Читаем Разумовский онлайн бесплатно

Витя сторожил камеру-одиночку и проклинал всё на свете, а главное, себя за то, что махнулся отпуском и не пошёл в него сейчас, когда в изоляторе начался такой бардак. С тех пор как сюда привезли этого Разумовского, все как с ума посходили… О, кто-то идёт. Наверное, обещанный напарник. А то камеру Разумовского было велено караулить вдвоём. Незнакомый парень. Наверное, из Москвы — начальство обещало подогнать в усиление, а то, не дай бог, что случится.

— Привет, я Ярик.

— Виктор.

Пожали руки.

— С Москвы?

— Ага, вот к вам прислали. А ты местный?

— Сам с Ростова, в Питере пять лет уже.

— У вас тут всегда так?

— Как?

— Велят круглыми сутками под дверью одиночек стоять?

— Не, только из-за Разумовского.

Москвич показал большим пальцем на дверь:

— Реально Разумовский там? Фига себе.

— Ага.

— Нормально.

Замолчали оба, но потом поняли, что так всё положенное время не выдержат — сдохнут со скуки прямо тут.

— Слушай, — лениво завёл разговор Ярик. — А с этим Разумовским что за история вообще? Я так, читал по косой, что он богатый и людей мочил. Но в детали не вдавался. Просветишь, раз уж его сторожить приказали?

— Да без базара. Там целый триллер…

И начал рассказывать историю, которую уже несколько недель мусолили по всем каналам. Про то, как молодой парень сделал какой-то сайт и страшно разбогател, потом в Питере начали мочить всяких козлов — типа врача, который лекарства налево гнал, или прокурорского сына, который лихачил, сбивал людей, а ему всё с рук сходило. Про то, что мочил козлов какой-то «Гражданин». Типа народный герой. А потом оказалось, что этот «Гражданин» на самом деле — тот самый парень, который сделал сайт, и он не народный герой, а гнида, и у него чуть ли не фабрика в доме была, чтобы людей убивать — бомжей и наркоманов…

— А что, у вас в Москве беспорядков не было? У нас двое суток чуть не война была: кто за «Гражданина», кто против. В масках этих птичьих ходили…

— Беспорядков не было особо, а в масках ходили. Я ещё подумал: ну, нормальная тема, как у чумного доктора в Средневековье. Прикольно. Хотел даже себе в киоске взять. Потом только узнал, что это какая-то движуха.

— Да, движуха…

Вздохнул.

Ярик снова спросил:

— А сейчас с этим Разумовским что? Чего с ним все так носятся? Боятся, что его грохнуть попытаются?

— Пытались уже, — зевая ответил Витёк. — Вот я тебе рассказывал про сына прокурора, Гречкина. Так вот, его батя подмазал, и охрана к Разумовскому двух зэков с заточками ночью пустила.

— Так а чё он не на кладбище или в больничке? Откупился, что ли?

— Он их кокнул, Ярик. Говорят, отнял заточку, одному горло перерезал, другому оттяпал башку. Потом начальство хай подняло, весь персонал сменили, нас вот сюда перевели. И вас из Москвы подтянули из-за этого.

— Ясно. Так мы не его охраняем, а от него?

— Да всё вместе, Ярик. Бдим, заглядываем периодически, как он там. И сдаём на руки конвою. Его только к психиатру здешнему водят. Тот всё никак решить не может, поехала у парня крыша или нет.

— А сам как думаешь?

— Я не думаю, я сторожу.

Через час Разумовского забрали к психиатру, а Ярик с Витей пошли курить.

— Сергей, от того, что вы запираетесь, не будет пользы ни мне, ни вам. Я глубоко убеждён, что вам нужна помощь, но, чтобы понять, какого рода, я должен знать о вас больше, чем написано в биографической справке. Сухие даты и ксерокопии документов мне ничего не дают.

— Всё, что вам нужно обо мне знать, есть на моей личной странице в моей соцсети Vmeste. Ищите там, если её ещё не закрыли.

— Там тоже нет ничего важного. Вы будто специально о чём-то умалчиваете.

— Вениамин Самуилович, я повторяю: там есть всё, что нужно обо мне знать.

— Ладно, давайте пойдём по хронологии. Всем известно, что вы выросли в приюте. Это уже целая россыпь потенциальных травм! Дайте мне шанс разобраться, впустите меня в своё прошлое. Расскажите о приюте… Что угодно, любые мелочи.

— Да приют как приют. Подъём, завтрак, школа, уроки, ужин, спать. А мелочи мне запоминать было некогда. Я учился, чтобы стать тем, кем стал… и был до недавнего времени.

Разумовский уставился в стену, будто задумавшись о чём-то.

«Врёт конечно. Но сегодня я всё равно больше ничего из него не вытащу… Увы».

— Тогда вы свободны, Сергей.

— Ага, как птица. В изоляторе-то. Вениамин Самуилович, выбирайте формулировки поудачнее.

Дописал, потом достал толстый красный карандаш, который дал ему Серёга, послюнявил и дописал большие буквы, чтобы было красиво. Получилось:

Залюбовался. Загордился собой. Вот вроде плюнуть-растереть человек, если уж по-честному — просто говно, а ведь есть в нём что-то. Свербит талант горячей пружиной, не даёт сломаться, хотя со всех сторон давят, колотят: когда в переносном смысле, когда по-настоящему бьют. А он, когда бьют, делается крепкий, и талант в нём обостряется. Пока любовался стихом, не заметил, как мимо прошла заведующая.

— Чего расселся, Видок? Мести кто за тебя будет — Пушкин?

— Они самые, Александр Сергеич!

Заведующая хмыкнула, махнула рукой:

— Видок только в порядок приведи, а то, вон, уже рожу чем-то красным измазал.

