Читаем Размах крыльев ангела онлайн бесплатно

«Фольксваген Пассат», старенький, изрядно потрепанный и тщетно молодящийся, воровато остановился в неположенном месте. В возмутительно неположенном месте – при въезде на мост, на самом повороте, – внес на время сумятицу в медленно движущуюся плотную вереницу машин, притулился на несколько секунд к поребрику и выпустил на тротуар пассажирку. Она бросила несколько слов водителю и с силой захлопнула разболтанную дверцу. Автомобиль мгновенно тронулся с места, снова слился с вялым горячим потоком.

Очутившись на продуваемом всеми ветрами мосту, она расправила плечи, выпрямила спину, глубоко вдохнула полной грудью и не торопясь пошла вперед, через мост. Медленно и аккуратно переставляла ноги, обутые в лодочки на тонких каблуках, смотрела по сторонам так, словно впервые оказалась в этом месте, и на лице ее блуждала блаженная улыбка.

На середине моста она подошла вплотную к ограждению, облокотилась на затейливую витую решетку и с удовольствием поглядела вниз. Темная вода Невы мелко серебрилась на солнце. По воде, закручивая позади себя белые бурунчики, медленно переваливался прогулочный теплоходик с цветником пассажиров на верхней палубе, желтел сухой песок пляжа у Петропавловки, тоже расцвеченный полуголой загорающей братией, шпиль собора резал глаза блеском позолоты, за ним виднелись знакомые с детства очертания мечети. По другую сторону воды, по набережной тягучим упорным потоком вилась другая река – сплошная череда автомобилей.

И кругом, куда ни глянь, огромные, монстроподобные буквы. Мобильные операторы, производители бытовой техники, продавцы бензина и прохладительных напитков наперебой рекламировали свои товары и услуги. Куда ни глянь. Она усмехнулась. Эти стены и крыши в разное время несли на себе такие разные надписи! «Зингер», «Товарищество „Треугольник“» с калошей, «Летайте самолетами Аэрофлота», «Отдыхайте на курортах Крыма». Многое из этого осталось только в непрочной памяти стариков да в исторических архивах, а стены, как стояли, так и стоят. Лет через двадцать их будут украшать другие надписи, уйдут в прошлое нынешние бренды, а ангел на шпиле и дальше будет осенять город крылами. И экскурсоводы, как и многие годы до, будут снова и снова повторять: «Обратите внимание!.. Высота шпиля… Высота ангела… Размах крыльев ангела…»

Краем глаза она ловила на себе взгляды немногочисленных прогуливающихся прохожих, в большинстве своем гостей города. Оно и понятно: кто ж еще может посередине рабочего дня бесцельно брести, обвешанный камерами, пешком через длинный мост, да вдобавок с торчащими из-под шортов голыми ногами? Почему-то навстречу попадались в основном мужчины, они и бросали одобрительные взгляды. Это было ей приятно, тем более что она сознавала: восторги заслужены ею на все сто.

Волосы свежевыкрашены и отливают на солнце, костюм отличный, благородного серо-голубого цвета, почти как на обложке последнего «Космо», ветер бесстыдно подлезает под высокие шлицы юбки, обнажая выше колен загорелые стройные ноги, а каблуки делают эти ноги еще привлекательнее. И вообще, она молода, вполне хороша и чувствует себя просто превосходно. В конце концов, никто же не догадывается, что загар у нее сельскохозяйственный, с четкими следами от майки и велосипедок, а руки вблизи с обломанными короткими ногтями и въевшимися намертво следами работы на земле. Им невдомек, что в сумочке ее лежат ключи от шикарной квартиры с видом на Неву, а денег – кот наплакал. И королевский ее выход из машины прямо на мосту вызван не щедрой доплатой водителю, а сообщением, что ее прямо сейчас вырвет на сиденье и коврики. Водитель недоверчиво усмехнулся, потом, подумав и оценив реальность угрозы, хмыкнул, выругался сквозь зубы и притормозил.

Она снова втянула воздух глубоко в легкие. Конечно, после душного нутра автомобиля, пропитанного запахами бензина, перегревшегося винила, бумаги старых, пропылившихся газет, машинного масла из валяющейся в салоне канистрочки этот невский ветер центра города казался просто живительным глотком. Но ее легкие были привычны к иному, истинно свежему и чистому воздуху, пропитанному кедром, сосной, полынью, молоком и сеном.

Надо двигаться, подстегнула она себя. Хотелось думать, что водитель оказался парнем честным и терпеливо ожидает ее за мостом направо – она хорошо помнила, там можно остановиться. А нет, то и невелика потеря: среди ее барахла ему мало чем удастся поживиться. И вообще, новую жизнь нужно начинать со всего нового.

Только вот с чего же ее начинать?

