Читаем Разношёрстное онлайн бесплатно

Моей маме

Моей сестре

Мужика выгнали с работы. Поймался на нелепом воровстве, гайку через проходную нёс. Работничек из него так себе: больше языком, чем руками. Начальство тоже хорошо: могло и потерпеть до первого кризиса, не самый большой циферблат был напротив Мотиной фамилии в зарплатной ведомости. Но кризис уже бушевал. Вот мужика и сократили – без шума и пыли, не попортив трудовую.

Другой бы запил да жену погонял для заживления душевных ран ущемлённого самца. А этот домой пришёл, глаза во всех углы таращит, дезориентирован, места не находит. Совета спрашивает, видите ли, быть ему как. «Повелась, дура, на трели твои… А ведь матушка, царствие небесное, предупреждала про тебя: «Мотя Мотей». Все мужики как мужики, в пинджаках и на тёпленьком, а этот – всё в масляной спецовке, да и ту просрал, прости Господи!, – сверкнула глазами-молниями злобная зазноба. – Подь – куда хочешь, делай – что хочешь, советуйся – с кем хочешь. На шее ярмо держать не стану, кормить дармоеда – тоже. Не мельтеши под ногами!». Кот, выгребавший землю из цветка на подоконнике, ехидно оскалился. Поговорили, в общем.

Куда податься – непонятно. К ребятам из бригады? Стыдно. И что посоветуют – они же при делах, по ту сторону заводского забора. К Мишке в деревню? «Пьёт с месяц уже? Извини, Валюх, не тревожу». В гаражи на разбор? Да больно хмурые лица там, подозрительно зыркают, дела творят нечистые – по ощущению. Может, к Виталику?

К Виталику душа Мотина не лежала. Виталик весь из себя, всё инженера корчил, круглую оправу носил, хотя стёкла стояли – «нулёвки». А начинали-то вместе: из одной

«шараги», парты соседние, перекур за углом, рекорды колхозные – всё такое. Но какое-то время Виталик успешно по карьерной лестнице взбирался – пока не попёрли. На новогоднем корпоративе хлебнул из фляжки лишнего, гусаром подкатил, да не к той. Совсем не к той. Обидно получилось. И по мордам схлопотал, и с работы выперли тридцать первым декабря. Дела.

Зато Виталик не унывал, и с метрономной регулярностью проплывал пёстрым павлином мимо мотиного балкона. Наряженный-наглаженный, с бутылкой дорогого коньяка и фруктами в прозрачном целлофановом пакете, в галстуке-бабочке и ненавистной круглой оправе. Дела, судя по пакету и настроению, шли у Виталика хорошо, а по сравнению с Мотей – превосходно.

***

– Матвеяно-Челентано? – Виталий от удивления передвинул на лоб оправу, как будто была какая-то разница. Стекло-то всё равно – «нулёвка». – Отчего в такой ранний час? В отгулах забавляетесь?

– В бессрочном отгуле. Попёрли меня, – мялся на пороге гость. Мотя Мотей, честное слово.

– Ну, раз даже тебя выперли, значит, совсем дела хреновые у заводика. А, помнишь, я предупреждал: как купит его Раздери-Масленников, так по миру и пойдёт конторка, – Виталик с торжествующим ехидством произносил всё это, удаляясь вглубь квартиры. – Было градообразующее предприятие, а сейчас – ни образования, ни града не осталось фактически. Всё развалили, а как собрать – не знают… Ну и что, долго ты там будешь порог полировать?

Гость горемычным взглядом осмотрел дырищу на носке, махнул рукой и прошёл в комнату. На столе стояла початая бутылка коньяка, Виталик быстро сообразил второй фужер – правда, от другого сервиза. Мотя выпил содержимое залпом, закусил четвертинкой яблока, не выдохнул. Его лицо оставалось напряжённым и неподвижным, как посмертная маска.

– Спрашивать, за что попёрли, не буду. Понимаю, что не за дело, – обронил Виталик, провоцируя и наливая по второй.

– Ответа не жду, но предположу: гайку увести хотел. Чего ко мне-то пожаловал?

Мотя моментально проглотил содержимое фужера, но уволенного работника градообразующего предприятия не отпустило. Всё та же непроницаемая маска, желваки только походили ходуном немного, да стихли.

– Без работы я, без дохода. Жизни мне – нету, – выдавил из себя, как остатки зубной пасты из тюбика.

