Читаем Развод. Вернуть графиню онлайн бесплатно

Лондон, сентябрь 1815 года

В бальном зале становилось невыносимо жарко, но Мюриэль уже не понимала, от чего. Дело в танцах? В близости тел? Или в любопытных и сладострастных взглядах, которые мужчины бросали на нее и ее сестер?

Она готова была поспорить, что всё дело во взглядах.

И это вовсе не тщеславие, им Мюриэль никогда не страдала. Просто она точно знала, что они смотрят. Ведь они не могли не смотреть, не так ли?

За этим отец и привел их сюда сегодня, чтобы на них все смотрели. Граф Дорсет не молодел, но прежде, чем отдать душу Господу, он задался целью выдать замуж всех пятерых своих хорошеньких дочерей.

Вот причина, по которой они покинули уютное поместье в Эссексе, нарядные и блестящие, как рождественские елки. Они прибыли на прием к лорду и леди Харингтон с одной-единственной целью — выбрать себе кого-нибудь поприятнее.

О да, граф Дорсет не был из тех, кто стал бы принуждать дочерей к замужеству силой. И всё же он будет разочарован, если кто-нибудь из них останется старой девой. А Мюриэль не привыкла разочаровывать отца.

К тому же, ей и правда хотелось замуж. Ведь тогда она сможет чаще бывать на приемах вроде этого! О, ей это очень нравилось — все эти танцы, смех, шелест юбок и звон бокалов… Гораздо лучше, чем тихая жизнь в их загородном поместье.

Единственное, что ей не нравилось — это жара, царившая в зале. Духота. А еще она терпеть не могла, когда любезные джентльмены не ценили ее усилий. Для кого она наряжалась?

Ее новое платье отливало золотом в пляшущем свете огней, а атлас и шифон ниспадали вниз по изгибам лифа и бедер. Волосы насыщенного медового цвета, усыпанные янтарными лентами, были собраны высоко на макушке в самую модную из причесок.

Мюриэль точно знала, что была хороша. И что она сияла в отблесках люстр, как какая-нибудь фея — всё благодаря порошку из талька, свинцовой пыли и каолиновой глины, от которого наутро будет ужасно болеть голова. Но эффект был слишком прекрасным, чтобы от него отказываться.

Так почему же он не смотрит? Может, потому что он — самодовольный и напыщенный болван?

На самом деле ее игнорировали двое. Но до первого, — виконта Рочфорда, — Мюриэль не было никакого дела. По двум причинам. Во-первых, он был бывшим женихом ее сестры, и все его взгляды предназначались исключительно ей. А во-вторых, эти взгляды были нечеткими и размытыми, ведь виконт вливал в себя столько игристого, будто задался целью опустошить хозяйские запасы.

А вот его приятель вел себя куда сдержаннее. Пил куда меньше. Малкольм Одли, сын графа Кендала, стоял у стены рядом с виконтом, и его серые глаза блуждали по залу. Но вечер был в самом разгаре, а эти глаза ни разу так и не задержались на Мюриэль.

Она еле слышно фыркнула и отвернулась. Ну и пусть он не смотрит! Он ей всё равно никогда не нравился. Кому этот Малкольм вообще может понравиться?

Они с ним были представлены год назад, и уже тогда его высокомерие и полное отсутствие чувства юмора поставили его на последние место в списке ее потенциальных женихов.

А ведь Мюриэль была очень мила — она искренне ему улыбалась и похвалила цвет его жилета. Но он — тщеславный и холодный, прямо как сегодня, — отмахнулся от нее, будто она была не дочерью графа, а надоедливой мухой.

Нет. Она твердо решила, что не будет придавать значения оценке Малкольма Одли. С какой, собственно, стати? Его пренебрежение было очевидным, а Мюриэль и так уже посвятила ему слишком много мыслей.

Она призвала на помощь свою самую очаровательную улыбку и пошла завоевывать взгляды более достойных мужчин. Но после двух вальсов, одного менуэта и череды бессмысленных разговоров это стало невыносимо — слишком уж было жарко.

Ей нужна была передышка.

Улучив момент, когда это будет уместно, Мюриэль извинилась и вырвалась на террасу. Каменная платформа высотой в два этажа была закреплена башенками с обеих сторон и лестницей посередине, ведущей вниз, в спящий осенний сад.