— Сию минуту!

Подорвался, побежал в туалет. Наверное, когда большие буквы писал, увлёкся и правда красным карандашом по роже чирканул. Может, оно и к лучшему — по шапке не получил, что сидел, ничего не делал. Раньше заведующая на него очень ругалась за это. А тут он ввернул ловко про Александр Сергеича, рассмешил её, сердце и подоттаяло чуток. Подумал: вечно ты, Александр Сергеич, меня выручаешь. А я выручаю ближнего своего.

Видок считал, что лет до тридцати был набитый дурак, слепой и глухой, только ещё хуже. В школе не то что плохо, а, почитай, совсем не учился. Не понимал, на что ему это всё. Все эти там причастия, дроби. Литературу больше всего ненавидел. Какой-то хрен написал стишки какие-то, а детей теперь ими мучают. Ему хотелось на мотоцикле гонять, драться, гулять с девчонками, плясать, а не рифмы изучать эти. Он от рифм ещё и натерпелся: его же звали Антоха. Антон. Ну, и прозвище у него было в рифму, обидное. Отпало только тогда, когда он вместо того, чтобы огрызаться, мол, «сами вы такое слово», стал сразу метелить за такое.

Отцу бы тогда Антохой заняться — вколотить в него ума маленько, а он с тех пор, как мамки не стало, его как и не замечал вроде. Когда Антоха с пацанами директора магазина хотели трубой огреть, чтоб кошелёк отнять и снять шапку, и силы не рассчитали, батя даже на суд не пришёл.

Потом Антоха стал Видок. Когда во двор из воспитательной колонии вернулся со сломанным носом, Сига, самый высокий и сильный пацан во дворе, посмотрел на Антоху и сказал: «Ну у тебя и видок. Мы думали, вы директора трубой, а оказывается — тобой». Пацаны загоготали, и кличка приклеилась. Антоха сперва думал начать метелить всех, кто его так назовёт, а потом поприкинул, что особо ничего обидного нет, Видок и Видок. Да и в колонию обратно не хотелось, конечно.

Дальше начались совсем поганые времена: батя помер, когда Видок сидел, а Видок, почитай, сидел почти всегда. И вот были бы мозги, начал бы уже тогда хотя бы почитывать, с собой заговаривать, мол, кто ты такой, зачем ты на свете нужен. Какое там. Не помер, пожрал, покурил — хорошо, больше ничего и не надо. С себя тогдашнего его нынешнего чуть не наизнанку выворачивает. Тьфу.

А потом в барак к Антохе подселили Деда. Древнего, рожа морщинами изрезанная, как сосновая кора. А глаза молодые. И Дед был такой человек, каких раньше Видок не видал, — счастливый. Говорил Дед:

— Я — вольная птица. А вы — скоты подневольные. Вас за решётку садят, вы лбами в стены колотите, наружу хотите, а я запорхнул и греться сел, радуюсь, что тепло и кормят. Выпустят — буду радоваться, что крылья расправить можно…

Дед сначала Видока стыдил. Видок обижался. А потом понял: а чего обижаться? Разве не прав Дед? Да прав конечно. Так Видок и начал Деда слушать, а тот был не прочь его поучить уму. Что надо читать, что надо думать головой, понимать, зачем живёшь, какая миру от тебя польза. Когда Деда перевели, Видок уже, почитай, другим человеком стал, но работы впереди было много. И кто ему с этой работой помог? Правильно, Пушкин.

Зэки у Видока в бараке никогда не читали, не имели ни привычки, ни нужды, поэтому на него, конечно, косо смотрели, когда он в библиотеке взял книжку Пушкина, стихи. Но Видок терпел и читал, разбирался. Многого сначала не понимал, но как-то вот работал над собой, себя переламывал. Думал сначала, что скучно. А что ещё делать? С урками лясы точить? Уж Пушкин всяко поумнее будет. Был бы Дед рядом — другое дело, он доходчивее, чем Пушкин объяснял, но, по идее, всё равно про то же.

Ну, там, добро надо делать. Друзей любить (как будто у Видока были они, друзья эти). Себя уважать. Не за то, что ты — это ты и, когда тебя бьют, тебе больно, а когда жрёшь — сыто, нет. За то, что ты — приличный человек. Но и с Пушкиным было не всё гладко. Он же, как Видок понял, давно жил. То ли в прошлом веке, то ли в позапрошлом. Ну, вот в те времена, когда цари были, баре, про что он там писал… А жизнь-то изменилась. И про многое у Пушкина написано не было. Видок, ещё когда сидел, решил это исправить. Сначала написал стих про то, что нельзя стучать. Не слишком складно вышло, но ничего. Главное, Видоку понравилось. И стих, и сама работа: сидишь, пишешь, черкаешь — непыльно, и благородство есть какое-то.

Когда Видок вышел и устроился в приют дворником, жизнь стала совсем лёгкой и приятной, перед глазами замаячили виденья первоначальных чистых дней. Во-первых, в приюте была библиотечка, и ему оттуда разрешили брать любые книги, какие он захочет. Он, конечно, ещё пока ни одной не брал — собирался к выбору подойти с умом, не кидаться на какую попало книгу, но то, что разрешили, уже душу грело. Во-вторых, люди были более-менее. Заведующая суровая, но ничего: иногда может и пошутить, и улыбнуться, как сегодня. Хотя, бывает, и выругает. Повар был очень хороший мужик. Матрос бывший, с душистыми усами. Петь мастак. Только робкий: запевал со хмеля, а трезвый стеснялся. Ну, и ребятишки были, конечно, золото. Не все, само собой, но бывали прямо очень умненькие.