Читаем Развал онлайн бесплатно

Бортпроводница сообщила пассажирам, что самолёт пересек границу Франции.

— Вот мы и во Франции, — сказал Мишель. Ася в это время дремала.

— Что вы сказали?

Ася, я же просил тебя, прекрати это «Вы». Давно надо перейти на «Ты». Папа русского почти не знает, а мама сразу заподозрит. На дворе уже конец двадцатого века и времена, когда муж с женой обращались на «Вы», давно ушли.

— Прости, Мишель, не могу никак привыкнуть.

— Я говорил тебе, что над Францией летим.

— Откуда ты знаешь?

— Бортпроводница только что сказала, ты спала в это время. Прощай война, да здравствует мир.

Было безоблачное небо, и Ася видела в иллюминатор крошечные поля и селения. Под крылом проплывало жизненное пространство. Оно резко отличалось от лунного пейзажа Афганистана.

— Всё это когда-то была Римская империя, какая мощная была империя, — задумчиво сказал Мишель. Некогда здесь жили кельтские племена. Юлий Цезарь покорил их и присоединил к империи. Представляешь, Ася, сколько надо было пройти пешком, чтобы завоевать это пространство. Кстати, за триста лет до Юлия Цезаря, другой полководец Александр Македонский в Афганистан пешком ходил, — там стоят его столбы, я их видел. Представляешь, где Афганистан, и где Греция, это же в два раза дальше, чем от Рима до Парижа. Париж вырос на месте Лютеции, бывшей римской колонии. До сих пор сохранились развалины римских арен, цирк и виадук. Я тебя как-нибудь повезу туда. Ты увидишь совершенство и лёгкость линий. Это поражает.

Ася закивала головой.

— В пятом веке вторглись на эту территорию племена франков. Они слились с галло-римским населением, и образовалось то, что сейчас называется Франция.

— И стоило сюда идти, чтобы быть разбитыми какими-то племенами, — засмеялась Ася.

— Таков человек, и такова участь всех империй. После распада империи мы стали отдельным государством. Франция — мать всех революций, в том числе и вашей, — гордо заявил Мишель.

— Да уж, — подумала Ася и закивала головой. Здесь родились социалисты-утописты Сен-Симон и Фурье, бред которых подхватил Маркс и социал-демократы России. Не вижу особого повода для радости, — сказала Ася. — Англия живёт с монархией и в ус не дует, а мы всё революцией бредим. Мишелю стало неудобно, он наклонил голову и замолчал.

— Начитавшись бреда вашего Фурье, — продолжила Ася, — великий Достоевский в молодости чуть не угодил на плаху. Только чудо его спасло. Мир бы так и не увидел его великих произведений. Русские стали убивать русских.

— А французы-то причём? — возразил Мишель.

— Да как будто бы и не причём, только вот мы русские подвержены этому

попугайству перед вашим западом. Русские интеллигенты настолько превзошли,

в этом, что даже свой русский язык считали неприличным для общения в

светском обществе. Все пытались разговаривать только на французском. Я бы сказала так: Франция — не мать революций, а место, где появился некий вирус коммунизма, который вырос до пандемии.

Мишель поднял голову и вопросительно взглянул на Асю.

— Да, да, Мишель, не удивляйся. Именно в пандемию, с присущим ей

мором. Десятки миллионов людей погибло от этого вируса, и продолжают

гибнуть, мечтая о светлом будущем. А первым он пошел от вас, здесь была провозглашена Парижская коммуна, государство диктатуры пролетариата. Самой глупой из форм государственного правления, где кухарка и ее, не желающие учиться дети, пытаются управлять экономикой, не зная экономических законов. Где культурой пытаются управлять неграмотные невежды. Вследствие их управления лозунг «мир хижинам, война дворцам» понимается в прямом смысле. Уничтожаются дворцы, памятники старины. Уничтожаются произведения искусства или за бесценок продаются за границу. Запрещаются классики литературы. Выхолащиваются веками сложившаяся культура и вера.

— Позволь с тобой не согласиться. Революция — это прогресс. Она многих вырвала из нищеты, люди обретают свободу и равенство.

