Читаем Разведчики онлайн бесплатно

Эта повесть о войсковых разведчиках, продолжение ранее изданной повести «Своя земля». Всем ныне живым героям я чуть изменил фамилии, а погибшим оставил их подлинные, полагая, что это самый верный способ сохранить для людей память о них и увековечить их имена. Так уж получилось, что в новой книге главное место занял Костя Ярцев, находчивый и смелый разведчик.

Впрочем, произошло это не случайно. После выхода повести «Своя земля» мне пришло много писем. Однополчане-разведчики спрашивали, почему же я в книге о войсковых разведчиках обошел молчанием самого знаменитого среди наших ребят, самого удачливого разведчика Костю Ярцева. И это действительно так. Боевые дела Ярцева были настолько необыкновенными, что о них ходили легенды, они передавались из уст в уста, становились своеобразным фольклором, обрастали элементами вымысла. Последнее обстоятельство и послужило для меня как бы предостережением — писать о войсковых разведчиках только правду, отметая выдумку. Но, как я теперь понимаю, в этом я ошибся, и товарищи в письмах и, встречаясь со мной, в беседах поправили меня. Костя Ярцев — подлинный герой, подвиги его совершены в нашей роте, люди, с которыми он воевал, мне известны, и характеры их выдумывать не нужно, так что раздумья над известными устными рассказами о Косте Ярцеве понуждали меня восстановить подлинные случаи из его военной биографии, отсеять явную шелуху добавок. Впрочем, и добавки к его реальным подвигам — это лишь юмор, без которого неинтересен рассказ.

Начав писать воспоминания о Косте Ярцеве, я сперва хотел продолжить повесть «Своя земля», но скоро убедился, что у меня получается самостоятельная повесть. Вот ее я и предлагаю читателю.

Произошло это так. Из штадива мне позвонил ПНШ ¹ дивизии по разведке капитан Кузнецов.

— В дивизию прибыло пополнение, человек шестьсот. Сходи, нет ли среди прибывших разведчиков, возьмешь себе, — прохрипел он в трубку.

И вот я со старшиной разведроты Данкевичем отправился в тот самый лесок, куда подошли люди пополнения и откуда их будут разбирать представители полков и спецподразделений.

Начальник отдела комплектования дивизии майор Воронцов, увидев меня, сказал:

— Гвардии старший лейтенант Вьюгин, выбирай себе людей первый.

Я вскочил на поваленное дерево, чтобы меня все видели и слышали, и громко крикнул:

— Товарищи, внимание! Есть среди вас разведчики?

— Есть! — В наступившей тишине раздался голос, из толпы вышел человек с погонами старшего сержанта. Подошел к нам, козырнул: — Я разведчик.

Мы со старшиной придирчиво рассматривали его. Перед нами стоял молодой, подтянутый сержант выше среднего роста, лицо худощавое, зеленые глаза смотрели на нас доброжелательно, и мне даже показалось, с какой-то радостью. На груди у него поблескивали четыре медали: три «За отвагу», четвертая «За оборону Ленинграда».

Нарушив затянувшееся молчание, я спросил его:

— Где воевали, в какой разведке?

— Последнее время, перед ранением, в разведбате фронтовой разведки, а еще раньше — в разведвзводе стрелкового полка.

И вдруг, неожиданно улыбнувшись, он сказал:

— Да вы, гвардии старший лейтенант, должны меня помнить. Моя фамилия Ярцев. Костя Ярцев! Помните?!

Однако я, как ни напрягал память, не мог вспомнить этого Ярцева.

В жизни я знал двух Ярцевых. Один мой товарищ еще по школе. Такой низенький увалень в очках, но он вовсе не Костя, а Миша. А второй — полковник Ярцев, командир стрелкового полка той самой дивизии, в составе которой я прибыл с Дальнего Востока на фронт. Но ни тот ни другой Ярцев ничего общего не имели вот с этим, стоящим передо мной и улыбающимся третьим Ярцевым.

