Читаем Реальность мифов онлайн бесплатно

Существует несколько причин, по которым эту книгу следует прочитать.

Во-первых, она написана захватывающе интересно — достаточно редко встречающееся качество.

Во-вторых, своими персонажами Фромер выбирает как людей, составляющих предмет национальной гордости, так и тех, кто широкой публике известны менее. Всех их роднят качественность, значительность и трагизм, невзирая на происхождение и место обитания. Сквозь их черты, столь живо и достоверно прописанные автором, светится античная бронза. Это уплотненная проза с высоким эмоциональным зарядом, пронизанная острой интенсивностью человеческих чувств.

Фромер обладает исключительной способностью заставить читателя забыть, что он читатель, и сделать его соучастником описываемого: двумерное пространство книжного листа превращается в трехмерную реальность жизни.

И наконец, причина третья.

О чем бы ни писал Фромер, он пишет об Израиле — средоточии духовности для любого думающего, чувствующего и порядочного человека вне зависимости от его национальной принадлежности. Ибо Израиль — это пробный камень, на котором испытывались и продолжают испытываться и человечество, и личность. Страна, где реальность трагична и необычайна, как миф, а миф обыден и реален, как горсть маслин и кусок хлеба.

Наверняка существуют и другие причины для того, чтобы прочитать эту книгу, и среди них — талант и мастерство автора, впервые опубликованные детали и подробности важных событий и прочее.

Мне же кажется, что и перечисленных более чем достаточно.

Ликвидация британской колониальной системы имела одну существенную особенность: этот процесс напоминал свертывание ставших нерентабельными коммерческих предприятий. Уникальность английской империи в том и заключалась, что она возникла в результате деятельности аристократического меньшинства, гораздо больше заботившегося о собственном обогащении, чем о величии империи. Аристократы Англии первыми в Европе поняли и оценили коммерческую сторону войны. Постепенно воины превратились в коммерсантов, а затем и в промышленников, причем отнюдь не сочли зазорной для себя эту метаморфозу. Иное дело, что величием своим Британская империя всецело обязана их деятельности.

Объяснить сей феномен не сложно. Англия — это всего лишь скалистый остров. Чтобы жить на широкую ногу, английские феодалы регулярно совершали набеги туда, где всего в достатке. Как только добытое в бою богатство иссякало, благородный рыцарь пристегивал шпоры и вновь отправлялся в заморские края. Ну а там со временем создавались компании либо концерны для обустройства завоеванного пространства. К XIX веку английское избранное меньшинство, избалованное богатством и могуществом, превратилось в аристократию мира.

Имперская идеология не основывается на негативных постулатах. Свою империю англичане представляли как царство справедливости на земле, а себя — в роли благодетелей народов, еще не доросших до современной цивилизации.

Жестокая послевоенная действительность камня на камне не оставила от этих иллюзий. Для англичан перспектива потери всего Ближнего Востока была нестерпимой. Они не желали оставаться без Суэцкого канала и арабской нефти. Правители распадающейся империи опасались восстания арабов в Палестине, утраты симпатий арабского мира и проникновения в регион враждебных Англии сил.

Этого объяснения все же недостаточно, чтобы понять, почему, вопреки собственным интересам, Великобритания с таким упорством придерживалась непопулярной и безнадежной политики в вопросе о Палестине и еврейских беженцах из Европы. Если бы англичане отменили Белую книгу и распахнули ворота Эрец-Исраэль перед уцелевшими жертвами Катастрофы, то совсем в иной плоскости развивались бы события.

Прагматизм требовал от английского руководства больше принимать в расчет интересы евреев и меньше — арабов. Хотя бы потому, что симпатии мировой общественности, и в первую очередь Соединенных Штатов, были тогда на стороне евреев.

Британское же правительство поступало наоборот, потому что руководствовалось в своей политике не реальными интересами страны, а эмоциональными настроениями, доминировавшими в английском обществе. Они же тогда были явно антиеврейскими.

В силу наследственной привычки к власти и к богатству у англичан выработалась почти мистическая вера в собственную непогрешимость. Оппозиция к их имперской политике считалась как бы вызовом божественному порядку, а потому была смертным грехом, который следовало искоренить. Евреи вели в Палестине террористическую деятельность. Они убили лорда Мойна. Значит, их нужно было наказать.

Как? Очень просто. Не давать им того, что они хотели получить.

Уходя из Эрец-Исраэль, т. е. сворачивая ставшую нерентабельной «палестинскую фирму», англичане были уверены, что арабы раздавят евреев, а большая часть палестинской территории вольется в состав трансиорданского государства, где царствовал Абдалла эль-Хусейн, считавшийся английской марионеткой.

Трансиордания, получившая независимость в 1946 году, должна была стать оплотом британских интересов в регионе, т. е. новым «предприятием», на сей раз приносящим дивиденды.

