Читаем Разрешите начать конец света (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Новый мир на пепелище старого мира, или начало начал. Как человек встречает конец света? Готов ли он, человек, к этому? И как понять, кто перед тобой: друг или враг? Можно считать этот драббл приквелом к "Из одного теста" http://samlib.ru/editors/p/pogudina_l_w/izodnogotesta.shtml и "Старый друг лучше новых двух" http://samlib.ru/editors/p/pogudina_l_w/staryjdrugluchshenowyhdwuh.shtml

Погудина Любовь Владимировна

Погудина Любовь Владимировна

Разрешите начать конец света

Мальчишка нахмурился, мешкаясь с ответом. Безусая сволочь. Зато с какими громкими словами припёрся, весь аппетит испортил перед обедом. Сыпал и сыпал словами впрок и про запас: реорганизация, компенсация, эвакуация и "прочие коагуляции". Канцелярская крыса. Кстати о крысах.

- Не стыдно тебе, бумажная душа, с тонущего корабля вперёд пасюков сбегать?

Он бы и пожалел мальчишку, да только каждого уму-разуму не научишь, а свой опыт в чужую голову не вложишь. Да и жалеть каждую гниду себе дороже. А уж Данил такая язва, что лучше не лезть внутрь змеиного клубка. Да и если разобраться, такого жалеть нельзя: по-дружески похлопаешь его по плечу, а он, прогнивший насквозь, укусит и отравит ядом. И сгниёшь вместе с ним, сдуревший и пропахший отчаянием.

- А вы меня не учите жизни, Борис Вячеславович. Про вас пусть и говорят, что вы тёртый калач, но не про вашу честь лавры. У вас задание, а у меня план. Я свою часть выполнил, могу с чистой совестью покинуть пост...

- Нет у тебя совести, пасюк, - перебил Борис Вячеславович методиста.

Данил не успел ответить: над затихающей станцией "Земля Герцена" грузно пролетел самолёт. Как важный, толстый шмель, он держался в воздухе, работал всеми механизмами и нёс неповоротливое тело подальше отсюда. Бегите, бегите. Перебирайте жирными лапками и волочите отъевшиеся задницы, прячьтесь в норы. Только без толку это.

Борис Вячеславович полез в верхний ящик стола, заставшего ещё и Советский Союз, и Хрущёва, и прочий коммунизм. Пошуршал бумагами, перерыл пару стопок. Данил тактично попятился, сложив руки за спиной и прищурившись. Струсил. Вот ведь собака какая.

Нет, не собака. Собака - она друг, а этот, прости Господи... Борис Вячеславович не подал вида, что заметил, и не торопясь рылся в документах. Наверное, методист перебирал и то, и другое, и пятое-десятое, что ещё вот-вот - и Борис весь скроется в ящике, захлопнется изнутри и зашипит, как потревоженная гадюка. Или застрелит его, если б было из чего. Не из циркуля же.

Над побережьем снова прокатился гул. Сначала едва заметный, как далёкая автострада, а потом всё ближе и ближе и громче, пока не вывалился откуда-то кубарем густой бас и скрежет. До острова добрался ещё один тяжёлый, жирный самолёт. Гвалт механизмов не перебить ничему в округе. Даже пыль на полках старых шкафов покрылась гулом мотора, им зарядился воздух и одежда, и в чае плавал отзвук железного воздухоплавателя.

В углу, в прогрызенной каморке, притихла мышь. Борис Вячеславович хранил в ящике стола для неё сухарики в жестяной банке из-под дешёвого кофе. Один из учеников, проходивший практику на "Герценке" несколько лет назад, не решился выбросить банку с яркими индийскими слонами и диковинными оранжево-красными птицами, за что получил выговор от старшего геолога за барахолку и привычку к "плюшничеству".

Между тем Данил ещё потоптался, будто всё ждал разрешения пошевелиться, и смотрел то в пол, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся студент, то исподлобья косился на геолога. Рука дрогнула, но методист так и не протянул ладонь на прощание. Хоть бы раз поступил по чести. Когда гул улетающего самолёта стих, Данил ссутулился. Не успел. Но, поймав на себе взгляд геолога, развернулся и вышел, сбежал, зажав под мышкой синюю папку с документами, никому теперь не нужными, но по старой привычке оберегаемыми.