Хозяин «Пассата» припарковался не доезжая до ресторана-поплавка, ждал. Правда, счел своим долгом побурчать, что за простой неплохо бы и накинуть. Только не на ту напал, той глупо щедрой, восторженно наивной девочки, что покидала город несколько лет назад, больше не существовало на белом свете. Не накинула. Да и с какой стати?

Адрес у нее был записан. Но зачем нужна бумажка, если этот адрес известен с детства? И дом она узнала сразу же. И двор. Сколько же лет прошло с тех пор, как была она в этом дворе последний раз?

Не изменился город – что такое какие-то несколько лет для города, неизменно стоящего на одном месте более трех веков, – не изменилась открывающаяся с моста величественная, никогда не забываемая ею панорама – разве могут испортить вид какие-то там бестолковые рекламные буквы, – не изменился запах – что можно добавить в пряную смесь балтийского ветра, речной воды, нагретого асфальта и автомобильных выхлопов с ноткой аромата пионов, цветущих на Стрелке, – но напрочь изменился знакомый до боли двор. Вход под арку преграждала массивная кованая витая решетка, новодел под старину с кодовым замком и блестящим пятачком для ключа-таблетки. Она достала из сумки связку ключей и, воровато оглядевшись по сторонам, приложила к пятачку забранную черной пластмассой «монетку». С удивлением пожала плечами, когда операция прошла успешно и калитка, украшенная витыми металлическими листьями, услужливо подалась внутрь, давая проход, подхватила свой нетяжелый чемодан и, осматриваясь, пошла через двор к знакомому подъезду. Когда она была здесь в последний раз, грязные серо-желтые стены арки встречали входящего призывными надписями «Туалета нет!», «Виктор Цой», «Зенит чемпион», и помельче – сплошные неприличности, бабушка запрещала читать и вникать, а на самом углу полустертое «Бомбоубежище» со стрелкой. Лампочка в арке раньше всегда отсутствовала по каким-то принципиальным соображениям, а на самой середине пути, возле выступающей словно грибная шляпка крышки люка, традиционно утюжила носки ног выбоина в асфальте. Надписи – ни одной из них не осталось и в помине, и стены были нынче выкрашены в цвет подвявшего салата, – лампочка – почетно угнездилась на положенном ей по штату месте, – крышка люка – словно вросла внутрь, сровнялась заподлицо с землей, – хорошо знакомая выбоина, при мысли о которой привычно заныли пальцы ног, напрягся в предчувствии падения вестибулярный аппарат, – может быть, она взяла отпуск и улетела отдыхать в Турцию? И только старая липа, ныне заботливо окруженная кованым заборчиком, шевелила листвой как и прежде. Где-то на ее коре было вырезано ножом «М+М=Д», но она не решилась пойти посмотреть, больше она не чувствовала себя в этом дворе как дома.

В подъезде, в бывшей выгородке для детских колясок, пристроилась будка консьержки, в ней хозяйничал нездорово рыхлый, пожилой мужчина, пил чай с бутербродом. Он выжидательно смотрел, тщательно пережевывая свой сыр с булкой, ничего не дождался и бесстрастно спросил первым:

– В какую?

– В девятую, – ответила она и испугалась: вдруг и номер квартиры за эти годы тоже сменился?

– Проходите, предупреждали, – удовлетворенно ответил консьерж, возвращаясь к бутерброду.

Вопреки опасениям два ключа из связки легко подошли к замкам новой, обшитой деревом металлической двери. Но квартира эта больше не походила на ту, прежнюю квартиру, знакомую до самых мелочей с раннего детства. Новыми были мебель, обои на стенах, паркет на полу, новой была восстановленная лепнина под потолком, даже окна были новыми, металлопластиковыми, а не теми, деревянными, с широкими промежутками между стекол, куда на зиму кидали засохшие кисточки рябины и ставили рюмку с крупной солью, и где в уголке прямо на стекле было накарябано стеклорезом, позаимствованным у соседа безо всякого спроса, привычное «М+М=Д».

Она устало опустилась на край незнакомой, широченной и мягкой кровати и горько заплакала.

Она плакала, лежа на самом краю, и ей не нужно было до времени знать, что новая жизнь, к которой она стремилась последние пять трудных и удивительных лет, о которой мечтала, несет ей с собой еще большие трудности и разочарования, напрямую связанные со всем тем, от чего она так старательно бежала.

Маша осталась совершенно одна на втором курсе института. И до этого-то времени не была окружена родней, жила вдвоем с бабушкой. Родители Машины погибли в горах, когда ей было всего тринадцать, и Маше незачем было знать, что не было в их смерти ничего героического: выпили, не хватило, поехали в ночь в ближайший поселок за водкой, но не добрались, «уазик» повело на глинистой дороге, сбросило с обрыва. Братьев и сестер у нее не было, – родители и так каждый сезон проводили в поле, повесив единственного ребенка на шею бабушки, маминой мамы.

