Читаем Разговор со Сталиным онлайн бесплатно

Яркий июньский день вдруг померк. А потом и вовсе наступила полная темнота и тишина.

— Наверно, так и бывает при инфаркте или инсульте, — подумал Саша. — Хотя в 24 года, наверно, рановато. Не ожидал.

И тут мир вдруг начал проявляться. Смутно, затем всё чётче. Но до прежней яркости так и не дошёл — небо почему-то было пасмурным. И на деревьях листья жёлтые появились… И жара куда-то делась, прохладно.

Вместе с изображением проявились и звуки. И ещё, увы, запахи. Канализацию, что-ли, прорвало? — подумал Саша. Хотя запах не совсем канализационный, есть ещё какая-то нотка. Может, зоопарк рядом?

И вообще, что я здесь делаю? Как я здесь оказался? Саша проверил карманы — смартфон на месте, деньги, ключи, карта. Уже хорошо. Давай теперь сориентируюсь, надо на улицу выйти, а то какие-то сараи кругом, ещё и деревянные.

Так, улица там, оттуда и шум какой-то. Нифига себе! Что это? Пылища и грязь, домики какие-то пошарпанные. И вывески… Ну, ладно Ъ в конце. Так и в середине слов встречается. Откуда-то в уме всплыло слово «ять». Это что — это где я? Уж не царские ли времена? Вон и народ на улице какой-то… В платках все женщины. Мужики в кепках. А одежда потрёпанная, хуже чем в колхозе. Обувь — вообще мрак. Саша посмотрел на свои шорты и босоножки — да, по такой грязи и трекинговые ботинки замучишься потом отмывать. И навоз кругом… Народ прямо по дороге ходит, машин вообще не видно, изредка какие-то странные экипажи с лошадью проезжают. Не телеги, а типа фаэтонов, грязных и примитивных.

Ну, не стоять же, разинув рот. Саша пошёл налево, старательно избегая куч навоза. Да, кажется, основная вонь не от навоза. Наиболее острый запах не там, где лошадь срала, а там, где ссала. Но и люди — нет, с бомжами не сравнишь, такой вони нет. Но от каждого заметный запах. Что, здесь не принято часто мыться? А одежду стирают они раз в год, что-ли? Но самый противный фоновый запах канализации откуда-то со стороны приносило.

Ладно, надо решаться. Вот, вроде, парень молодой, со своим поколением как-то легче общаться. То есть, с возрастом.

— Парень, привет! Сегодня какое число, подскажи?

Парень в кепке и каком-то сером очень старом пиджачишке смотрит нагло, но и трусливо. У Саши рост 180, не великан, но этот вообще, наверно, 160. Да ещё и тощий какой-то, хотя, кажется, жилистый.

— По новому стилю? Пятнадцатое сегодня.

— А месяц?

— Сентябрь.

Парень, кажется, подозревает, что его хотят развести на что-то, держится напряжённо.

— А год?

— Двадцать четвёртый.

— Так это же исторический год. Ленин умер, этот год войдёт в историю как год смерти Ленина.

Саша нарочно такую ерунду заявил, да ещё и с горячностью, чтобы понять, правду парень сказал, или шутит.

— Не агитируй, фраер, — и парень как-то ловко ушёл вниз, как боксёр, и нырнул во двор, огороженный деревянным забором.

Блин… Что там было в 1924? Кажется, НЭП, расцвет торговли и частного бизнеса? Что-то не похоже на расцвет, как-то всё бедно кругом… Сталинские, значит, времена… А район, кажется, тот же самый, вон там Звенигородское шоссе. Но вот дома… Оказывается, почти всё было построено в последние 95 лет. Ладно, пойду по шоссе к центру.

Да, что же мне делать? Так, смартфон, но заряда всего 9 % осталось. И чё я вечно с подзарядкой тяну? Тянул, то есть. Выключаю срочно. Деньги… 4600 с мелочью. Ещё на карте более 15000. Но толку от них теперь? Есть проездной, тоже карта. Ещё ключи. Ага, часы. Вот это вещь ценная, таких сейчас не бывает. Надеюсь, батарейка не сядет, а то не докажешь, что часы настоящие. Футболка, шорты, босоножки — с одеждой не богато, особенно если дождь пойдёт и похолодает.

Ну чё — все попаданцы к Сталину старались пробиться, и чему-то там его учить. Только вот я — что я знаю? Ну, автомат Калашникова как выглядит. Рожок у него изогнутый. А что ещё? Всякие там затворы и бойки — этого не знаю. Танки, самолёты — то же самое. Блин, и в смартфоне ничего такого не записано, ни по истории, ни по технике…

Но сейчас не до этого, очень хочется ссать. Туалетов общественных пока не замечал. Впрочем, тут все улицы зассаны и засраны лошадьми. Может, вон там, у забора поссать?