— Нет, я не знаю вас.

— Да как же, товарищ гвардии старший лейтенант! — удивленно воскликнул он. — Ну вспомните декабрь 1942 года, район Малой Тамбовки. Там по вашему приказанию меня, тяжелораненого, вытащили с нейтралки ваши разведчики. Один такой богатырского роста, по фамилии Руссаков, а второй нормального роста — Борин. Их фамилии и вашу я запомнил на всю жизнь. Ведь если бы не вы, то я бы погиб тогда…

И я вспомнил район Малой Тамбовки и тот самый эпизод, о котором так настойчиво мне напоминал старший сержант Ярцев.

Подобные случаи были нормой нашего поведения на войне, а не исключением, и поэтому их никто не запоминал. Забыл об этом и я, но вот напомнили мне название того района, и тут же передо мной пронеслись, как в кино, картины тех дней.

Недавно присланный к нам в разведроту младший лейтенант Руссаков с группой разведчиков вот уже второй день вел наблюдение из наших траншей за участком обороны противника, на котором собирался произвести ночной поиск.

Мне же хотелось самому посмотреть на то место и убедиться в правильности его выбора; Руссаков хорошо себя показал в недавно проведенной засаде, которую мы устроили на нейтралке, на месте гибели нашего командира взвода лейтенанта Лысенко, но проверить новичка не мешало… Так вот, мы прошли через огневые позиции наших пушкарей и возле густых кустов орешника спустились в глубокий ход сообщения. По нему вышли в окопы первого полка нашей дивизии и двинулись вправо, в сторону третьего полка, на участке обороны которого и вел наблюдение Руссаков.

Пройдя по окопам километра полтора, на самом стыке участков обороны первого и второго полков, мы наткнулись на группу офицеров, что-то поочередно разглядывавших в бинокль на нейтралке. Среди них стоял капитан Носов, комбат второго полка.

Он обернулся в нашу сторону:

— Здорово, Вьюгин! Чертовщина на нейтралке произошла. Понимаешь, сегодня ночью фрицы вдруг переполошились и начали бить по ней. Светили ракетами, стреляли из пулеметов, автоматов, минометов часа два сряду! А после стрельбы из-под их проволочных заграждений временами стали доноситься до нас крики. Кричал человек, просил помощи по-русски. Мы подумали, это вас черт занес туда, к немецкой проволоке! Позвонили в щтадив, доложили. Оказалось, что сегодня ночью никто из наших разведчиков — ни дивизионных, ни полковых — на нейтралку не лазил. Из штадива позвонили в корпус, а те в армию. Никаких разведгрупп никто никуда не посылал. К утру крики затихли. А сейчас, днем, и вовсе никто не кричит. Видно, хотели немцы подманить нас криком, чтобы нашего «языка» взять. Мы уже целый час поочередно смотрим на то место, откуда доносились крики. Посмотри-ка и ты, вон туда, три пальца левее кустов.

Я поднялся на земляную ступеньку окопа, приставил бинокль к глазам, стал внимательно просматривать немецкие проволочные заграждения, что находились левее показанных Носовым кустов. Там кое-где были перебиты колья, на которые натягивалась колючая проволока, и она местами обвисла, но линия заграждения не порвана.

Ни под проволокой, ни за нею ничего не видно. Я сошел со ступенек и, желая проверить себя, передал бинокль Борину, нашему многоопытному разведчику, начавшему войну с первой минуты нападения фашистской Германии.

Он тоже долго, не отрываясь, смотрел в бинокль.

— Ничего не видно, товарищ гвардии лейтенант.

— Ну, значит, я прав, — вмешался Носов. — Ловили нас ночью фрицы.

Носов со своими офицерами пошел к себе на КП, а я с Бориным двинулся дальше.

Мы осторожно, чтобы не выдать себя немецким наблюдателям, просмотрели участок, выбранный Руссаковым, уже не по карте, а на местности, так сказать, в натуре. Место было хорошее не только для подхода, но и для отхода поисковой группы.