Фонари создавали иллюзию света и в то же время обеспечивали приватность всем, кто хотел бы поговорить тихо, вдали от хаоса бального зала.

Впрочем, сейчас желающих не было. Мюриэль осталась одна, совершенно одна. Вытащив веер из ридикюля, обвязанного вокруг талии, она прижалась к стене и закрыла глаза, обмахивая пылающие щеки.

— Вы выбрали отличное место, — раздался из темноты мужской голос. — Как думаете, долго мы сможем прятаться, прежде чем наше отсутствие заметят?

Мюриэль вздрогнула и уронила веер. Мужчина тут же выскочил из полумрака и поднял веер раньше, чем она успела опомниться. Высокий, широкоплечий, черноволосый… Со скрытой силой и тигриным изяществом в каждом движении, он улыбнулся ей одними уголками губ.

Он протянул ей веер, но Мюриэль не спешила его принимать. Она просто стояла и смотрела на мужчину во все глаза.

Малкольм.

Малкольм Одли вышел за ней из зала? Или это всего лишь случайность, что он оказался рядом? Но что тогда значили его слова?

Она всё-таки забрала веер, но осторожно, как если бы принимала дар из рук самого дьявола. Когда их пальцы соприкоснулись, ей показалось, что в нее ударили сотни крошечных молний. А внутри стало тепло, будто она проглотила кусок горячего угля.

— Я… — начала Мюриэль, внезапно не зная, как продолжить.

Ей не нравилась эта растерянность. Что за чушь? Она — леди Мюриэль Буршье, дочь графа Дорсета, и она не должна краснеть и заикаться перед кем бы то ни было, пусть даже и перед Малкольмом Одли.

Она постаралась придать себе строгий вид. Что он там сказал? Как долго они смогут прятаться? Да что он о себе возомнил!

— Полагаю, что двух людей на террасе обнаружить легче, чем одного, а это значит, что может разразиться скандал, если нас застанут вместе. Не так ли, милорд…

— Малкольм. Зовите меня Малкольм, леди Мюриэль. А еще лучше просто Мэл.

Он снова сверкнул улыбкой, слегка мальчишеской и небрежной, а у нее чуть не подкосились колени.

Но что он делает? Просто играет с ней?

Мюриэль приподняла бровь.

— Вы помните мое имя, лорд Одли? — она навязала ему формальности, которых он хотел избежать. — Это странно, учитывая, что наша последняя встреча была такой… мимолетной.

И всё же эта встреча осталась в ее памяти, хоть она и не вполне понимала, почему…

— Мимолетной? — переспросил он, и его голос звучал чарующе низко, с хрипотцой, которая грозила ее погубить.

Он склонил голову набок, не отрывая взгляда от Мюриэль. Одна непослушная прядь упала ему на лоб, и в ней проснулась странная потребность пригладить сбившийся локон. Как странно…

— Чрезвычайно мимолетной, милорд…

— Малкольм, я настаиваю.

— Чрезвычайно мимолетной, милорд Одли, — повторила Мюриэль. Ее пульс участился. — Тогда я находилась вне вашего внимания, и не вижу причин, по которым это могло бы измениться сейчас.

Она закрыла веер и вернула его в ридикюль.

— Не хочу показаться, грубой, милорд, но…

— Думаю, что хотите.

Мюриэль подняла на него удивленный глаза.

— Прошу прощения?

— Думаю, вы хотите показаться грубой, миледи.

Он резко сократил расстояние между ними, стирая границы приличий. Вытянул руку и уперся ладонью в стену, прямо рядом с ее головой, замыкая весь мир на себе. Его голос понизился до хриплого шепота, а слова скользили, как бархат по обнаженной коже.

— Я думаю, вы вышли сюда, чтобы хотя бы на секунду позволить себе не улыбаться, леди Мюриэль. Не делать вид, что вам интересно происходящее там безумие. Вы хотели просто побыть в одиночестве, подышать, не так ли? И мне почти стыдно, что я разрушил этот момент, но, видите ли, наши желания совпадают.