— Эй ты, ты чё делаешь? — ага, это явный дворник, как с картинки. Метла, фартук, бляха какая-то. Ещё кепка и усы торчащие, и припахивает от него.

— А подскажите пожалуйста, уважаемый, где здесь можно поссать?

— Здесь нельзя.

— А где, ссать хочется?

— Монету гони. Это что? С орлом, царская что-ли? Один рубль. Что-то не помню такой.

— Редкая. Коллекционерам продашь. За поссать больше, чем достаточно.

— Ладно, пойдём.

Кажется, тут все дворы заборами деревянными огорожены. Внутри деревца, это хорошо. Но вот дом — под снос его пора. Дворник заводит внутрь, ведёт по коридору, который проходит вдоль дома посредине, как в общаге. В конце коридора дверь.

— Вот, заходи, только не срать. Договаривались на поссать.

Ну и ну! Туалет — это две дыры в деревянном настиле. А внизу говно, целые залежи. Запах — соответствующий. Так вот откуда несло канализацией. Наверно, такой туалет не только здесь. Но — ссать очень хочется, выбора нет.

Дворник ждал за дверью, ещё и заглянул проверить.

— А что, уважаемый, здесь перекусить где-нибудь можно?

— Ну, Лукьянишна обеды даёт. Но монета нужна. Опять царская? 10 рублей?

— Я же говорю, коллекционеры с руками оторвут. Сейчас таких не делают.

Дворник спрятал монету в карман необъятного размера, и повёл по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Там такой же коридор во весь этаж, по бокам двери. Дворник стукнул в дверь и вошёл.

— Лукьянишна, покорми человека, я потом с тобой сочтусь.

Женщина одета по старушечьи, но лет ей, наверно, около сорока. И даже неплохо выглядит в своём роде. Дала полотенце, указала на умывальник. Вместо канализации — ведро внизу. На столе скатерть из чего-то толстого, стул из гнутого дерева. Вот и суп дают, и ложку, и хлеб. Так, попробуем. И что это? На вид молоко с гренками.

— Это как называется?

— Что, не ел сухарник?

Дворник улыбается, вроде, доволен. Наверно, я в его глазах этакий барчук, и вот мне приходится пролетарский сухарник есть, и так мне и надо. Ну, я ведь могу и ответный удар нанести:

— Уважаемый, а звать тебя как?

— Ну, Еремеем.

— Еремей, а тебе не кажется, что я человек странный и подозрительный? Надо бы сообщить обо мне, куда следует. В ЧК отвести.

Ого, как вздрогнула Лукьянишна. Можно сказать, содрогнулась. Да и дворник помрачнел.

— Сейчас не старые времена. Мы свои права знаем.

Кажется, он хотел что-то добавить, как бы с досады, но вместо этого просто вышел. Только что не плюнул, а, кажется, хотел. Ладно, займёмся супом. Да, это явно не молоко. Похоже на варёную муку с гренками из чёрного хлеба. Но, как ни странно, съедобно. В Андорре я ел часто супы пюре, немного похоже. Ладно, если немного отвлечься, вспомнить Андорру, любимый сноуборд, можно и доесть. А есть надо, денег-то нет, когда теперь поем?

— А что это, Лукьянишна, он про старые времена говорил?

— Так ведь он, Еремей-то, и при царе дворником был.

Заметив моё недоумение, Лукьянишна пояснила:

— Тогда дворники обязаны были докладывать околотошному, а теперь свобода.

Ну и ну. Местные свободу здесь находят. Я вижу разве что свободу вести свинский образ жизни. А суп-то, между тем, съелся. Попить здесь дают? Что там, чай, компот? Лукьянишна, как бы прочитав мысли, кивает и уносит тарелку. А через полминуты возвращается с кружкой чего-то горячего. Так, попробуем.??? Что-то, не сильно отличающееся от предыдущего блюда. Немного на кисель похоже.

— Что это?

— Сбитень.

Да, пожалуй, кисель-то получше. Даже из концентрата. Тем не менее, выпиваю это нечто, и благодарю хозяйку. Ну, наверно, пора и честь знать. На прощание хозяйка как-то размашисто меня крестит. Что бы это значило? Кем она меня считает?

Выхожу. Дворник стоит в стороне и мрачно смотрит на меня исподлобья. Ну и ладно, без него найду чекистов. На Лубянку пойду, если раньше не встречу. Блин, мои сандалии явно не для местной грязи. Вот пропитаются носки навозом, как я буду пахнуть? Но продвигаюсь упорно к центру.