Борис Вячеславович отодвигал вопрос ухода на второй план.

Это всё равно что оставить любимого и единственного ребёнка, плачущего и тянущего тонкие ручонки. Какой человек бросит кровинушку? Вот и станция не просто родная, она единственная надежда, опора, оплот. Каждая стена знает голос геолога и запах его горьких папирос.

Мышь снова зашуршала.

Борис Вячеславович потёр обросший щетиной подбородок. Так и не успел побриться, всё откладывал на потом. Всё потеряло смысл. Чёр-те что! Шутил, что его гроб ещё в лесу стоит, оберегаемый дятлами и обвешанный гнёздами, как ёлочными игрушками.

Дом замер. Все три этажа притихли в ожидании. Данил в числе прочих тянул до победного, но, не выдержав, покинул пропахшее пылью и камнем рабочее жилище. Людской муравейник опустел и умолк.

Борись до конца - хороший совет на любой случай. А когда бороться не за что? Тогда что? Борис Вячеславович снял с крючка штормовку, надел поверх неё плащ палето, поднял воротник и последний раз обвёл взглядом пристанище теней. "Ну, бывайте".

В рюкзаке лежало необходимое: несколько припасённых для длинных ночных дежурств консерв, спички, верёвка и другие нужные мелочи. И документы. Кто знает, быть может, канитель затянется на неделю-другую, а там как в фильмах - армия, военные действия, спасение, новый мир. Рано паниковать. А когда придёт время, тогда уже будет поздно и волноваться не придётся.

Вода в лужах хлюпала под тяжёлыми резиновыми сапогами. Стояло бы на дворе лето, безобразие вокруг не отдавало бы засевшим за пазухой морозным ожиданием не пойми чего. Август и осень - вообще капризные дамы. Обидчивые. И жадные до подарков. Грибы, горькая рябина - бери и не жалуйся. Больше всего геолог не терпел однообразия, но на работу не сетовал. Сам выбрал, сам карабкался из рядового мальчишки в уважаемого человека, которому руку жмут с почтением и искренностью. К такому и за советом не зазорно прийти. И шишки чуть что тоже сыплются на первого.

Старый, крепкий мост, соединявший длинную улицу вдоль широкой реки и лесопарк, выглядел куда более серым, чем сегодняшний день. Высокие берёзы доставали кончиками ветвей до перил, склонялись над ними и складывали тонкие ветви на потрескавшийся асфальт. Дескать, не сердись, мы тут ни при чём, и зла не держи. Никто не пришёл по обычаю их убрать с дороги, чтобы не мешались под колёсами и ногами.

Борис Вячеславович сбавил шаг и потянулся было в карман за папиросой, но пригляделся вперёд и осторожно пошёл дальше. Сразу за мостом на газоне уместились полуголые колючие кусты. Ещё висевшие на ветках листья сливались в островки коричневой гнойной корки. Сквозь проплешины виднелось что-то грузное, неповоротливое и застывшее на месте. Сперва геолог не обратил внимание на эту кучу, а приглядевшись, заметил торчавший над кустами синий помпон. Никак притаился кто-то. Лиходей. Решил устроить тёмную, мышеловка.

Но человек не шелохнулся даже тогда, когда до него оставалось всего ничего, шаг-другой - и рукой подать.

- Сам встанешь или помочь?

И обошёл кусты, держа руку на кармане, в котором спрятал перочинный нож. Геолог передумал-перебрал в уме все возможные варианты, начиная от безобидного испуганного человека, переживающего, как и многие, беспредел в мире и в душах людей, и заканчивая нелепицей вроде каннибала. Тьфу, так и самому немудрено дойти до ручки.

Он готовился к чему угодно, а жизнь распорядилась иначе. У старой поваленной скамьи, навалившись на ржавую, чугунную ножку, сидел бледный мужчина, обречённо уставившись куда-то мимо геолога. Мутные, словно испорченные, желтки, глаза источали не то печаль, не то горечь. Окочурился. Пойди сейчас разберись, кому повезло больше: живым или невыжившим.

