там обрывались рельсы, и поезд едва успел остановиться. По периметру площадь окружали черно-серые многоэтажные дома. Вот только они не поднимались к небу, нет, город был изломан и вместе с тем цел. Его попросту так построили. Здесь был дом, который закручивался угловатой спиралью, и дом в форме молнии. Дом, согнувшийся под прямым углом, и дом, будто собравшийся падать, да так и замерший.

Казалось, что тут произошла какая-то катастрофа и все вот-вот рухнет… Но недолго казалось. Потому что время шло, а ничего никуда не падало. Город был изломанным с самого начала и оставался таким уже неведомо сколько.

Небо над нами было затянуто сплошной пеленой перламутрово-серых облаков, пропускавших совсем мало света. Из-за этого в городе царил полумрак, и во многих домах горели окна. Явно электрическим светом, как в обычных многоэтажках! Получается, здесь кто-то жил… получается, люди? Неужели это могли быть люди?

Однако на улицах я не видел никого и ничего, только иногда из переулков вырывались извивающиеся кольца сизого дыма, притом что огня я нигде не заметил. Чуть дальше, за одной из линий домов, просматривалась бурная темная река, едва сдерживаемая бетонными набережными, хотя в нашем мире возле тоннеля никакой реки не было.

Таня первой объявила то, что все мы уже поняли:

— Что ж, поздравляю! Мы внутри! Мы — первая группа, которой удался контролируемый вход в этот мир!

— Только праздник из этого устраивать не надо, — поморщился Сергей. — Это все будет контролируемо, если мы выйти сумеем!

— Пока все указывает, что сумеем, — сообщил Антон, не отрывавшийся от компьютера. Думаю, смотреть в окно ему было попросту страшно. — Я все еще отслеживаю сигнал тех датчиков, которые остались на станции. Компьютер не может определить, на каком расстоянии от нас они находятся, и так не было бы, если бы мы остались в своем мире. Но он видит, где они находятся, указывает направление…

— То есть, если мы пойдем обратно по этим рельсам, там будет портал? — уточнил я.

— Вероятнее всего, да.

— Вот и проверим, но потом, — заключил Сергей. — Так, народ, прямо сейчас домой мы не идем, не для того тащились! Да, нам повезло, мы оказались в относительно мирном участке этой дьявольской пучины. Но не хватало еще расслабляться! Во-первых, тут все не такое, как кажется, нам это сто раз повторяли. Во-вторых, у нас есть основания полагать, что этот мир регулярно меняется, тут все может в любой момент схлопнуться! Так что кто будет туриста из себя изображать, тому ногу прострелю!

Ногу он прострелит… Как будто это облегчит нам экспедицию! Дипломат из него так себе.

— Мы должны держаться вместе, — продолжил он. — Все одной группой! Никакого разделения! Наша задача — собрать как можно больше материалов. Фото, видео, образцы — все что угодно! Слушаться меня и Татьяну, она у нас тут отвечает за науку. Если вдруг кто окажется таким кретином, что умудрится потеряться, встречаемся здесь через два часа. С местными ни в какой контакт не вступать, нет здесь полноценных местных! Всем все ясно? Вопросы есть? Нет? Тогда выходим!

Я слушал его и не спорил, потому что спорить было бесполезно. Хотя я уже знал, что буду вести себя несколько иначе. Это у них научные цели, я сюда по другой причине пришел. И если секрет того, что портал нас пропустил и не прожевал, действительно во мне, они сами заинтересованы в том, чтобы меня не потерять.

Наше присутствие по-прежнему не вызывало никакой реакции в городе, площадь оставалась пустой. Когда мы вышли, нас встречал сырой пронизывающий холод — тот самый случай, когда температура, может, и не слишком низкая, но из-за сырости кажется, что мороз проникает повсюду, обвивает щупальцами, и укрыться от него невозможно.

В воздухе застыл странный запах, и я никак не мог определить его источник. Запах этот не был таким тошнотворным, как на том этаже, но не был он и приятным. В нем сливались запахи речной воды, дыма и прелой травы. Из-за этого, да еще сырости, дышать тут было тяжело, но Антон предупредил нас, что опасности для жизни нет. Что бы ни зависло в воздухе, оно не ядовито.

Мы заблокировали двери поезда, хотя и не знали, сумеем ли вернуться на нем. Но хоть какую-то базу здесь иметь надо! Если мы все-таки разделимся, это будет отличная точка сбора. А мы разделимся, это я знаю наверняка.

Первым шел Сергей, за ним — Таня и Антон, по бокам прикрывали охранники. Мне тоже полагалось держаться в середине как единственному безоружному (про мою инвалидность они открыто говорить не рисковали, люди по умолчанию боятся таких тем). Я там вначале и шел, но незаметно, по чуть-чуть, начал сбавлять шаг и в итоге оказался замыкающим.

На площади было чисто и пусто. На улицах тоже было чисто, но там вился дым. Он скользил через воздух ажурными пепельными щупальцами, и было совершенно непонятно, откуда он исходит и по какому принципу двигается, ведь ветра между домами не было. Иногда он налетал большими облаками, ослепляя нас, и когда такое случилось первый раз, Сергей был уверен, что это диверсия перед атакой.

Но атаки не было, на нас никто не нападал, потому что некому было напасть. Мы продвинулись вглубь улиц, и площадь уже скрылась из виду, а мы по-прежнему никого не встретили. Заглянуть можно было только в окна на первом этаже, те, где горел свет, но и там мы не обнаруживали ничего примечательного. Там находились обычные квартиры! Разная банальная мебель, чистота, книги, пледы на диванах… И — никого. Однажды мы даже увидели на столике чашку с дымящимся чаем. Ее будто бы только что оставили, хозяин отлучился буквально на минутку… Но сколько бы мы ни ждали, в просматривающиеся комнаты никто не возвращался. Все это тщательно снималось на видео, хотя я слабо представлял зачем. Такие кадры уж никак не докажут существование мира-призрака!

До Сергея тоже дошло, что мы напоминаем детсадовцев на выгуле и бестолково тратим время.

— Нужно заходить в дом! — объявил он. — По-прежнему держимся вместе, не расходимся, в контакт не вступаем!

Все покивали, ну и я покивал, продолжая оставаться позади. На мою удачу, когда они ломанулись в дом, на нас налетело очередное облако сизого дыма. Остальных оно поторопило, а мне дало возможность неслышно скользнуть в узкий переулок. Он оказался не глухим, я ускорил шаг и скоро был уже на соседней улице, оттуда тоже убрался переулками, запутывая след.