— Ты многого не знаешь, Мишель. Того, кто не был в этой эпидемии,

продолжает манить этот материальный рай на земле, который можно пощупать своими руками. Не может быть этого в принципе. Рай на земле для всех — это афера. Для отдельной группы людей, рвущихся к власти, да, я соглашусь, но не для всех. Даже на небесах, сам Господь и то не обещает всем рай, кому-то и ад. И чем же классовый эгоизм лучше национального эгоизма, скажи на милость?

Мишель молчал.

— А ничем, — продолжила Ася. Тем же, чем отличается гитлеровская нацистская Германия от ленинско-сталинского пролетарского Союза. Пожалуй, только одним. Одни превращали людей в пепел, а другие в навоз. При этой пандемии размывается понятие «Отечество», и возникает что-то интернациональное и корыстное. Всё, Мишель, в космосе движется по кругу. «Пойдёшь налево окажешься справа», так, кажется, Ленин говорил. Это закон кругового движения.

— Ну, это ты уж слишком перебрала, — возразил Мишель. — Родина! Отечество! Земля твоих предков была и остаётся.

— Так многие думают. «Социалистическое отечество» — это отечество, кому дали землю? А крестьянину, у которого забрали плуг и лошадку и отправили в Сибирь умирать, почему не принадлежит? Это же и его земля, он тут родился. На каком основании они подверглись уничтожению? Только за то, что их отцы и деды когда-то нажили это добро? Создание светлого будущего для всех, этого земного материального рая, будет всегда сопровождаться войной. Потому, что этот рай создаётся путём отъёма у других. А как же быть с теми, кто не успел или родился после дележа? А с теми чиновниками, которые «из грязи в князи» и, пользуясь властью, нахапали больше, чем другие? Выходит, снова война внутренняя? Да и за внешней дело не постоит. Богатство мировой буржуазии манит, тем более что большинство богатых граждан убежало с деньгами за границу, а в своей стране нищета. Вот и поём «Мы назло всем буржуям мировой пожар раздуем». Раздуть, то раздуем, ума много не надо, только после этого жить приходиться на пепелище. Французы как-то быстро переболели этим вирусом, и через семьдесят два дня уничтожили эту глупость. Зато русские попугаи насилуют этой глупостью страну до сих пор. Из-за этого пожара, который коммунисты постоянно раздувают, погиб мой муж и ты весь израненный. Кстати, созданием рая на земле болеют не только одни коммунисты. Эти только открыто провозглашают. Огромная масса мыслит так же, но не высказывает мысли вслух.

Самолет начал снижаться. Ася и Мишель смотрели в иллюминатор. Внизу простирался город.

— Какой огромный город! — воскликнула Ася.

— Около четырёх миллионов населения, а с предместьями — больше десяти. Как ваша Москва будет.

— Нет, Москва больше, — возразила Ася.

Самолёт коснулся бетона и побежал по полосе. Ася вздохнула с облегчением.

— Почему ты так вздохнула, что было плохо в полёте?

— Нет, я боялась за тебя. После такого ранения перенести полёт трудно.

— Все в норме, я не ощущал нагрузки.

Их встречали мать и отец. Среди толпы встречающих Ася сразу их разглядела. Только двое этих пожилых людей с улыбкой смотрели на неё и на Мишеля. Мишель подвел Асю к родителям. Мать вся в слезах обняла его и расцеловала. Отец стоял в стороне, после обнял его и крепко прижал к себе.

— Знакомьтесь, это моя жена Ася.

Мать подала Асе руку, широко улыбаясь.

— Надежда Михайловна, — сказала она по-русски.

— Отец подал руку и сказал одно слово: — Жак.

— Мишель, как отца по отчеству, неудобно как-то по имени? — спросила Ася.

— Александрович он, — засмеялась мать, — сразу чувствую русский дух. Сама русская и люблю, чтобы русский дух рядом был. Молодец Мишель. Знаете, Ася, я так мечтала о русской невестке. Старый Турене смотрел, не произнося ни одного слова.