- Сволочь ты поганая, Васильич, - в сердцах выругался Борис Вячеславович на жмура.

Старый сквалыга. Никого не любил, и его никто не жаловал. Терпели, при встрече не улыбались и пожимали руку без уважения, но из принципа. Как говорится, кто первый отвернётся, тот слаб и проиграл.

Ругательство было брошено не напрасно: рядом с Григорием Васильевичем завалился на бок ещё советских времён потёртый рюкзак. Пузатый, как масленичный кот. Вот-вот порвётся брезентовый обжора. Геолог наклонился и развязал потёртый шнурок. Сердце так и ёкнуло: чай, теперь не помру, жуя где-нибудь под дубом свежие жёлуди, с пылу с жару, так сказать. Внутри кладом и подарком судьбы лежали казённые консервы: ни пылинки не сдул с них, сволочь, когда крал из станционных запасов, торопился. Не он первый: унеси хоть ручку с работы, хоть облезлую мышь - обязан самому себе. Пусть сапожник без сапог, зато домой принесёшь хоть что-то для умащивания совести. А если некстати настигнет тотальный крах, время покажет, кто напрасно уносил гвозди, а кто выиграл в лотерею.

Григорий Васильевич одновременно и выиграл, и проиграл. Таскал консервы - не пропал бы неделю-другую. Но схлопотал сердечный приступ - сердцем слаб был, а всё равно заливал в себя горькую, как будто откуда-то утащил ещё и запасные органы, - и, увы, тебе, старая, хитрая сволочь. В окоченевшей руке зажал невскрытый пузырёк с белыми таблетками. Геолог наклонился: нитроглицерин. Костлявую ехидну никому не обмануть.

Борис Вячеславович перекинул в найденный рюкзак свой немудрёный скарб и вытащил из нагрудного кармана тёплой куртки Григория Васильевича невскрытую пачку сигарет с фильтром. А мертвецу оставил в наследство пустой вещмешок. И уж больно ботинки были у того хороши, но геолог решил, что сам себя перестанет уважать, если ударится в мародёрство.

- Надо было побриться перед выходом, так хотя бы на достойного человека походил бы, а то сидишь заросшим лешаком.

Григорий Васильевич всё смотрел куда-то вперёд. Неопрятный, из-под шапки торчали нечёсаные тёмные клочки волос, в неровно отросшей бороде седина смотрелась нелепо. Бродяга и пьяница, а не уважаемой профессии человек.

- Ну, бывай, Васильич. Время покажет, кому из нас сегодня повезло больше.

Геолог не обернулся.

К полудню опустился густой, молочный туман. Борис Вячеславович сбавил ход, закурил и вынул из кармана компас. В двух днях пути от моста раскинулась метеостанция, но, во-первых, люди там куда беднее геологов, а во-вторых, идти по болотистой местности. Утонуть не утонешь, но ноги промочишь по самые уши. На все четыре стороны то печаль, то скука смертная. Суровые реалии геологоразведки. В райские кущи их не посылают. Над одичавшим молодняком подшучивали, что на учения и преддипломные практики их сюда отправляли, чтобы ощутили на всю полноту, как поимела их жизнь, когда мальчишки после школы шли учиться, мечтая распевать песни у костра до утренней звезды, дышать романтикой походов, собирать шиповник и алую бруснику. А получали пинок под зад и полные сапоги воняющей и склизкой воды.

И чего они все вечно вязались к этому шиповнику?

С такой ношей за спиной неприятности дружественно распахивали объятия и радостно приветствовали. Никто не потащит за собой барахла на целый рюкзак и не подставит жалкую жизнь под удар ножа. Но и не жрать же всё в один присест, чтобы уберечь съестные сокровища. Харя треснет. Сегодня пир горой, а завтра голод тебе ворчливая тётка.

Вечер не запогодился.