Объективно действия мои были на редкость тупыми — уж простите, как есть. Я скрывался от единственных, кто может меня защитить, и тащился непонятно куда. Я не тешил себя иллюзией, что здесь на самом деле не все так плохо. Да я чувствовал, что это жуткая дыра, по сравнению с которой деревня, полная трупов, покажется цветочками!

И все равно я уходил. Потому что знать про это место что-то конкретное невозможно, а исследовать его мне без надобности. Я прибыл сюда ради Рэдж, и меня не покидало чувство, что при остальных она не приблизится ко мне, просто не решится. Она ведь никогда не выходила со мной на связь, когда рядом были другие люди.

Уже очевидно, что она попала в этот мир из-за своего папаши. Но, может, не просто попала! Может, он что-то сделал с ней… И теперь она боится или стесняется показываться мне на глаза, а другим не доверяет.

Только вот стесняться меня ей было не нужно. Я мог принять ее любой, я знал об этом — точно так же, как она когда-то приняла меня.

Итак, я оторвался от группы, но чуда не случилось. Меня никто не ждал в этом городе, и улицы оставались пустыми. Не появилось никаких указателей, здесь не было телефонов, способных зазвонить в нужный момент… Словом, я двигался вслепую. Иногда мне казалось, что я что-то слышу — не звук даже, а отзвук, прилетевший издалека. Но никакого другого указания на постороннее присутствие не было.

Я посмотрел наверх и обнаружил нависающее прямо надо мной здание. Огромное здание с сияющими желтыми окнами, в которых виднелась все такая же нормальная жизнь, будто и не замечавшая эти игры с гравитацией. Я не представлял, на чем и как держится этот дом. Но я слишком четко понимал, какое невразумительное кровавое пятно от меня останется, если он рухнет мне на голову, а потому пошел быстрее.

Свернув на соседнюю улицу, я наконец остановился как вкопанный. Нет, здесь по-прежнему никого не было, но здесь обнаружилась надпись! Сделанная белой краской на стене, она, как и на том проклятом этаже, выдавала почерк Рэдж, не оставляя никаких сомнений, что это написала моя жена. Здесь слова были другие: «Соблюдай правила игры».

Что ж, смысла в них было не больше, чем в предыдущей надписи. Какой игры? И где мне узнать эти правила? Чтобы соблюдать их, сначала не мешало бы узнать! Мне казалось, что кто-то попросту издевается надо мной, но это не могла быть Рэдж, она бы никогда так не поступила. Она знает, как мне тяжело без нее!

Ну и как это тогда понимать? Кто-то подделал ее почерк или она действовала не по своей воле?

— Рэдж! — крикнул я. — Ты здесь?

Это было не менее тупое решение, чем отделение от группы. Если здешние чудовища и не почуяли меня, то уж теперь точно услышат. Да плевать на них! Я ведь пришел сюда не для того, чтобы поселиться и жить до старости, все сводится к моей жене.

Я подошел ближе к стене и коснулся надписи рукой. Краска уже высохла, и это лишь означало, что ее нанесли больше пары часов назад. А дальше временной промежуток был не ограничен, до бесконечности, и у меня не было никаких гарантий, что Рэдж все еще в городе… или что она оставила эту надпись для меня.

Я должен был продолжать поиски и не должен был оставаться на месте. Не так уж сложно сообразить. Если Рэдж не отозвалась сразу, значит, не услышала меня, зато услышать мог кто-то другой, а мне тут ни с кем не хотелось встречаться.

Соседние улицы были ничем не примечательны, и я снова остановился лишь на той, где впервые увидел магазин. Хотя нет, «магазин» — слово слишком строгое, слишком современное, рисующее рекламные плакаты и кассовые аппараты. А это скорее была лавка, занимающая первый этаж очередной изуродованной высотки. Большие окна, золотистый свет нескольких ламп под абажурами внутри и деревянные полки с книгами — на весь зал. Книги были старые, в разноцветных обложках, определенно дорогие… Над лавкой не было никакой вывески, но, кроме букиниста, у меня вариантов не нашлось.

Массивный деревянный прилавок, украшенный причудливой резьбой, оказался пуст. Это вроде как намекало, что меня там не ждут, но… Я устал маяться на этих улицах, я же ничего не добился! Может, внутри я найду подсказку? Да и потом, книги — ценнейший источник информации. Если я вернусь к остальным с книгами, я даже смогу избежать истерики Сергея на предмет того, что я попрал его авторитет.

Понятно, что заходить в такие места в одиночку да без оружия — сомнительная идея. Но лавка выглядела такой уютной и безобидной, что я решился. Я подошел к двери и уже намеревался проверить, заперта ли она, когда за спиной у меня вдруг прозвучал детский голос.

— Не входи.

Мать честная, да у меня чуть сердце не разорвалось! Я-то уже привык к тишине и не ожидал, что она будет нарушена так бесцеремонно и так внезапно. Я ведь не слышал никаких шагов… И то, что заговорил ребенок, ситуацию не упрощало, а, наоборот, делало только хуже. Безобидных маленьких детей в преисподней не бывает!

Так что поворачивался я уже с дурным предчувствием — и не зря. То, что стояло передо мной, напоминало маленькую девочку лишь отчасти.

На вид ей было лет семь-восемь, невысокая, худенькая, тело обычное, человеческое, и голова пропорциональная, а я уже видал всякое! Черты лица у девочки были правильные, симпатичные даже, густые длинные волосы падали на плечи. Она была босиком, носила она только короткое платьице, и я смог различить, что руки и ноги у нее самые обычные. Проблема была в цветах. Кожа девочки оказалась черной — и не так, как бывает у выходцев с Африканского континента, нет, это был эталонный черный цвет, идеальный, я в жизни такого не видел. А вот волосы девочки были молочно-белыми, как и ногти на руках и ногах, как и большие глаза, лишенные радужек и зрачков. Из-за этого было невозможно точно определить, куда она смотрит, но я чувствовал, что прямо на меня.

За белыми губами девочки, разомкнувшимися в улыбке, скрывались мелкие острые зубы. Черные.

Я невольно отшатнулся от нее и налетел спиной на закрытую дверь лавки.

— Почему мне нельзя туда входить? — прошептал я.

Я и сам не ожидал, что задам именно этот вопрос. Он был, мягко говоря, не главным в этой ситуации. Куда уместнее было сейчас сказать: «Ты кто, мать твою, такая вообще?!» Или: «Что ты такое?!» Но что сказал, то сказал.