— Он у нас до сих пор не выучил русский, — Надежда Михайловна махнула в его сторону рукой. Всего только три слова и знает: люблу, хочью и хорёшё. Все засмеялись. Даже старик понял, что разговор идёт о нем.

Водитель вёл машину медленно; так ему велел старый Турене. На заднем сидении Мишель и мать, знакомили Асю с Парижем.

— Когда ты, наконец, покинешь свой легион? Носишься по белому свету, места себе не находишь, — ворчал на сына Жак. — И мать вся извелась из-за этого.

— Все, папа, по состоянию здоровья ухожу на пенсион.

— И что, нужно было себя доводить до этого. Защитник выискался. Всех не защитишь. А я стар стал. Фирму кому-то надо передавать.

— Вот мне и передашь.

— Слава богу, поумнел. Пьер недавно приходил.

— Чего он от тебя хотел?

— Как будто ты не знаешь — что. Денег просил на освободительное движение африканских стран. Всего лишь миллион, как будто эти миллионы — макулатура, так, вчерашние газеты.

— Дал?

— Нет, не дал и больше не дам, иначе этому конца не будет. С ним еще была эта придурошная.

— Катрин, что ли?

— Да, всё о тебе спрашивала. Хорошо хоть женился, а то «повесилась» бы на тебя и в свою компартию потащила.

— Ну, с чего ты взял, папа?

— А с того, что симпатизируешь ты им. Того и гляди, облапошит тебя эта Катрин с Пьером, тогда уж, точно, «денежки ваши стали наши». В коммунистические идеалы играют, а без Лауры (имя по фр. произносится, так же как и золото) все равно не могут, до безумия в неё влюблены. Всем «Лауру» подавай: что капиталисту, что пролетарию.

— Ты же знаешь, что это мои одноклассники и не более того.

— Ну и что с того, что вместе учились. Выучились и у каждого своя дорога.

А их больше ко мне не води. Не дам ни франка. У меня и без того дела не важно идут. Пусть им дает та страна, которую они боготворят, и, которая искалечила тебя. Там нефть рекой льется, денег много. Пусть и подкармливают всех этих прохвостов.

— Господа, прекратите, — вмешалась мать. — Ася не знает французского языка, что она подумает.

— И хорошо, что не знает, — ворчал Жак, — а то сразу бы поняла, с каким глупым человеком имеет дело.

Мать обратилась к Асе:

— Вы простите их, это отец ругает Мишеля за его ребячество. У него с детства было повышенное чувство справедливости. Вот он и пошёл в легион, чтобы людей защищать.

Дом Турене был на юге Парижа. Когда проезжали маленькую улицу Мари-Роз, Мишель обратился к Асе:

— Вот здесь, Ася, в доме номер четыре жил человек, виновный во всех ваших бедах — Ульянов (Ленин).

— Оставь, Мишель, — сказала мать. — Разве только он повинен. Скорее в том виновны мы сами, вернее наши отцы: Романовы, Галицины, Шереметевы, Салтыковы, Толстовы и другие господа, жаждущие отречения царя. Они же подкармливали своими деньгами эти кружки. Они, а не Ульянов, заставили отречься от престола, чтобы не мешал им кутить и гулять. Республики им захотелось. Думали, что республика будет сама управляться. А они будут ездить на зиму на Лазурный берег в Ниццу, а летом в свои имения или на воды в Баден-Баден. Будут играть в казино, и волочиться за молоденькими куртизанками. Ты видел, как отец твой работает? Отдыхать едем только на недельку! Так это фирма, а тут целая держава. Русские аристократы думали так: царя свергнем и будем сами себе творить, что вздумается. Вот и натворили. За царём и их турнули. Мой отец всё время говаривал: «Мы виноваты перед Господом, что свергли его помазанника». Так что, Мишель, винить надо не Ульянова и его окружение. Они только корону подобрали, что валялась на помойке. А за то, что невинных царевых детей погубили, судить надо Ульянова и его партию. То, что царя казнили, их винить нечего. И поделом ему. В войну ввязался: сербов, видите ли, пожалел, славянофил выискался, а у самого от славянина разве что фамилия осталась. Россию мракобесам в руки отдал. Кровь Столыпина на его руках. Он своей охранке дал команду «фас». А те и убийцу подобрали. Виноваты «мокрицы», они толкнули народ на это безумие.