А тут в одночасье не стало и бабушки.

Маша растерялась. Домашняя, нетусовочная девочка, она совершенно не умела жить жизнью вне своей маленькой семьи, не умела веселиться ночи напролет, подкрепляясь пивом, чипсами и энергетическими коктейлями, не умела и не любила собирать компании у себя дома. Она была некрасивой, но очаровательной своей мальчишеской угловатостью, неженской худобой, граничащей с изможденностью, непропорциональностью лица, где глаза и губы занимали почти все свободное пространство.

Досадно хорошая девчонка, с хатой, одна без родичей, а к себе не пускает. То есть нет, пускает, радушно приглашает на чай с домашним печеньем. Вы представляете себе – чай с печеньем! С до-ма-шним!! А в одиннадцать начинает конкретно так намекать, что скоро закроется метро. Ненормальная! Институт благородных девиц, блин! Немудрено, что ни парня, ни подруг.

Но одна Маша была недолго.

Стояла себе возле института на остановке, мокла под дождем в ожидании автобуса и повторяла про себя тему «Сердечные гликозиды». Может, и до сих пор бы повторяла, если бы сухонькая старушка с надломанным старым клетчатым зонтом не толкнула ее легонько под локоть, сказав с укоризной:

– Девушка, что же вы? Ведь вам же сигналят.

Прямо на остановке стояла новенькая иномарка цвета бутылочного стекла. Сигналивший оттуда незнакомый парень перегнулся на сиденье, открыл пассажирскую дверь и оттуда, снизу, вопросительно и терпеливо смотрел на Машу. Маше почему-то стало неудобно перед промокшими в своем ожидании пассажирами, и она юркнула в салон.

И началось!

Вернее, закончилось. Закончилось ее одиночество, ее беспросветная несовременность вкупе с домашним печеньем, чтением вслух русских классиков, привычным посещением Эрмитажа и Русского по выходным, закончилось многолетнее неприятие шума и гвалта дискотек, тихая любовь к телевизору. И тяга к знаниям прошла в один миг.

Машка любила и была любима. Нет, ее, конечно, любили и раньше. Но родительская любовь успела подзабыться. Мишкина любовь была дружбой с большой Д (М+М=Д), она затерялась где-то еще раньше, чем ушла любовь папы с мамой. Бабушка любила ее и вечно воспитывала. А тут ее любили и развращали. Портили. Баловали. Машка быстро научилась «правильно» заходить в бутики – так, чтобы наперебой бросались продавщицы, «правильно» голосовать – так, чтобы останавливалась первая же машина и ничего не требовалось за извоз сверх положенного, «правильно» покупать на рынке, «правильно» клубиться в клубах. Машка получала цветы охапками, драгоценности каждый месяц, на годовщину знакомства, шмотки просто так, потому что проходили мимо магазина и зашли. Ее любимый занимался бизнесом, продавал какие-то экзотические вещи: то ли бивни мамонта, то ли корень женьшеня, то ли осколки тунгусского метеорита – Маша не вникала. Но большую часть времени любимый верным пажом проводил подле своей королевы. Второй курс Маша кое-как успела закончить, но на третьем учеба была заброшена окончательно – что толку мучиться, чтобы потом зарабатывать тромбофлебит, стоя весь день за прилавком в аптеке, – а взять в руки розги без бабушки было некому.

Была, правда, бабушкина сестра. Но с бабушкой сестра поругалась много лет назад, еще живы были Машины родители. Поругались сестры из-за очень важного вопроса, касающегося какой-то шубки из искусственного меха. Как обычно бывает: чем мельче повод, тем глубже и принципиальнее разлад. Бабушки окончательно расплевались и с тех пор не общались даже в праздники. Даже в горе.

Надо, правда, отдать бабушкиной сестре должное: после бабушкиной смерти она тут же объявилась, предлагала Маше денег, звала жить к себе, но Маша посчитала, что это будет предательством, и тактично твердо от всего отказалась.

Да и зачем ей теперь какая-то малознакомая бабушкина сестра, которую она и помнит-то плохо, когда рядом практически постоянно присутствует любимый мужчина?

Свадьбу сыграли шикарную. С индивидуальным венчанием в церкви, с лимузином, со свадебным путешествием в Париж – куда же еще ехать по-настоящему влюбленным? И стала Мария законной женой.

О деловых и личных качествах новоиспеченного мужа Мария много не задумывалась, принимала его таким, какого сама же себе и нарисовала, и все тут. Верной ему готова была быть до гробовой доски. Как полагается. «В горе и в радости, пока смерть не разлучит вас…»

Была ему верной, когда немногочисленные подружки-сокурсницы пытливо расспрашивали о нем, а Маша лишь с улыбкой пожимала плечами. Они советовали повнимательней присмотреться и округляли глаза, а Маша улыбалась.