А может, оно и к лучшему. Я и мысли не допускал, что это существо не опасно для меня, и я прекрасно знал, что это не ребенок. Да одних ее клыков достаточно, чтобы понять! Я не представлял, что буду делать, если она набросится на меня…

Однако она набрасываться не спешила, равно как и отвечать. Она улыбнулась чуть шире и показала пальцем вверх. Сначала я посмотрел в небо, но ничего особенного там не увидел. А потом до меня дошло, что мы, вообще-то, лавку обсуждали. Так что я повернулся и через панорамные окна заглянул внутрь, пытаясь рассмотреть потолок.

Мне потребовалось серьезное усилие воли, чтобы повернуться к девочке спиной. Я считал, что ничего хуже уже не будет. Но как только я разглядел потолок лавки, мысли о девочке улетучились сами собой.

Потому что на потолке сидело нечто. Оно было точной копией человека — рослого, но тощего мужчины. Вот только пропорции были нарушены: его голова казалась меньше, чем должна быть, а руки и ноги были удлинены так, что ему приходилось постоянно сгибать их, и это делало его похожим на гигантского паука.

Но главное, на нем не было кожи. Совсем. Ее содрали, и остались только кровавые мышцы, обнаженные участки жира, тугие струны вен. Зрелище было потустороннее, потому что он, определенно страдающий, был жив, и он охотился. Я четко понял: если бы я шагнул в лавку, эта тварь свалилась бы прямо мне на голову.

Теперь оно обнаружило, что я на него смотрю, и больше не таилось. Оно с нечеловеческой ловкостью спрыгнуло на пол, переползло к окну и прижалось вплотную к стеклу. На месте оно не задержалось, оно двигалось, как гигантское насекомое, кружило, выискивая выход на свободу — туда, где был я. Я не мог отвести от него глаз, я видел обнаженные из-за пропавших губ зубы и полувыкаченные, исчерченные алыми прожилками глаза. Может, оно и напоминало человека, но разума в нем точно не было!

Замерло оно лишь один раз, прямо напротив меня. Оно посмотрело на меня с яростью, с голодом и ударилось головой о стекло, силясь разбить его. На месте удара осталось густое кровавое пятно, и, хотя стекло не пострадало, я поспешил отойти.

— Не бойся, — сказала девочка. — Сам он не выйдет. Ты только дверь не открывай.

— Кто он такой?

— Он просто живет здесь.

— А ты кто?..

Вот, я все-таки задал этот вопрос… Она осталась все так же миролюбива:

— И я здесь живу. Но он живет только вот тут, а я живу везде.

— Послушай… Я кое-кого ищу, может быть, ты сможешь…

— Нет, — прервала меня она.

Она не проявляла и тени недовольства, и все равно мне стало не по себе из-за того, что я, возможно, ее расстроил. Но разговор нужно было продолжать, потому что, когда в двух шагах от тебя беснуется человек без кожи, молчать не слишком приятно.

— Что — нет? Ты мне не поможешь?

— Тебе сейчас нужно не искать, — пояснила девочка. — А бояться.

— Что? Но ты же сказала, что он не выберется из клетки!

— Не его.

— Значит, тебя?

— И не меня.

— А кого тогда?

— Ее.

Она наклонила голову набок, явно разглядывая что-то за моей спиной. Твою ж налево… Как в гребаном фильме ужасов: все худшее всегда находится за спиной!

Мне не хотелось оборачиваться. Хотелось сделать вид, что у меня за спиной ничего нет — вообще ничего, это пространство не существует. Вот только тому, что скрывалось там, было побоку, что у меня тут настроение «я в домике». Девочка не обманула меня насчет опасности, скрытой в лавке. Значит, и теперь она говорила мне правду.

Я повернулся медленно, чтобы не спровоцировать нападение. И меня действительно не тронули — пока. Существо, на которое указывала девочка, замерло на другом конце улицы, давая мне шанс рассмотреть себя.

Оно было здоровенным, как пантера или даже больше, но чертами оно напоминало скорее собаку — изящную гончую. Его шкура была темной, может, черной, и ее покрывали то ли наросты, то ли шипы, а вот меха не было. Под шкурой бугрились литые мышцы, намекавшие, что при желании эта зверюшка может бегать очень быстро и бить очень сильно. Но больше всего меня интересовали серповидные когти на лапах существа и клыки, настолько большие, что они не помещались в пасти и выпирали в разные стороны. Если в такие попадешь — уже не вырвешься… целиком так точно.

Существо смотрело на меня — я издалека видел его пылающие глаза — и глухо рычало. Оно не раздумывало, напасть или нет. Оно лишь решало, когда напасть.

Псину заметил не я один: человек без кожи, всего секунду назад такой яростный, странно взвизгнул, отскочил от стекла и забился куда-то вглубь лавки. Это тоже говорило о многом.

— Что мне делать? — еле слышно произнес я, не сводя глаз с хищника.

— Беги.

Девочка сказала это совершенно спокойно и совсем не громко, а чувство было такое, словно она из стартового пистолета выстрелила. Онемение разом отпустило, я сорвался с места и побежал прочь. Я знал, что псина ринулась за мной, мне для этого не нужно было оборачиваться, я прекрасно слышал удары ее когтей по мостовой.

Я понимал, что не смогу убежать. Никто не смог бы. Да я от обычной собаки вряд ли удрал бы, а это было нечто несравненно более опасное и могущественное! Но что еще мне оставалось делать? Драться с этой тварью было даже глупее, чем бежать от нее. Я надеялся, что псина отвлечется на другую жертву или мне удастся найти убежище.

Однако все двери на моем пути были закрыты, да и других живых существ здесь не оказалось. Я просто бежал прямо, стараясь думать только о настоящем моменте и не думать о том, что со мной сейчас произойдет.

Я даже не знал, в какой стороне остался поезд. Сам того не заметив, я окончательно потерялся, я слишком много кружил по городу. Может, оно и к лучшему… Я сам нарвался на все это. Какое право я имел приводить такого монстра к остальным? Приносить кого-то в жертву ради спасения собственной шкуры? Нет уж, если справлюсь, то один, а если нет… сам виноват.

Долгое время мне удавалось сохранять свободу. Кто-то другой списал бы это на удачу, однако меня не покидало ощущение, что хищник играет со мной. Да, он выглядит абсолютно безмозглой тварью. Но здесь ведь ничего не понятно! Мне в любом случае только и оставалось, что бежать, бежать, бежать…

А потом остановиться, потому что бежать стало некуда.