Мюриэль смотрела на него, почти не моргая. Что он мог о ее желаниях? Она и сама не вполне их осознавала.

На долгую секунду у нее не осталось никаких мыслей, только чувства. Ощущение дрожи по телу. Серые глаза впивались в нее, будто пытаясь заглянуть ей в душу. Как он мог раскрыть тайны, которые она скрывала даже от самой себя?

Несмотря на слои роскошной одежды она казалась себе обнаженной рядом ним.

— Лорд Одли…

— Малкольм.

Она нервно сглотнула.

— Малкольм, я… Мне следует вернуться, пока мои сестры не начали волноваться.

Он приподнял бровь.

— Вот как?

Его губы были в опасной близости от ее, а дыхание пахло мятой и легким намеком на бренди.

— Тогда, возможно, нам стоит дать вашим сестрам повод для беспокойства.

Это не был первый поцелуй Мюриэль, но он определенно оказался лучшим.

Когда их губы встретились, она вспыхнула от тысячи эмоции, которые не могла различить. Возмущение? Возможно. Ведь это наглость с его стороны, поистине варварская смелость!

Высокомерие? Вероятно. Да кто он такой, чтобы решать за нее! Он же даже не спрашивал…

Желание? Похоть? Страсть.

Ей следовало его оттолкнуть, но она разомкнула губы и позволила Малкольму углубить поцелуй. А он обнял ее за талию и притянул к себе, будто желая стать ее частью.

Стало жарко, еще жарче, но Мюриэль больше не хотелось прохлады — она была счастлива принять этот жар. Малкольм прижал ее к стене и оторвался от губ, но лишь для того, чтобы потянуться к шее.

Мюриэль позволила и это, склонив голову на бок. Ее идеальная прическа, на которую бедной горничной потребовалось три часа, терлась о грубый камень. Несколько шпилек вылетели на пол, но ей было решительно наплевать.

Каждая ее мысль, каждый вздох, всё оказалось поглощено движениями его губ. Пытался ли он совратить ее? О да, он определенно пытался. Но, как он верно отметил ранее, их желания совпадали.

Когда Малкольм вернулся к ее губам, ее сердце колотилось так бешено, что крики из зала не сразу проникли в ее сознание. Но когда они всё-таки достигли ее ушей, страх пронзил ее изнутри.

— Что там случилось?

Люди кричали и возмущались так, будто кто-то решил справить нужду прямо в чашу для пунша, не меньше.

Малкольм тут же прервался, прислушиваясь. Его щеки раскраснелись, глаза блести, а дыхание стало тяжелым, как морской туман.

— Кажется, безумие готово выплеснуться наружу, — пробормотал он, нахмурившись.

И он оказался прав. Двери скрипнули, словно готовясь выпустить на террасу демонов из другого мира.

Малкольм оставил ей еще один быстрый поцелуй и растворился в тенях, откуда недавно пришел. Мюриэль поспешно поправила лиф, разгладила юбки и приложила усилия, чтобы поправить ущерб, нанесенный прическе. Всё произошло в считанные секунды, прежде чем она вернула себе улыбку, прочно застывшую на покрасневшей лице, и приготовилась войти в зал.

Сначала ей хотелось выяснить, что за крики прервали их с Малкольмом. А потом подойти к отцу и сообщить ему радостную весть — кажется, самая младшая из его дочерей выбрала себе мужа.

Декабрь 1817 года, два года спустя.

Поместье графа Кендала

Мюриэль спускалась вниз, ёжась от холодного декабрьского воздуха, и отчаянно желала одеться во что-то потеплее, чем зеленое муслиновое платье и легкий спенсер под цвет. Она бросила умоляющий взгляд на горничную, ожидавшую ее у подножия лестницы.

Девушка тут же поняла, чего хочет ее госпожа, и поспешила в соседнюю комнату, чтобы вернуться оттуда с меховой накидкой.

— Спасибо, — пробормотала Мюриэль, накинув тяжелую одежду на дрожащие плечи. — В доме так холодно… Еще не развели огонь?

— Пока нет, миледи, но лакеи уже рубят еще одно дерево.

Сама горничная, которую звали Кэти, была одета по погоде и не выглядела такой же продрогшей, как ее госпожа. Однако это не мешало ей сочувственно качать головой, пока Мюриэль дышала на свои окоченевшие пальцы.