— Это кого же ты, мама, мокрицами обзываешь?

— Это, сынок, не я. Это их так Антон Павлович Чехов обозвал. Нашу русскую интеллигенцию. Подтачивали державу, пока она им не рухнула на голову. Все мы, русские, должны просить у Господа прощения. Может и вымолим. Может и взглянет он после этого на нас и простит нам то зло, что натворили. И эту гробницу «фараона» надо бы с центра столицы убрать. Если по-людски, то не гоже размещать кладбище на центральной площади. Покойник и зовётся потому покойник, чтобы его оставили в покое, а не бесились у него на могиле. И, вообще, нонсенс — памятники преступникам во всех городах России.

— Ася говорит, что это пандемия вируса коммунизма, — улыбаясь, сказал Мишель.

— Правильно мыслит девочка. Разжижение мозга вначале у «мокриц», а затем и у всего общества. Только и слышишь, страна Советов, Советский Союз. Этой власти, именуемой Советы, отродясь не было. Была власть коммунистов, отдельной партии — самой агрессивной кучки людей заблудившегося общества.

Вечером после ужина Ася и Мишель смотрели телевизор. Ася с интересом смотрела на непривычный ей большой экран. И хотя ничего не понимала по-французски, смысл идущего на экране фильма улавливала. В главной роли был любимый ей актер Бельмондо. Мишель громко хохотал над эпизодами комедии, и самые смешные вещи пытался переводить на русский язык.

Вася чем-то похож на него, — думала она, глядя на актёра. Лоб, губы, улыбка. Она ещё с большим интересом всматривалась в лицо актёра и находила всё больше и больше сходств. Его игра уже полностью овладела ею. Ей казалось, что на экране сам Вася. Ася поймала себя на мысли, что уже год, а может и больше, не видела экрана телевизора. Да, вспомнила она, последний раз смотрела, когда была в Ленинграде. В Афганистане у них с Зоей не то чтобы большого, но и маленького экрана не было. А, в Куйбышеве, было не до него — работа занимала всё свободное время. Хотя в комнате общежития его тоже не было.

Вдруг в доме началось какое-то необычное движение. Вначале пробежала прислуга. Вскоре она вернулась, и за ней быстрым шагом пошел отец.

— Папа, что случилось? — спросил Мишель, когда тот вернулся.

— Маме плохо, переволновалась, встречая вас. Врача надо вызывать.

— Ася посмотрит, она же врач, хороший врач, — при этом он взглянул на Асю. Она, ничего не понимая в их разговоре, продолжала смотреть фильм.

Ася пошла в спальню к Надежде Михайловне. Та лежала с красным лицом. Лоб её был обмотан полотенцем.

— Что с вами, Надежда Михайловна?

— У меня, Асенька, сильно болит голова, наверное, снова приступ гипертонии. Возьми в шкафчике лекарства. Доктор оставил. — Надежда Михайловна еле подняла руку и махнула ею в сторону стоящего у противоположной стены шкафа. Там всё и найдёшь, — еле шевеля губами, сказала она.

Ася померила давление — оно действительно было высоким. Взяла шприц, лекарства и сделала укол. Через некоторое время Надежде Михайловне стало легче

С этого времени Ася стала домашним врачом семьи Турене. Она ездила с Надеждой Михайловной по аптекам, подбирала нужные лекарства и травы. Кроме хирургии, Ася ещё увлекалась и гомеопатией. С помощью Надежды Михайловны она приобрела хорошие книги в русском издании. Подбор гомеопатических средств так благотворно подействовал на стариков, что они стали бодренькими и веселыми.

Утром вся семья собралась к завтраку. Жак прошел в столовую бодрый, напевая песенку.

— Папа, ты сегодня в хорошем расположении духа, выглядишь молодцом, — сказал Мишель и с улыбкой поглядел на Асю.