Я оказался на берегу той самой реки, которую видел, отходя от поезда. Обычно городские реки — явление весьма спокойное, иначе и быть не может, буйный поток не нужен никому, и для усмирения течения ставят плотины. Но наивно было ожидать, что в этом мире подействуют те же правила. Здесь сквозь город с воем прорывалась горная река, темный пенящийся поток, который то и дело хлестал камни, оставляя на них трещины. И даже в ее мутных водах в куцем свете здешнего дня я видел что-то темное, гибкое, определенно живое, потому что способное двигаться против течения.

Река была не только смертоносной, она была обитаемой, и что-то мне подсказывало, что это далеко не безобидные рыбки.

И вот я буквально между Сциллой и Харибдой. С одной стороны — река, которая знает минимум десять способов меня убить. С другой — псина, которая догнала меня, стоит теперь шагах в пяти и пялится этими своими человечески умными глазами. Сердце колотится отчаянно, быстро, легкие и мышцы горят после долгого быстрого бега. Срочно нужна гениальная идея, а идеи нет. Ни гениальной, ни любой другой. Спасения тоже нет: за мной побежала только псина, некому меня спасать.

— Просто уйди… — попробовал было сказать я.

Напрасно. Да я и не надеялся чего-то этим добиться, но что еще я мог? Упасть на колени и молить о пощаде? Ага, десять раз!

Ну а потом времени на сомнения у меня не осталось. Черная псина бросилась на меня, и я мог только реагировать — инстинктивно, ничего не анализируя. Эта тварь метила мне в шею, и я знал, что стоит ей дотянуться до меня, и она попросту вырвет мне горло. Поэтому я выставил вперед правую руку, и клыки сомкнулись на протезе.

Хищник оказался даже сильнее, чем я предполагал. Протез был сделан из пластика и крепкого металла, но челюсти псины смяли его, как алюминиевую банку. Если бы это была моя рука, от кости осталась бы лишь труха… И если один укус я отразил, то на второй мне подставлять нечего. Здесь я точно не выживу, а значит, нужно было попытать счастья в реке.

Я вывернулся из протеза и не столько нырнул, сколько упал в бурлящие волны. Я успел лишь разглядеть, что псина не последовала за мной. Она уселась на берегу и выглядела… довольной? Глупо было приписывать животному человеческие чувства, и все равно мне казалось: у этой твари был какой-то план и теперь он полностью осуществился.

А потом мне стало не до того. Река подхватила меня, потащила, силясь утянуть на дно. Сейчас без протеза мне было даже легче, и все равно я был вынужден бороться за каждый вдох. Если бы в реке водились какие-нибудь хищные твари вроде пираний, им ничего не стоило бы порвать меня на части.

Однако на меня больше никто не нападал. Кто-то в воде определенно был: иногда я, ища опору, касался ногами длинных скользких тел. Но они не причиняли мне вреда, а порой даже поддерживали, хотя это происходило разве что случайно. Не думаю, что в этом мире хоть что-то хотело мне помочь.

Река несла меня, кружила, то поднимала, то почти топила. Мне лишь изредка удавалось оглянуться по сторонам, определить, где я вообще нахожусь. Хватка отчаяния крепла, однако я старался не поддаваться. Я должен выжить, все не может закончиться вот так!

Неожиданно слева между зданий мелькнул знакомый бок поезда. Площадь! Течение двигалось в нужную мне сторону, река все же донесла меня до площади. Это был мой первый шанс спастись — и последний. Если течение потащит меня дальше, это точно будет финал.

— Помогите! — крикнул я, не зная, услышат ли меня за грохотом реки. Есть ли вообще кому слышать, жив ли кто-то.

Но и без помощи я уже действовал по-другому: решительнее, не экономя силы. Зачем, если дальше только смерть? Раньше я порой расслаблялся, давая реке власть над направлением, а теперь плыл наперерез ее волнам. Я захлебывался, я вообще ничего не видел, я замерз настолько, что едва ли чувствовал свое тело. Я держался на чистом упрямстве, том самом, которое и раньше не позволяло мне склонить голову и признать поражение.

Полагаю, что даже так я бы ничего не добился и пошел камнем на дно, если оно вообще было у этой реки, если бы меня не услышали. На берегу замелькало движение, я узнал своих спутников — у них дела обстояли куда лучше, чем у меня, к поезду вернулись все. Кто-то из них бросил мне веревку, и я чуть не упустил ее, но тут меня опять будто бы поддержали речные твари, дали секундную паузу… и опять это не могло быть ничем, кроме случайности.

Я обмотал веревку вокруг левой руки и крикнул:

— Тащите!

Сам я тоже продолжал плыть, если бы я просто висел на этой веревке тряпкой, я бы разбился о камни. Но и полноценно управлять онемевшим телом я больше не мог, поэтому без своих спутников я бы не справился, а вот с ними добрался-таки до берега.

Они даже помогли мне выбраться из воды — Сергей и один из охранников, имя которого я не запомнил, но который не нарик. А потом они оба как-то одновременно отшатнулись от меня, хотя почему — неясно. Я решил, что это такая маленькая месть за то, что я свалил, никого не предупредив, да и сейчас доставил им нехилые неприятности. Но в таком случае они бы просто не подали мне руку, а они пошли дальше: теперь все, у кого было оружие, наставляли это оружие на меня. Разве что Таня не наставляла, однако она наблюдала за мной с таким нескрываемым ужасом, что и пистолет менее шокирующим показался бы.

— Ты кто такой? — процедил сквозь сжатые зубы Сергей.

— Вы совсем охренели? — поразился я. — Николай Полярин, с вами приехал, портал вам открыл! Дайте уже одеяло, что ли, холодно тут стоять!

— Только двинься с места — и посмотрим, как на тебя пули действуют!

Он не шутил. Я по глазам видел: если я шагну к нему, он в меня выстрелит. Когда они все успели сойти с ума?

— Да что с вами не так? — зло спросил я. — С каких пор вы меня узнавать перестали?

— С таких, что копия точная, но внимание к деталям тебя подвело, выродок! У Николая Полярина, который приехал с нами, правой руки нет!

Я хотел сказать, что у меня правой руки, вообще-то, действительно нет, а потом посмотрел на нее — и все, пропал голос.

Рука была.