Понаблюдав за нейтралкой и окопами противника несколько часов, мы решили до сумерек сходить к себе в разведроту пообедать. Нам предстояло еще проследить поведение немцев вечером и ночью, изучить их режим освещения; обычно, как только темнело, они на всем протяжении фронта время от времени запускали осветительные ракеты над нейтральной полосой. Промежутки между каждой ракетой были везде разные. Эти промежутки, да и места, откуда запускались ракеты, требовалось точно знать.

Уже стемнело, когда я с Бориным, а за нами Руссаков со своей, группой пошли в роту. Проходя по окопам, мы подошли к тому месту, с которого комбат Носов показывал нам в бинокль немецкие заграждения. Там снова скопились наши солдаты. Я спросил одного — в чем дело. Он показал на нейтралку:

— А вы послушайте!

Я стал прислушиваться… — В минуты затишья между буханьем вражеских пушек, именно с того места, на которое мне днем показывал капитан Носов, неслись приглушенные расстоянием крики: «Братцы, ну люди вы или нет? Помогите же! Слышите меня? Ребята, я свой, помогите!» Голос замолкал на некоторое время, будто человек ждал ответа.

Через пять-десять минут крики повторялись. Но вот что было действительно странно: немцы, всегда обстреливавшие любой подозрительный шорох, возникавший на нейтралке, молчали. Не освещали они почему-то участок ракетами, не запускали их чаще, чем обычно.

Мы хорошо понимали, что не мог человек тяжело раненный так долго кричать, звать к себе, где-то хорониться незамеченный на нейтралке. Если были силы для крика, то почему не полз к своим.

Мы постояли, послушали, я скомандовал разведчикам:

— Шагом марш!

Часа через три, уже после обеда, мы возвращались на руссаковский участок и опять на том же самом месте натолкнулись на солдат и офицеров первого батальона. Они стояли и с интересом прислушивались к совсем глухим и, пожалуй, значительно ослабевшим крикам. Теперь неизвестный не только просил, но время от времени перемешивал свою просьбу с бранью.

— Кричит и даже ругается, — сказал мне кто-то.

Нам было некогда, и мы прошли на участок Руссакова. Там пробыли часов до двух ночи. Нам стало понятно наконец, откуда, в какой последовательности и как часто немцы освещали нейтралку.

Возвращались усталые, предвкушая еду и отдых у себя, в разведроте. А на том самом месте, в окопах первого батальона, по-прежнему было людно. Среди наблюдавших, а вернее, слушавших ночную нейтралку, был и комбат Носов.

Добрейшая душа, Федя Носов всегда прятал свою душевность за показным недовольным ворчанием. Когда мы подошли, он показал мне рукой в сторону немцев.

— Ругается, дьявол. Я уже второй раз обзвонил всех. Никто никого в тыл к немцам не посылал, а потому никого оттуда не ждем.

Я прислушался. Голос кричавшего едва доносился. Он уже не просил, а ругался и угрожал: «Сволочи! Перестрелять вас всех, подлецов, надо! Из пулеметов! Трусы!..» Дальше следовала отчаянная брань.

Подошли все наши разведчики, остановились и тоже с интересом стали вслушиваться в доносившиеся крики. В ругани чувствовалась злая безысходность.

— Ну чем ему поможешь? Немцы молчат, а это верный признак, что подманивают нас, да дураков теперь нет! — Сказал, ни к кому не обращаясь, капитан Носов. А из-под немецкой проволоки продолжали доноситься хриплые выкрики: «Стрелять вас всех, гадов, надо!»

И тут Руссаков, слушавший голос, сказал радостно, по-детски:

— Нет! Ты только послушай, как он нас костит? А?! Наш человек! Ползем! Посмотрим?