И тянется, и тянется эта осень как долгая болезнь. И ни лекарства от неё нет, ни управы на лихорадочную. Ухватилась цепкими ледяными лапами за ворот, лезет за пазуху, оседает в карманах, чтобы залечь там навсегда и высосать тепло ещё бьющихся сердец. И хорошо ей, заразе, губить горячие моторы, останавливать их и ликовать, а уж говорливый февраль закончит начатое и спрячет под сугробами любого зеваку. Бессрочно.

Борис Вячеславович зажёг газовую горелку. Из умело вскрытой ножом консервной банки вкусно запахло мясной кашей. Перловка - первый друг при невзгодах, будь то война или апокалипсис. Если собака - друг человека, то горячая каша - мать родная.

Одно хорошо: комаров и прочей гадости уже и след простыл, не придётся делить армейскую брезентовую палатку с нежеланной мелюзгой. Змеюка бы только какая не заползла бы погреться. Этой нежити задаром не надо, будь она трижды не ладна.

От выпитого кофе осталась гуща, и геолог вертел кружку и так и эдак. Загорятся ли ещё когда-нибудь окна "Земли Герцена" тёплым, жёлтым светом? Или потух навсегда очаг: досталась "герценка" бродячим собакам да ненасытному воронью. У заднего крыльца зарастёт тропа дикой вишней, а центральную дорогу, парадную, затянет вьюном и клевером. Пауки растянут сети на окнах и развесят новогодними гирляндами сухих мух. Мир вокруг выжидающе замрёт. Была "Герценка" жилая, а стала ледяная.

Как бы самому не зарасти молочным, боровым мхом.

Рябина налилась соком, яркая, будто и не рябина вовсе, а брусника гроздьями. Всё вверх дном, так чего бы и не начудить природе? Развесит алые бусины и нарядит их в иней. К холодной зиме.

Борис Вячеславович вздохнул и снял с огня банку. Каша обжигала язык.

Может, если бы и выкарабкался Васильич из лап безносой, прожил бы день-другой и нарвался бы на таких же, как он сам, которые за словом в карман не полезут и не простят легковерности. Загоняют и закусают.

Пережить бы ночь, а день уж как-нибудь сам пройдёт. Компас, верный друг и товарищ, не подведёт. Еда и ночлег есть - не время горевать.

Что-то мокрое задело нос и щёки. Вечерняя тишина величественно сплелась с туманной дымкой. Снежная крупа сменилась хлопьями: только принимаешь решение не унывать, как природа достаёт из рукава ещё один козырь. Не сегодня, так завтра всё равно октябрь прибрал бы к рукам господство над остывшим миром людей. Ещё вчера Николай из соседнего кабинета сетовал, распевая: "Зачем ты, мама, меня родила?" - но так и не получил ответа на риторический вопрос. Знал бы заранее, каких ещё чудес чудесатых ждать, так уж лучше бы и не рождался, чтобы не мучиться понапрасну.

Когда от костра остались оранжевые угли, а вечер пригласил в объятия ночь, Борис Вячеславович забрался в палатку и завернулся в тёплый спальник. Каменные стены квартир нынче не приветливы к путникам и жильцам. А человек сродни улитке: сложенная палатка за спиной как панцирь. Где остановился, там и дом, разбивай лагерь и живи сколько хочешь.

Утро встретило моросью. Всё вокруг водянистое, непрозрачное и зябкое. В такую погоду не захочешь да простынешь, стоит только зазеваться. В листве неподалёку шуршал ёж, унюхавший что-то вкусное и пожелавший непременно поживиться. Геолог отломил от краюшки хлеба кусочек и бросил незваному гостю. Ёж от подарка не отказался и съел сразу. Зверью в любое время раздолье, до человеческих хлопот им дело, как козе до Луны.

С приходом нового дня вчерашний не перестал быть чьей-то злой выдумкой и насмешкой.

- Так, нечего тянуть кота за лямки, пора и честь знать, - обратился Борис Вячеславович к не то к ежу, не то к самому себе.

Тишина редко бывает дружелюбной. Всегда чего-то ждёшь от неё: подвоха, подножки, пакостливой выходки. Сколько понадобится времени людям, чтобы сбросить с себя оставшиеся рамки приличия? Как быстро человек разумный скатится в яму человека первобытного и кровожадного?