Я не изменился в реке — я видел это в отражении в окне ближайшего дома. Я не превратился в чудовище, на меня не налипли никакие речные паразиты. Просто в реку я упал калекой, а выбрался совершенно здоровым человеком.

И что с этим делать дальше — я не знал.

Меня не покидало ощущение, что нам позволили уйти. Наш визит во Внутренний мир был не худшим по сравнению с тем, что это пространство может подбросить. Но и он гостеприимностью не отличался. Основную группу изрядно погоняла какая-то хрень в доме, который они исследовали. О том, что случилось со мной, и вспоминать лишний раз не хочется.

Однако все мы остались живы, а это уже много. Как только меня достали из реки, все внимание переключилось на меня. Потому что мир нас больше не трогал! А ведь что стоило той псине пройти вниз по реке и устроить нам бурную вечеринку?

Но псины не было, как не было и девочки, как и прочей здешней фауны. Был только я, внезапно отрастивший руку и поэтому крайне подозрительный. Я чувствовал, что пристрелить меня хочет минимум половина группы. Повезло мне разве что в том, что они были военными, посланными на миссию. Им сказали привезти образцы, и они должны были это сделать. А что может стать лучшим образцом, чем живое существо?

Так что от пули меня милостиво избавили и потащили с собой, однако ко мне больше не относились как к члену экспедиции. От меня показательно держались подальше, и даже Таня не рисковала ко мне подойти.

Мне все равно было не до них, мне своих мыслей хватало, чтобы не скучать. Никому не передать, каково это — обрести руку, не имея ее почти всю жизнь. Я ж не помнил, как это — жить с правой рукой! Я шевелил ею, сначала осторожно, а потом все смелее и смелее. Я ждал подвоха, но подвоха не было. Правая рука подчинялась мне так же безукоризненно, как левая, она не болела, а главное, не отращивала когти и не пыталась никого придушить. Человек, не знающий мою историю, вообще не поверил бы, что это не обычная рука.

Отправиться обратно на поезде мы все-таки не смогли, да это изначально был маловероятный вариант. Пришлось идти пешком… Через тоннель, да. Через тот самый тоннель, где было темно, и наши фонари мало что исправляли.

Это было идеальное место для нападения. Едва обозримое пространство, границ которого мы не знали, ловушка, где так много уголков для засады, а путей для отступления нет совсем. Казалось, что мы бредем через бескрайнюю, беспросветную тьму, жалкая группка, обозначенная куцым светом.

И даже там на нас не напали. Я чувствовал, что рядом кто-то есть, улавливал легкое волнение воздуха, вызванное быстрым движением тел сквозь тьму, слышал шаги. Получается, ненападение на нас было исключительно жестом доброй воли.

Даже мне это казалось подозрительным, а моим спутникам — вдвойне. Перед ними представала совсем уж угрюмая картина: Николай Полярин исчез, а потом явилась его точная копия, только починенная кем-то. И этой копии определенно покровительствует мир-убийца, который чуть раньше пытался нас всех сожрать и переварить. История сходилась настолько идеально, что мне нечем было оправдаться, вот я и не пытался. Просто шел с ними и ждал, что будет дальше.

Я до последнего боялся верить, что нас отпустят. Думал, вот выйдем из тоннеля и снова окажемся в голове сумасшедшего, ничего привычного там не будет, это все просто игра. Не зря ведь Рэдж оставила мне послание про правила игры!

Однако Мир Внутри продолжал нам благоволить. Мы все-таки добрались до станции на радость встречавшей нас группе ученых. От них мы узнали, что нас не было два дня, хотя для нас прошло часов шесть-семь от силы. Но, судя по разговору Тани и Сергея, это было еще не самое серьезное искажение времени, на которое способен тот мир.

Группа принесла с собой немало образцов, однако я предсказуемо стал всеобщим любимым лабораторным хомячком. Меня изолировали в отдельном фургоне, со мной по-прежнему никто не общался. Я же учился управлять новой рукой. Это было больше, чем бионический протез, намного больше! Рука, вернувшаяся ко мне, была такой же тренированной, как левая, они вообще мало чем отличались, хотя до этого культя правой руки предсказуемо уступала здоровой левой.

Я понимал, что опасно радоваться такому, опасно привыкать, и все же… Радость уже кипела, бурлила в душе. Может, чудеса все-таки бывают и одно из них положено мне? Есть за что получать!

На пути обратно к особняку Громова Таня села в кабину фургона, который вез меня. Нас с ней по-прежнему разделяла стенка, и разговаривать можно было только через решетку.

Я уже рассказал Тане о том, что произошло со мной. Тогда она никак не отреагировала, а вот теперь решила обратиться ко мне.

— Среди новейших свидетельств о том мире есть одно любопытное упоминание, — задумчиво сказала она. — Там очень мало стабильных видов, а четко обозначенных разумных вообще нет. Но есть те, в которых мы подозреваем разум.

— Если ты о том человеке без кожи, то зря, — указал я, устало прикрывая глаза. — Человеком он только казался, никакого разума у него не было.

— Я не о нем.

— А о ком тогда?

Удивиться у меня получилось вполне искренне, потому что про девочку я никому не рассказывал. Не знаю почему, просто при первом рассказе это получилось само собой, а дальше уже поздно было исправляться. Меня и так подозревают, не хватало еще путаться в показаниях!

— Я о черной гончей, — пояснила Таня.

— О ком… О той штуке, которая погрызла протез и столкнула меня в реку? Не назвал бы ее гончей!

— Это общее название, которое использует наше исследовательское сообщество. Черную гончую видели в том мире, и не раз. Есть основания полагать, что это обитающий там вид. И многие поступки этих существ представали откровенно разумными. Опять же, зачем мыслить категориями нашего мира? Это у нас разумен лишь человек. Там возможно все что угодно.

Привычные знания о мире требовали спорить с ней и все отрицать. Правая рука намекала, что у меня нет на это права.

Если задуматься, та псинка и правда вела себя более чем подозрительно. Она явно была быстрее меня и могла сцапать на улице, а вместо этого она позволила мне добраться до реки. Для такого ей нужно было намеренно замедляться! А при нападении ей было не так уж сложно повалить меня на набережную и попросту оторвать мне голову. Но она позволила мне остановить себя и действовала так аккуратно, что обошлось без единой царапины.

Значит, она хотела избавить меня от протеза и вернуть мне руку, она для этого все сделала. Но зачем? Ответа не было ни у кого.