Но тут вмешался комбат Носов:

— Теперь не сорок первый год, когда наши люди из окружения выходили. Сейчас так просто никто не перейдет через немецкие, окопы. Фрицы нарочно придумали нам подсадку!

Комбат был прав, но, несмотря на это, в душе мы все жалели кричавшего там, на нейтралке, человека. Даже совестно было друг перед другом за наше безучастное поведение.

Способ захвата «языка» через «подсаженного» жалобщика придумали не немцы, а мы сами — и давно. Делалось это так. Ночью разведчики вылезали на нейтралку и между кустарником устанавливали заранее приготовленный большой карикатурный портрет Гитлера, нарисованный дивизионными художниками на щите фанеры или на мешковине, натянутой на раму. Увидев на рассвете своего великого фюрера, скажем, без штанов, убегающего из-под Сталинграда, или еще в более позорной позе, немцы не знали, что делать. Стрелять-то по Адольфу Гитлеру, хоть он и в карикатурной позе, немцы не решались. Это было равносильно тому, чтобы стрелять по живому фюреру! И запретить своим солдатам смотреть вперед, туда, где этот портрет выставлен, фашистские офицеры тоже не могли. Вот и стояла эта карикатура целый день, а как только наступала ночь, немцы тут же посылали двух-трех солдат снять карикатуру. А нам они-то и нужны, мы уже давно, с сумерек, поджидаем их в засаде.

Так мы несколько раз брали «языков». Но долго это продолжаться не могло; скоро немцы не стали церемониться с карикатурами фюрера, начали вызывать огонь своих минометов. Минометчики откроют огонь по требуемому квадрату и разнесут в щепки карикатуру на Гитлера.

В отместку на наши трюки с карикатурами немцы стали применять свою хитрость. Они подманивали к своим засадам наших сердобольных солдат криками о помощи специально подсаженных для этого людей. И наши «клевали» сначала на фашистские приманки, но, узнав их, тоже перестали попадаться.

Руссаков сдвинул на лоб шапку, почесал затылок и, восхищенно причмокнув языком, сказал мне:

— Нет, все-таки послушай! Так выражаться может только истинно русский человек! Давай, Вьюгин, полезем и вытащим его?!

— Может, еще третьего офицера из роты прикажешь вызвать? Немцы нас и сцапают, — съязвил я. Хотя меня тоже подмывало узнать, кто же там кричит, даже если его немцы нарочно подсадили. Очень уж убедительно он бранился. Кого фашисты могли подсадить? Нашего запуганного военнопленного! Для того, чтобы не уполз к своим, запросто могли руки и ноги связать или даже перебить. Но военнопленный кричал бы иначе.

— Разрешите нам с младшим лейтенантом Руссаковым полезть посмотреть, — неожиданно обратился ко мне Борин. — Пусть немцы поджидают; возьмем метров сотню правее, подлезем под самую ихнюю проволоку, поползем к нему сбоку. Только вы посветите нам. При вас есть ракетница и две осветительные ракеты. Запустите, когда мы посигналим фонариком. Их засаду мы заметим и повернем обратно. А при благоприятных условиях вытащим крикуна. На всякий случай нитку телефонного провода потянем за собой. Конец провода можно кинуть крикуну. Сами отползем в сторону или вернемся, а уже тогда потянем его на проволоке.

— Хорошее предложение. Пожалуй, немцев можно и перехитрить, — сказал капитан Носов, слушавший внимательно с ходу придуманный план. — Я могу с минометчиками договориться, если полезете, чтобы вас поддержали.

— Ну как, лейтенант? — уже с просительными нотками в голосе спросил Руссаков. — Пойдем! Чую, наш там человек, спасать его надо!

Я задумался. Может, и в самом деле попробовать, но разрешить участвовать в этом деле командиру взвода я все же опасался. Но, кроме него и Борина, никто из разведчиков лезть не вызывался.

— Ладно, лезьте, — сказал я, — только, комбат, дай им саперные ножницы на всякий случай и катушку провода.