– Ну, сердечный, это же явление временное. Сейчас везде так. Отыщется и тебе применение, Матвеяно-Челентано. Тоже мне – нашёл повод писю на гвоздь вешать, – воркующим голосом произнёс Виталик, наливая по третьей.

Только хозяин успел поставить стремительно пустеющую бутылку на стол, как Мотя схватил фужер и залпом, даже не думая чокаться, выпил. Сморщился – да уже оптом, за всё предыдущее сразу.

Немного придя в себя, Матвей осмелел и пошёл в наступление:

– Возьми меня к себе. Ты вон какой гусь, с хлеба на воду не перебиваешься. Чем на жизнь зарабатываешь?

Виталик деланно скосплеил удивлённого Табакова и вновь поднял оправу:

– Известно чем. Философией, дураками и биткойнами.

– Философией, дураками и чем? – Мотя попробовал усесться на табурет, но тот некстати заходил из стороны в сторону под его задом. Гость так и замер: не то, чтобы стоял; не то, чтобы сидел.

– Биткойнами, Матвеяно, биткойнами, – Виталик сделал паузу. Он явно входил в раж в поучении несмышлёного товарища. – Ультра-модная нынче тема! Для продвинутых! Хайп и улёт!

И сделал пальчиком в воздухе так, словно по Мотиной черепушке постучал.

– Слушай, Виталя, давай так: для      – посложнее, а для простых – попроще. Делаешь ты их, продаёшь? Оптом, в розницу? – Алкоголь запряг Мотины аорты в неуправляемую эмоциональную колесницу. – Сортируешь? Транспортируешь? Собираешь – из каких компонентов? Что для них по токарному делу сгодиться может?

– Знаешь, Матвеяно-Челентано, а пойдём-ка лучше на пляж, что возле проходной. Разомнёмся немного, искупнёмся. До-пьём, до-е-дим.

***

Мотя загорал одетым, голодным и пьяным. Он впился взглядом в свою ногу, рассматривал придавленный заводским ящиком почерневший ноготь большого пальца. «Надо было на них из-за производственной травмы в охрану труда заяву накатать», – шумело в голове. Он попытался опереться на локоть, но тот «заиграл», предательски провалился в песок. В итоге Мотя прилёг. Виталик посапывал рядом: в шляпе, с такими же круглыми, только солнцезащитными очками, с медленно тлеющей сигариллой во рту.

– Это же всё какое-то ненастоящее, – изрёк захмелевший бывший работник градообразующего предприятия.

– Ненастоящее – что? – Виталик приподнялся, к маленькой победоносной информационной войне приготовился. Лыбится, плохо маскируясь, сволочь.

– Биткойны эти твои, ненастоящие. Неосязаемые. Не пощупать, не взвесить, в руках не повертеть, – искренне сокрушался Мотя. – Вот в морду дать – это настоящее. В морду получить – тоже настоящее. А биткойны – чушь какая-то. И что, много приносят бабок?

– Ну, Матвеяно-Челентано, мне на жизнь хватает. Да вот ещё и друга могу угостить, – Виталик кивнул в сторону бутылок: двух пустых и одной початой. – Да и что такое – настоящее?! Вот ты – настоящий?

– Я – настоящий! – внутри Моти проснулся никогда не существовавший десантник. – На, потрогай, пихни!

– И на настоящие поступки способен? – наигранно изумился Виталик.

– Конечно! – шерсть на Матвеевых руках встала дыбом.

– Ну, хорошо, давай так. За пригорком – проходная завода, с которого тебя Раздери-Масленников попёр…

– Не Раздери-Масленников! Не он! – пьяно уточнил Мотя.

– Да он! Раздери – тудыть его – Масленников, он! Он попёр, лично! – Виталик перевёл напор в режим перегрузки, в перепонках зашумело. – Ты знаешь, таких мужиков золотых у них – всё меньше и меньше. Одни говноеды остались, за свою шкуру трясутся. Никто ведь из них не заступился за тебя, Матвеяно? Никто! Глаза потупили да в сторону отвели. Но они об этом ещё пожалеют…

– Пожалеют, – протяжно согласился Мотя, и его голова затряслась, как у пошлой игрушечной собачонки, размещённой на торпеде автомобиля.

– Так иди и скажи им это! – Виталик пихнул товарища в бок и разошёлся, как революционер, заплутавший в эпохах. – Иди и скажи! Ты же – не биткойн, ты – настоящий! Они могут начихать в твои лёгкие, но они не смеют чихать на тебя. Скажешь – и я возьму тебя с собой добывать биткойны! Беги и скажи! Беги!!! И помни: они пожалеют!