Меня привезли обратно в особняк, и там обнаружилось целое медицинское крыло с великолепным оборудованием. Похоже, Громов подготовился ко всему. Да оно и понятно… Насколько я знаю, семьи у него никогда не было, он жил один и постепенно стал одержим тем миром. Он считал своего папашу безумным фанатиком, а сам оказался еще хуже. Его отец хотя бы нашел время наследника заделать! Хотя, может, где-нибудь в совсем другом месте болтался Палыч-младший, который с готовностью подхватит знамя отца, когда тот все-таки доиграется.

Опять же, круговорот Палычей в природе был наименьшей из моих проблем. Я хотел знать, что со мной сделали, и покорно позволил себя обследовать.

Это продолжалось не один час и даже не один день. Меня просветили рентгеном, сделали МРТ всего, что только можно, крови на анализ, по моим ощущениям, взяли не меньше литра. И что? И ничего.

Пока все без исключения указывало на чудо. Я помнил, что у трупа старухи, который пытались выдать за Рэдж, была искусственная кость в челюсти. Я ожидал, что и в моей правой руке обнаружится нечто подобное — необъяснимое и все же сделанное кем-то. Но нет, моя рука была рукой — и больше ничем. Подозрений не вызывали ни кости, ни мышцы, кровь и кожа оказались совершенно нормальными.

— Если бы я не знал, что с ним случилось, я бы никогда не поверил в это, — говорил Громову врач, руководивший обследованием. — У него на руке даже шрама нет! Нет никаких указаний, что раньше этой руки не было, она развита совершенно гармонично.

Когда стало ясно, что я — это я, а не очередная хищная дрянь, принявшая облик Николая Полярина, группа снова начала относиться ко мне нормально. Пожалуй, даже лучше, чем раньше, вроде как я прошел боевое крещение. Остальные изъявили желание снова работать со мной. Таня так и вовсе навещала меня каждый день.

— Внутренний мир никогда никого не лечил вот так, — рассказывала она. — Калечил — да, и не один раз. Не только на своей территории, на местах порталов тоже. Но исцеление… Ты — первый в истории!

— Первый, о ком известно, — уточнил я. — Знаем-то мы мало… Ты лучше другое скажи: никто не был ранен? Я, если честно, такой пришибленный был, что даже не рассмотрел.

— Серьезно — никто, так, по мелочи, — Таня показала мне повязку на собственной руке. — Всего лишь ссадины и царапины. Миссия считается очень успешной!

— Но не слишком ли успешной?

— Что ты имеешь в виду?

— Такое ощущение, что мир играл с нами, — признал я. — Он хотел вернуть мне руку, а все остальное стало отвлекающим маневром.

— Ну, не знаю… Многовато внимания тебе! С чего вдруг?

— Сам бы не отказался узнать…

Но рука как таковая ответов не таила. Скоро медики отчаялись со мной разобраться и вышвырнули меня из лазарета. И вот тут я обнаружил то, что мне очень сильно не понравилось.

Во-первых, охраны в доме стало значительно больше. Когда я приехал, ее вообще не было. А теперь по двору и дому разгуливали вооруженные люди, которые старательно делали вид, что не пялятся на меня. Однако это как раз и выдавало тот факт, что на меня им было поручено обращать особое внимание.

Во-вторых, ворота забора, огораживающего территорию, теперь постоянно были закрыты и даже, полагаю, заперты. А ведь до этого их запирали на ночь и открывали днем! Здесь никого не боялись, да и сейчас причин не было. Вывод напрашивался сам собой: они не хотели защититься от того, кто снаружи, они готовы были удерживать кое-кого внутри.

И понятно кого, как будто так много кандидатов! Мне дозволялось выйти из дома и пройтись по саду, и никто даже не шагал за мной след в след, но и без внимания я не оставался. Полагаю, если бы я попытался собрать сумку и валить, уровень дружелюбия заметно бы понизился.

Я не стал выяснять, что тут происходит окольными путями — через Сергея или Таню. Я сразу направился к заправляющему тут всем Пал Палычу.

Громов принял меня сразу же, он будто только этого и ждал. Что ж, ему хотя бы хватило совести не делать вид, что ничего особенного не происходит.

— Почему я вдруг стал пленником?

— Вы не пленник, Николай, — укоризненно посмотрел на меня Громов. — Вы просто особый гость.

— Да уж, гость с ограниченными маршрутами… Вы ведь понимаете, что не имеете права держать меня здесь?

— Я надеялся, что удерживать вас вообще не придется, потому что вы достаточно благоразумны и сами сможете правильно оценить ситуацию.

— Да нечего тут оценивать! — отмахнулся я. — Вы же сами меня чуть ли не по атомам исследовали! Я всего лишь человек, просто мне достался вот такой… Подарок.

— Даже этого подарка достаточно для дальнейшего изучения. Да и потом, мы обследовали вас только методами, которые привычны нашей медицине. А то, что произошло с вами, выходит далеко за ее пределы. Это одна из причин, по которым я настоятельно прошу вас остаться.

Просит он, конечно… Просьба подразумевает, что есть хоть какой-то выбор. А какой выбор у меня? Устраивать драку с охранниками я не буду, это безнадежно. Я даже позвонить никому не смогу! Потому что моему телефону давно настал каюк, а телефоны в доме предусмотрительно отключены, я уже проверял.

Да и потом, даже если бы я добрался до телефона, куда звонить, в полицию? Не думаю, что они мне помогут, Громов найдет способ все выставить так, как ему выгодно.

Хотелось открыто упрекнуть его в этом, однако так мое положение стало бы хуже. Поэтому я лишь спросил:

— А вторая причина какая?

— Успешность экспедиции. То, что раньше было лишь теорией, стало явью. Тот мир по какой-то причине заинтересован в вас, у него к вам особое отношение. Мы можем воспользоваться этим, изучить его… Подчинить даже!

Подчинить целый мир, серьезно? Не вовремя же у кого-то наполеоновские амбиции поперли! А ведь поначалу казался адекватным мужиком…

— И вас совсем не волнует, что у меня есть свои цели? — мрачно осведомился я.

— Это какие же?

— Разобраться с Арсением Батраком, например.

— Самоубийство чистой воды, — поморщился Громов. — От таких целей вас нужно спасать. Крысиный Король — отдельное от того мира существо, он вас не пожалеет!

— Один раз уже пожалел.

— Вы слишком ценны, чтобы уповать на его милосердие.

— Ну а с моей женой что же? — не выдержал я. Хладнокровие все-таки не мой конек.

— А что с ней? Она мертва.