Арабский легион Абдаллы состоял из десяти тысяч прекрасно обученных бедуинских воинов, которыми командовали английские офицеры. Это была грозная сила. Из всех арабских армий, напавших на еврейское государство, лишь легион короля Абдаллы оказался на уровне поставленных войной задач. Командующим легионом был сэр Джон Глабб, считавшийся вторым Лоуренсом.

Абдалла не был наследственным монархом. Королем он провозгласил себя сам в июле 1946 года. Гораздо важнее, что бедуинские племена хранили слепую преданность своему племенному вождю. Хитрый, расчетливый, по-восточному коварный, но и великодушный король, ценитель женской красоты и древней арабской поэзии, не был марионеткой и, когда этого требовали его интересы, без колебаний выходил за рамки предназначенной ему англичанами роли.

Абдалла прекрасно знал евреев и относился к ним без всякой враждебности, со спокойным фатализмом. Как-то даже обронил фразу: «Ведь и евреев для чего-то создал Аллах».

Он очень ценил доктора Хаима Вейцмана, которого не раз принимал в своих владениях, еще будучи эмиром. Из всех арабских лидеров того времени Абдалла был самым умеренным. Он не витал в облаках, не предавался несбыточным мечтаниям. Абдалла знал, чего хочет.

У этого бедуинского вождя были воистину королевские амбиции. Он стремился заполнить остающийся после ухода англичан вакуум и забрать себе арабскую часть Палестины. Злейшим врагом трансиорданского короля был палестинский муфтий Хадж Амин эль-Хусейни, не скрывавший своего стремления вырезать всех евреев, а этого неотесанного кочевника Абдаллу оттеснить назад в пустыню, где ему самое место.

1 октября 1947 года один из приближенных Абдаллы дословно записал слова своего короля: «Муфтий и его прихвостень Хаватли хотят создания в Палестине независимого арабского государства во главе с муфтием. Если такое случится, я окажусь окруженным врагами со всех сторон. Поэтому я вынужден действовать, чтобы разрушить их планы. Любое место, освобожденное англичанами, будет занято моими войсками. Я сам не нападу на евреев; буду наступать только в том случае, если они атакуют мои войска. Я не допущу резни в Палестине. Лишь после того, как в стране воцарятся порядок и спокойствие, можно будет достигнуть соглашения с евреями».

А в ноябре 1947 года Абдалла тайно принял Голду Меирсон (Меир) и обсудил с ней перспективы на раздел Палестины.

Из-за конспирации Голда явилась на встречу с королем в арабском платье и в парандже. Абдалла, несколько шокированный тем, что Еврейское агентство прислало на переговоры с ним женщину, сказал ей с иронической усмешкой: «Вам к лицу арабское убранство, госпожа Меирсон».

Впрочем, оба остались довольны встречей. Король заверил Голду, что подпишет соглашение с еврейским государством после того, как приберет к рукам арабскую часть Палестины. Голда дала понять, что евреев это вполне устраивает.

Возможно, так бы оно и было, если бы не проблема Иерусалима.

В феврале 1948 года министр иностранных дел Великобритании Эрнст Бевин принял в Лондоне премьер-министра Трансиордании Туфика эль-Худу и командующего королевским легионом сэра Джона Глабба. Бевин встретил гостей с подчеркнутой сердечностью. Несмотря на полученную независимость, Трансиордания оставалась, по сути, британским протекторатом. Резидент Великобритании в Аммане получил статус посла, что, как он сам признавал, не внесло в его деятельность никаких существенных изменений.

Туфик эль-Худа обрисовал ситуацию: «Войска моего короля и повелителя Абдаллы вступят в Палестину и займут территории, выделенные арабам по плану раздела. Если мой король этого не сделает, то его опередят евреи или муфтий», — закончил премьер-министр Трансиордании, как бы оправдываясь.

Тонкая улыбка появилась на губах Бевина. Британский министр сказал, чеканя каждое слово: «Действуйте, только смотрите не вторгайтесь на территорию, отведенную евреям».

Бевин проявил себя искусным дипломатом. На первый взгляд его совет был и гуманным, и умиротворяющим. На самом же деле он ловко содействовал разжиганию конфликта. Советуя Абдалле не вторгаться на выделенные евреям земли, Бевин как бы молчаливо соглашался на захват Трансиорданией Иерусалима. Ведь, согласно плану ООН, Иерусалим должен был получить международный статус. Он не предназначался ни евреям, ни арабам. В лондонском МИДе не сомневались, что Абдаллу увлечет идея стать патроном и защитником святого города. Так и оказалось.