***

«Ко-о-о-о-о-о-о-ойн!». Отходящий от заводской проходной рейсовый автобус захлопнул двери, но с места не шелохнулся. По салону из водительской магнитолы разлетелась простуженная «Бутырка» – демонстративный плевок на мнение окружающих. Да и зачем кого-то спрашивать? Пассажиры – всегда разные, а водитель – один.

У окна замерли ошалевшие мужики, когда-то работавшие с Мотей в одной бригаде. Они изумлённо наблюдали, как тот, с голым торсом, в семейных трусах и одном носке, украшенном внушительной дырой, несётся по остановочному комплексу – сквозь толпу. Пьяный, кричит, нелепо размахивает руками, беспричинно расталкивает всех на своём пути. Слов было совсем не разобрать, магнитола и плотные двери переигрывали Мотю всухую. И только по губам можно было прочесть довольно-таки простецкую фразу, которую орал их бывший товарищ. «Вы все пожалеете!». И вдобавок – бытовое, но ёмкое определение самки домашней собаки. В множественном, как водится, числе.

Веселье продолжалось до тех пор, пока истинного токаря, уволенного с работы ни за что, не встретил прямым ударом в лоб сотрудник заводского ЧОПа. Тот самый, что на проходной Мотю с гайкой и принял. Незаменимый бывший работник рухнул на асфальт и решил пока больше не вставать, устремив свой взор в ледяное голубое небо. «Умотали Мотю», – без тени сожаления заключил бригадир. Автобус чихнул, завибрировал и тронулся. Хриплая «Бутырка» беспрепятственной рекой лилась прямо в скомканные души и мышиные сердца едущих со смены заводчан.

***

– Давай, что ли, ещё по чуть-чуть выпьем, – Мотя потирал затылок, но в его голосе, жаждущем то ли реванша, то ли успокоения, звучала непоколебимая надежда.

– Не на что, Матвеяно-Челентано, – отвлечённо и грустно сказал Виталик. Ровно так изрёк, без жеманства. И шёл себе дальше, не сбавив и не прибавив шагу, мимо остолбеневшего Моти.

– Как это «не на что»? А как же эти? Как же эти твои биткойны? Как же философия? – с каждым вопросом голос Моти становился трезвее, истеричнее, визгливее. – Как же заработки, Виталя? Ты же обещал! Погоди, постой! Обещал же!!!

– Коньяк – самый дешёвый, просто я его в более дорогие бутылки переливаю. Фрукты в пакете – пластиковая имитация. Добротно сделана, не отличишь, пока в руки возьмёшь. Рубашки глажу сам, оправу очков берегу. Мать умерла, квартиру её сдаю. Тем и живу. Ничем больше не промышляю.

Глаза Виталика за «нулевыми» стёклами едва заметно блеснули:

– И нет у меня никаких биткойнов. Нет, и никогда не было, – помолчал и с цинковым грохотом, разрывающим тишину, добавил: – Есть только дураки и философия. Но я этим не зарабатываю.

2018

– Нам нужен лесоруб!

– Зачем?

– У всех есть, и нам нужен. Будем лес рубить.

– Но у нас нет лесоруба!

– Найди.

– О, у меня есть отличный парень. Он не лесоруб. Но наш, местный, надёжный. Свой в доску.

– Сгодится. Пусть приступает к работе.

* * *

– Что-то хреново лес рубится…

– Это лес во всём виноват! Не так растёт, не туда растёт…

– Я думаю, что всё дело – в лесорубе. Он сам-то что думает?

– Считает, что лучше лесоруба нет во всей округе. Кричит, что он, прежде чем лесорубом стать, дважды в день в лес хаживал, по ягоды и по грибы…

– Нам надо поменять лесоруба…

– Но у нас нет лесоруба.

– Найди. Подкупи. Укради. Утащи из соседней деревни. Пообещай лучшую невесту. Нам нужен лесоруб!

* * *

– Как лесоруб?

– Как чёрт! Угрюмый и могучий. Только приехал – сразу за работу взялся, лес рубит.

– Не проставился?

– Мало того, что не проставился… С местными не дружит, не здоровается, постоянно бормочет себе под нос. Заносчивый слишком. Вон и Васька говорит, что заносчивый. У Васьки-то прадед лесорубом был, Васька в лесорубах толк знает. Сделал Васька ему замечание, а тот его взял, с пути за грудки подвинул и буркнул: мол, не твоё дело.