— Вы прекрасно знаете, что я в это не верю.

— Поверить в смерть близких действительно тяжело, — отмахнулся Громов. — Это приходит с опытом. Николай, вы — ключевой элемент. Я просто не могу вас отпустить. Если вы примете это, наше сотрудничество станет гораздо приятней для обеих сторон.

— Ключевой элемент чего?

— Понимания, что тот мир может сделать с человеческим телом.

— Вот что! — Я поднял вверх правую руку. — Конечность отрастить. Вот и все, что вы от меня узнаете… Да это вы уже узнали! И то Внутренний мир делает это не последовательно и контролируемо, а когда его жареный петух в неизвестное место клюнет.

— Вы все-таки не понимаете истинный масштаб происходящего.

— Так помогите мне понять или отпустите.

Громов некоторое время рассматривал меня молча, с явным сомнением. Он ничего не говорил мне, но, думаю, вариант бросить меня в клетку тоже рассматривался. Однако в итоге Пал Палыч все же решил сменить гнев на милость. Он поднялся из-за стола и кивнул мне:

— Прошу, следуйте за мной.

Я ожидал, что следовать придется к двери, но — нет. Он подошел к книжным полкам и спокойно сдвинул в сторону одну из них.

Ох-ре-неть. Я думал, такое только в фильмах бывает. Все эти тайные ходы, скрытые двери… Кому это вообще понадобится? Впрочем, Громов вел жизнь, в которой хватало секретов даже от союзников. Не думаю, что он вообще считал кого-то по-настоящему «своим».

Тайная дверь пустила нас в коридор без окон, все равно не тянувший на средневековые катакомбы, потому что оформлен он был белой штукатуркой и освещен целым рядом лампочек. К коридору примыкали некоторые другие двери, тоже, подозреваю, выводившие то в стену, то в холодильник. Но Громова они сейчас не интересовали, он повел меня дальше, к лестнице на другом конце коридора.

Лестница извивалась, уводя нас вниз, на первый этаж и дальше — в подвал. Мои знания об этом доме подсказывали, что это был единственный способ попасть в то помещение, потому что так-то я в подвале уже бывал и ничего особенного там не видел.

А этот зал определенно был особенным, мне одного взгляда хватило, чтобы понять. Громов щелкнул выключателем, и загорелись с легким шелестом люминесцентные лампы, наполнившие призрачным светом помещение с круглыми сводами, как в храме каком-нибудь. Это было сделано не случайно. В зале не обнаружилось никакой мебели, ни единого предмета, его назначением было только хранение скелета.

Но какой это был скелет! Намекающий на человеческий, однако точно не принадлежащий человеку. Он был увеличен, растянут во все стороны, будто бы делали его когда-то из полимерной глины. Кости искажались, но плавно, без надломов и линий соединения. Скелет широкой жабой занимал всю стену и тянулся под потолком. И даже для того, чтобы разместить его вот так, потребовалось повозиться, закрепляя металлическими кольцами его непомерно длинные руки и короткие ноги, явно неспособные нести такую тушу. Представлять, как этот уродец выглядел при жизни, мне не хотелось.

Хотя какая там жизнь? Очевидно же, что передо мной скульптура! Это существо было слишком несуразным, чтобы жить, чудовищным не только эстетически, но и с точки зрения любой развитой жизни. Я не представлял, из чего сделали это чучело, зачем, а главное, для чего Громов показал мне его.

— Ну и что это такое? — равнодушно спросил я, разглядывая бугристую, будто пузырившуюся изнутри голову уродца.

— Это мой отец, — так же спокойно сообщил Громов.

Я уставился на него с нескрываемым удивлением, да и с упреком тоже. Понятно, что это шутка, но какая-то уж очень дебильная! Смешного в ней ничего нет, а оскорблять собственного мертвого отца — так себе идея.

— При чем здесь ваш отец? — только и сумел спросить я.

— При том, что это действительно он. Присмотритесь — и вы увидите, что это не имитация. Это настоящая человеческая кость. Так что кость в вашей правой руке не единственная, которую создал тот мир.

Я действительно подошел поближе, присматриваясь к уродцу. Быть может, это несколько наивно с моей стороны, потому что «на глаз» я бы не отличил настоящую кость от подделки. Но это была чертовски качественная подделка! Настолько, что я даже не решился притронуться к ней. От этой штуки веяло смертью, и воображение против моей воли рисовало несчастного искаженного человека, которым это существо могло быть.

— Я упоминал, что мой отец умер далеко не при нормальных обстоятельствах, — сказал Громов.

— Да, это, кажется, было при попытке открыть портал…

— Именно так. При попытке, инициированной Арсением Батраком до его собственного перехода. Тогда он вышел сухим из воды. А вот мой отец, наивно поверивший ему, — нет. Он не попал в тот мир, но оказался в зоне действия портала.

— И он превратился… вот в это?

— Да. Прямо на моих глазах.

Голос Громова при этом оставался безжизненным, взгляд — ледяным, и я не брался даже предположить, что он чувствует сейчас, глядя на изуродованные кости. А уж что чувствовал тогда — тем более.

— Это произошло не мгновенно, — продолжил он. — Это длилось ровно до тех пор, пока не закрылся портал. Позже анализ ситуации показал, что речь шла о десяти минутах. Но мне это показалось вечностью… Я слышал его крики, слышал, как он звал меня, но не рисковал к нему подойти. Потому что даже страх потерять его был слабее, чем страх перед превращением в такого же выродка! А потом портал закрылся, и на месте моего отца остался лишь огромный, бесформенный, едва узнаваемый кусок плоти. Но знаете, что было хуже всего?

Я-то не знал, но мог предположить:

— То, что он был еще жив?

— Именно так. Тот мир играл с ним, как ребенок играет с пластилином, изменил в его теле все, но не убил. И даже разум не стер! Мой отец был нежизнеспособен, однако перед смертью он успел понять, во что превратился. Он просил меня о смерти, и я дал ее ему. Но забыть все это я уже не мог.

— Но зачем вы вот так храните его останки? — спросил я. Теперь уже я намеренно не смотрел на скелет, не мог просто. А ведь для меня это был посторонний человек! Для Громова это существо стало напоминанием о судьбе отца. Похоже, котелок у Пал Палыча прохудился даже раньше, чем я ожидал.

— Как символ. В день его гибели и я, и Арсений получили подтверждение, что Мир Внутри влияет на живых существ из нашего мира. Для Арсения это было доказательством того, что его проблемы со здоровьем могут быть решены. Для меня же это стало ресурсом, который я обязан использовать.