С 10 по 22 апреля 1948 года в Каире состоялась сессия Арабской лиги. Дождавшись подходящего момента, король Абдалла объявил, что его легион вступит на территорию Палестины сразу по завершении срока британского мандата. Это заявление вызвало замешательство и изумление других делегаций. И хотя арабы не очень-то рвались в бой — премьер-министр Египта Нокраши-паша, например, знал, что египетская армия к войне не готова, — они не желали отдавать Абдалле такой жирный кусок. Рвение Абдаллы члены Лиги одобрили, но твердо решили составить ему компанию в военной экспедиции против евреев.

30 апреля, за две недели до истечения мандата, Арабская лига вновь собралась — на сей раз в Аммане. Тогда и было принято принципиальное решение о вторжении арабских армий в Эрец-Исраэль. События развивались стремительно. Начальники арабских генеральных штабов выработали в Дамаске план совместных военных действий. Войска Сирии и Ливана должны были вторгнуться в Эрец-Исраэль с севера и захватить Тверию, Цфат и Назарет. Иракским силам и Арабскому легиону предстояло наступать южнее Кинерета, в сторону Хайфы, захват которой считался необходимым условием успешного завершения всей военной кампании. Ну а египетской армии выпала задача сковать главные еврейские силы к югу от Тель-Авива.

На бумаге все это выглядело прекрасно.

Но Абдалла был в угнетенном состоянии. Его не радовало даже то, что он был назначен главнокомандующим всех арабских армий. Абдалла не хотел двигаться на Хайфу, тем более что она относилась к тем районам, куда Бевин советовал ему не лезть. Абдалла и не полез. Он держал свои войска на Западном берегу Иордана и в арабской части Иерусалима, отлично понимая, что в предстоящей войне каждая арабская страна будет преследовать лишь собственные интересы. Так и произошло. Никакой единой арабской стратегии не было. Должность главнокомандующего, как Абдалла и полагал, оказалась фикцией. Арабские армии сражались, не обращая друг на друга никакого внимания, что существенно облегчало задачи еврейскому командованию.

15 мая в четыре часа утра стал медленно алеть горизонт на восточном побережье Средиземного моря. Государство Израиль, созданное 12 часов назад, впервые встречало рассвет. Тель-Авив еще ворочался в тяжелом забытьи, мало напоминавшем сон. Наступила первая суббота нового государства, которому еще предстояло отстоять свое право на жизнь.

Синагоги уже заполнились людьми — им было о чем взывать к Всевышнему в этот день. Из окон многих домов уже доносились звуки радио. Люди ждали новостей с тревогой и надеждой.

В здании из розового камня на берегу моря всю ночь горел свет. Здесь находился штаб еврейского командования. Здесь глава временного израильского правительства Давид Бен-Гурион обсуждал ситуацию с командирами Хаганы. Тут же находились заместитель Бен-Гуриона Исраэль Галили и начальник оперативного отдела Хаганы Игаэль Ядин. Они знали: война на пороге. С минуты на минуту ждали сообщений о нападении регулярных армий арабских государств. В перспективе только одно: объявленная война.

Необъявленная война, начавшаяся сразу после принятия Генеральной Ассамблеей ООН исторической резолюции о разделе Палестины 29 ноября 1947 года, велась в основном с палестинскими арабами и завершилась внушительной еврейской победой. Военные формирования Хаганы заняли Хайфу, Яффо, Цфат, Тверию, блокировали Акко и захватили около ста арабских деревень.

Евреи сохранили контроль над всеми главными коммуникационными линиями страны, однако латрунская дорога — артерия жизни еврейского Иерусалима — находилась в руках врага. «Арабская армия освобождения» Каукаджи была разбита на севере и в иерусалимском коридоре. Но позади остался лишь первый раунд Войны за независимость. Уже начинался второй — гораздо более тяжелый и опасный.

Следует отметить как большую удачу, что на трагическом переломе своей судьбы, после ужасающей Катастрофы, еврейский народ обрел вождя.

Давид Бен-Гурион, целеустремленный, динамичный, видевший на порядок дальше других, не случайно стал тараном, пробившим дорогу национальному делу. Был он личностью крупномасштабной, глобальной. Противники обвиняли его в нетерпимости к чужому мнению, в том, что он все норовил решать сам и часто обрушивался на своих оппонентов с излишней резкостью. Он бывал упрям, прямолинеен. Совершал ошибки, которые дорого обходились молодому государству. Бен-Гурион мог бы повторить вслед за Лютером: «На том стою и не могу иначе», — потому что у него была натура бойца. Он был пристрастен, субъективен, но и эти его черты оказались необходимыми для торжества национальной идеи.

Натуры объективные обычно менее энергичны и решительны. Они испытывают чувство неуверенности в себе, сомневаются в своей правоте и всегда готовы прислушаться к аргументам противника. Но предоставить противнику слово в экстремальной ситуации означает отнять время у себя и отдать ему. А ведь каждая минута может оказаться решающей. Лучше сражается тот, кто безоглядно уверен в своей правоте.