— Зима выдалась холодной, миледи… — выдавила Кэти так жалобно, будто это была ее вина.

— Да, — кивнула Мюриэль, и ей потребовались усилия, чтобы слабо улыбнуться. — Да, в этом году особенно холодно.

Особенно холодно и особенно в этом доме.

Кэти махнула рукой в сторону.

— Утренняя газета и чай с лимоном ждут вас в синей гостиной, миледи. Могу ли что-нибудь еще для вас сделать?

— Принести еще одну накидку, пожалуйста…

Мюриэль колебалась. Ее взгляд метнулся к закрытой двери на другой стороне холла.

— А… эм… А мой муж уже проснулся?

Было странно задавать этот вопрос служанке. Еще более странно, что у Кэти был ответ, а у Мюриэль нет.

— Милорда Кендала здесь нет, госпожа. Он уехал в Лондон вчера поздно вечером… — лицо горничной вдруг стало испуганным, а ее глаза расширились. — П-простите, миледи, я думала, вы знаете…

— О, ну что ты, не за что извиняться.

Мюриэль приказала себе натянуть и задержать улыбку, ведь если улыбка сомнется, то и она тоже.

— Я… я знала, что он уедет, просто забыла. Синяя гостиная, говоришь?

— Да, миледи.

Тусклый зимний свет струился в комнату, когда Мюриэль расположилась у столика в гостиной и потянулась за чашкой чая. Первый глоток она сделала осторожно — у Кэти была привычка слишком долго кипятить чайник. Но в этот раз напиток оказался идеальной температуры, и Мюриэль чуть не расплакалась от облегчения, когда ее нутро начало согреваться.

За почти двадцать один год жизни она не могла припомнить ни одной такой холодной зимы. Земля покрылась толстым слоем снега за считанные дни, небо стало свинцовым, и даже сам воздух казался острым на вкус.

А Мюриэль казалась себе такой же ледяной, как сосульки, свисающие с крыши.

Сделав еще глоток чая, она развернула газету и открыла ее на третьей странице — на колонке светской хроники. Балы, театральные постановки, благотворительные обеда, свадьба ее старшей сестры…

Когда-то Мюриэль мечтала стать частью того блистательного лондонского мира. Наивно полагала, что, выйдя замуж за одного из самых завидных женихов Британии, ее ждет насыщенная, сверкающая жизнь.

Но реальность оказалась жестока, и теперь она была не более, чем наблюдательницей. Скучной и уставшей. Всегда очень уставшей.

Прошло два года с их первого поцелуя. Почти год со свадьбы. Полгода с тех пор, как отец Малкольма умер, а сам он стал графом. И ничего из этого не радовало Мюриэль.

Какой толк в красавце-муже, когда он с тобой не разговаривает? А этот проклятый титул и вовсе стал ярмом на ее шее.

Прилив раздражения поднялся в ней, угрожая наводнением. Даже сейчас, когда вот-вот наступит Рождество, ее муж мчится в Лондон, чтобы сделать черт знает что Бог знает с кем.

Она предполагала, что у него там любовница. В конце концов, все приличные джентльмены держат любовниц именно в Лондоне.

Ну, надо отдать Малкольму должное — он хотя бы имел совесть делать всё тайно, ведь имя Мюриэль всё еще не полощут в той самой газете, которую она держала в руке. Небольшая милость, но не способная уменьшить боль в ее груди.

Боль, причиненную человеком, который обещал подарить ей весь мир… а потом оставил ее жить в нем одну.

Кэти зашла в гостиную с тарелкой в руках.

— Спасибо, — пробормотала Мюриэль.

— Сейчас вернусь с накидкой, госпожа.

Когда служанка ушла, она вяло потыкала приборами в яйца и толстый кусок бекона, откусив один-единственный кусочек от своего унылого завтрака.

Аппетит покинул ее так же, как Малкольм. Когда сестры в последний раз ее видели, то наперебой причитали, как же сильно она похудела. Не то чтобы ей было до этого дело теперь… Всё, что ее беспокоило — придется снова ушивать платья, чтобы они не свисали с ее и без того стройной фигуры.