— Так уж и обязаны?

— Тот мир задолжал мне, — отрезал Громов. — Он отнял у меня отца и унизил меня. Теперь я имею право на компенсацию. Ну и с научной точки зрения такие манипуляции человеческим телом — это результат, которого больше ни одним путем не добиться. Нужно работать в этом направлении и дальше! Это важнее, чем любые цели, которые вы там себе придумали. Николай, по вам еще ничего не ясно. Но вы слишком уникальны, чтобы просто игнорировать вас или воспринимать как обычного человека. Теперь-то вы это понимаете?

И вот тут, стоя между Громовым и изуродованными останками его отца, я четко понял две вещи.

Первое — с логикой у него беда. Он с ней играется, как тот мир поигрался с его отцом, и может якобы логически доказать все, что ему выгодно.

Второе — просто так уйти из этого дома у меня не получится. Мне отныне дозволено лишь выбрать, насколько комфортным будет мой плен.

Чтобы свалить отсюда, мне требовался относительно коварный план, потому что без коварного плана тут никак. Но это дело я решил отложить — буквально на пару дней. Не потому что хотел дать себе отдых, хотя и это, признаться, было неплохо. Я просто учился жить с двумя руками, а заодно и наблюдал, что тут как устроено.

Жизнь с двумя руками оказалась штукой приятной. Это все равно что долгие годы провести в смирительной рубашке, а потом вдруг получить свободу движения… Я, конечно, утрирую, но не слишком. Раньше мне казалось, что я полностью адаптировался, я ничем не ограничен. Да мне просто не с чем было сравнить!

Мое обучение упрощало еще и то, что меня не трогали. Вряд ли это по доброте душевной или из уважения к правам человека, скорее, они просто не знали, что со мной делать. Они сосредоточились на образцах, которые притащили с собой из Внутреннего мира. Под это дело было отведено целое крыло, и я туда не совался, так что не знал, как у них дела продвигаются. Отчасти моя отстраненность была вызвана тем, что у меня и своих забот хватало, отчасти — инстинктивным страхом перед этими образцами. Во Внутреннем мире мои спутники вели себя как малые дети в магазине игрушек: хватали все, что под руку попадется. Ни они, ни я не знали, на что способны кусочки той реальности, оказавшиеся в этой.

Ну и конечно, все это время я ждал вестей. Звонок, письмо, да хоть надпись на стене — что угодно! Ведь связывалась же Рэдж со мной раньше, и я не сомневался, что восстановление моей руки тоже как-то сводится к ней.

Однако телефоны молчали, вестей не было, и становилось все очевиднее, что ничего нового не случится, пока я не свалю.

На побег я решился почти спонтанно — просто почувствовал, что готов, и не стал медлить. Я не хотел долго ждать и все перепроверять по двадцать раз, боялся выдать себя нервозностью. Я лишь дождался того момента, когда ночь переходит в утро — в это время в доме обычно становилось особенно тихо, и даже охрана, теперь многочисленная, лениво подремывала на своих местах.

Я бежал налегке. Большую часть своих вещей я оставил здесь, любая сумка здорово замедлила бы меня. Это не было такой уж большой проблемой: я мало в чем нуждался, у меня были деньги, чтобы купить необходимое. Да и вообще, с самого возвращения из того мира меня не покидало ощущение, что с двумя руками можно добыть что угодно.

Я выглянул из своей комнаты, прислушался. В доме было предсказуемо тихо, лишь где-то далеко приглушенно работал телевизор. Это не удача, так и должно быть, здесь так каждая ночь проходит. Я поспешил к лестнице, не основной, просматривавшейся отовсюду, а к пожарной, узкой и темной, редко используемой. Я знал, что она выведет меня к двери в сад. Дверь эту, конечно, запирали и днем, и ночью. Но ключ был мне не нужен, изнутри она открывалась легко.

Сад встречал меня темнотой, разреженной разве что светом низких круглых фонариков, разбросанных вдоль дорожек. Но фонарики эти были в большей степени декоративные, не чета ярким прожекторам, освещающим парковку и основную дорогу, ведущую к воротам.

В другой сезон, когда деревья и кусты покрыты пышной листвой, задача моя стала бы совсем простой, спрятаться здесь — раз плюнуть. Голые ветки служили не таким хорошим укрытием, но тоже не худшим. Я двигался только по земле, на дорожки не выходил. Это спасало меня от света, а влажная почва, покрытая пожухшей травой, добросовестно глотала звук моих шагов. Мне нужно было пройти не так уж много, добраться до забора, его я с легкостью перескочу — с двумя руками-то! И тогда, тогда…

Я так и не узнал, что будет тогда. Возле забора меня уже ждали человек десять охранников, растянувшихся живой цепью по периметру участка. Они ничего не выискивали, они совершенно точно знали, что я сейчас появлюсь.

Зараза, мать их за ногу!.. Я не сомневался, что ничем не выдал себя, не допустил ни одной ошибки. А значит, за мной просто следили днем и ночью, когда я думал, что они заняты. Они знали, что я сбегу, под вопросом оставался лишь срок.

Понятно, что это невозможно было угадать, и все равно я чувствовал себя идиотом, попавшимся чуть ли не на детскую уловку. Чтобы сохранить хоть какую-то видимость гордости, я не устроил драку. Куда мне одному тягаться с десятком хорошо вооруженных дуболомов? Я выпрямился, расправил плечи и вышел на открытое пространство перед забором.

Среди охранников не было ни одного знакомого, но это мало на что влияло, не думаю, что и знакомые пошли бы мне навстречу.

— И что теперь? — спросил я.

— От тебя зависит. Пойдешь обратно сам — ничего. Попытаешься строить из себя беглого каторжника — ноги сломаем. Чуть-чуть.

— Ноги в это вмешивать не надо, — поморщился я. — Сам пойду.

Громов, видно, не любил нарушать свой здоровый сон, потому что его посреди ночи будить не стали. Видимо, мой побег не считался достаточно важным событием. Меня просто заперли в комнате до утра, и уж тут было не дернуться. Оставалось только ждать… непонятно чего.

Утром за мной явился Сергей в компании очередных безликих охранников. Нет, не сомневаюсь, что в быту они были замечательными личностями, но с тех пор, как они начали работать здесь, для меня они превратились в одинаковых болванчиков, которых нет смысла отличать друг от друга.

— Что, доигрался? — мрачно осведомился Сергей.