– Суровый лесоруб! А что говорит совет старейшин-козодоев?

– Совет?! Совет проклинает его, на чём свет стоит. Позвали его ответ перед ними держать, так он им: дескать, не козодоев это дело. Я, видите ли, или работаю, или отдыхаю. А советы слушать не собираюсь.

– Как это советы не слушает?

– А вот так. Смотри. Эй, лесоруб? А почему ты так топор держишь? Может, хват пониже сделать?

– Эй, лесоруб, а почему ты это дерево рубишь? Мне нравится вон то!

– Эй, лесоруб, а, может, пусть деревья падают верхушкой на север? Почему всё время на запад и на запад!

– Эй, лесоруб, ты сейчас будешь ветки отрубать или завтра?

– Эй, лесоруб, может, сосны лучше рубить утром, а берёзы

– вечером?

– Эй, лесоруб, когда рубишь, смотри, вдруг в траве ягоды и грибы!

– Эй, лесоруб, ты не мог бы стучать потише, а то в ушах звенит?

– Эй, лесоруб, а мы раньше делали по-другому… Слева направо будет удобнее.

– Эй, лесоруб, давай сегодня ты срубишь пять деревьев, а завтра сорок. Годится?

– Эй, лесоруб, с этим деревом всяко только пилой можно справиться. Где у тебя пила?

– Эй, лесоруб, это дерево намокло. Я слышал, что намокшее дерево нельзя рубить!

– Эй, лесоруб, а я слышал, что если лес рубить при восходящей Луне, то волдыри на руках превратятся в бородавки…

– Эй, лесоруб…

* * *

– Это что над головой просвистело?

– Это лесоруб топор в нас швырнул.

– Попал?

– В меня, слава Богу, нет. А в тебя?

– И в меня – нет. Психопат, никакой выдержки и уважения…

– Я тебя предупреждал, что он какой-то не такой. Странный. Смотри, смотри, он ушёл! Бросил лес рубить и ушёл!

– Чёрт подери, нам нужен лесоруб. Найди лесоруба!

* * *

– Может, всё дело в том, что мы искали лесоруба, а надо – лесорубиху?

– Это мысль. Найди мне лесорубиху. Лесоруба в юбке.

– Какие предпочтения?

– Брюнетку. С длинными пальцами. Приятную. Пусть, пока лес рубит, мне глаз радует…

– Принято! Это мы мигом устроим.

* * *

– Что-то лес совсем не рубится. Совсем-совсем не рубится.

Вообще, мать твою за ногу, ни одного дерева не срублено!

– Да как ему рубиться-то? Лесорубиха палец об палец не ударила, причёску бережёт. А все помощники только на её… как его там… маникюр пялятся. Вот и упала эта, как её там, производительность. До нуля упала.

– Выкинь её нахрен! Пинком под маникюр выпни! Чтоб глаза мои её не видели! Мне нужен лесоруб! Мне нужно, чтобы лес рубился! Понимаешь ты это?

– Где я возьму лесоруба? Нет в нашей деревне лесоруба! Были да выродились…

– Не знаю. Ищи, где хочешь! Лобзиком вырежи. Паяльником выжги. Плоскогубцами вырви. Лопатой выкопай. Дрелью высверли. Дьявол, мне нужен чёртов лесоруб!!! Нужен, понимаешь ты это?!

* * *

– Знаешь, какая мысль ко мне пришла…

– Какая?

– Помнишь Патрикеевну?

– Её забудешь! Мне дрыном по сраке заехала, когда мы к ней в сад за яблоками залезли. А дед еёный, Прокопьич, царствие небесное, меня сигарку крутить учил… И что? К чему ты клонишь?

– А вот что. Внук к ней приехал, Петрушка.

– Какое мне дело до её Петрушки?

– А вот какое. Родился он в нашей деревне? В нашей. А что уехал, так не по своей воле, а учиться. Традиции и устои чтит? Чтит. В родные края нос кажет? Кажет. Кому, как не ему, лесорубом-то быть?

– А чем он в той-то деревне занимается?

– Ведомо чем. Я разузнал, так он там на хорошем счету, советник помощника пастуха. Работает по скользящему графику.

– Советник помощника пастуха?!

– Советник помощника пастуха! Ну что, переманиваем?