А вот впереди какой-то большой базар. С трудом до меня доходит, что это площадь 1905 года. Вспоминается термин «толкучка». Да уж, блошиный рынок в Тбилиси — образец цивилизации по сравнению с этим. И ко мне здесь какое-то странное внимание проявляют. Кажется, надо снять часы и запрятать понезаметнее. Ну вот, теперь лучше. Ещё бы кепку надеть. И пиджачок старый, штаны и сапоги кирзовые. А вот изобилия я не вижу. Торгуют хламом каким-то. А многие просто толкутся, ходят неторопливо. Жратву почти не продают. В начале встретились пирожки с сомнительным запахом, а потом мне пытались продать кур.

— Но они же в перьях, — возразил я. Абориген задумался аж на несколько секунд, и изрёк: «Курица — это птица».

— А есть как?

— Отдай бабе, она ощиплет и опалит.

Кажется, я озадачиваю местных не только одеждой, но и словами… Пробился через толпу — а по Пресне трамвай ходит. Не проехать ли зайцем? Но трамваи набиты так, что люди с подножек свисают, а если учесть степень чистоты аборигенов, лезть в такую толпу не хочется… Ладно, пойду пешком, потом по Никитской к центру, и если не встречу ЧК раньше, то на Лубянку.

Москва выглядит убого, но местные этого как бы не замечают. И их уверенность как-то заражает. Кажется, я уже почти готов поверить, что я в столице и вокруг нормальная жизнь. Вот и зоопарк, кажется, работает. И, вроде, там что-то строят. На Садовой движение, кажется, не меньше, чем в наше время. Но машин нет, зато много повозок с лошадьми и людей. Многие прямо по дороге ходят. Перехожу Садовую без светофора и подземного перехода, маневрируя среди куч навоза, повозок и людей. На Никитской гораздо спокойнее. Ноги уже устают, скорее бы в кабинет к следователю, что-ли. Лучше прямо к начальнику.

А никаких офисов ЧК что-то не встречается… Более того — даже ментов обычных как-то не видно. Если не считать таковым регулировщика на перекрёстке Садовой и Пресни, я ни одного не заметил. Так и доковылял до Лубянки, уже прилично устав и снова проголодавшись. Никогда не интересовался, где здесь вход… Вот какая-то дверь. Но закрыта. Звонка не видно… Может, постучать? И тут дверь открывается, но проход загораживает какой-то мужик.

— Закрыто уже, чего надо?

— У меня важная информация, кто-нибудь из начальства есть?

— Нету. Времени-то сколько?

— Шестнадцать двадцать семь.

— Это у тебя часы такие? Выкинь. Седьмой час уже.

— А сколько седьмого?

— А я почём знаю? Присутствие закончено, все ушли. Ну, минут 20–25 наверно.

— Но у меня важное дело.

— Вот завтра и приходи.

И мужик захлопнул дверь у меня перед носом. Может, стучать, ломиться? Добиваться? Нет… Посадят до утра в местный аналог обезьянника, мне это надо? Или просто изобьют, кто их знает.

Такое вдруг бессилие навалилось, даже стоять трудно. Ага, вон есть скамейка. Саша уселся на деревянную скамью, в голове от усталости было пусто. Зато ноги отдыхали, приятно. Выходит, не только год и месяц сдвинулись, но и время… Саша переставил часы на 18:30. Может, в смартфоне поменять время, да и дату? Нет, надо беречь заряд…

А прохладно здесь в футболке и шортах. А ночью и вовсе станет холодно… То-то местные все одеты довольно плотно. И жрать уже хочется. Может, вернуться к Еремею и Лукьянишне? Нет… Далековато, а таких, как Еремей можно, наверно, и поближе найти. Да, долго здесь не проотдыхаешь, холодно… Пойду-ка я на Красную площадь, что-ли… А потом надо что-то думать насчёт ночлега. И с утра на Лубянку.

Красная площадь почти не изменилась. Только мавзолей какой-то странный, кажется, деревянный. Ещё у стены целое кладбище. Кажется, оно и в наше время есть, но не так заметно. Здесь почище, и народу немного. Может быть, в семь вечера для местных уже по домам пора? А вот какой-то драндулет катит по брусчатке. Наверно, это роскошный лимузин по этим временам. Во всяком случае, довольно большой. Но, почему-то, открытый, без крыши. Остановился около Спасской башни. Подойти, что-ли, рассмотреть раритет? А вот и мужики какие-то выходят, трое, и тоже к драндулету направляются. Ух ты! Да ведь это же… Это мой шанс!

— Товарищ Сталин! У меня серьёзное дело, вот, посмотрите, — хоть бы смартфон побыстрее включился… Что бы ему показать? А остальные двое выдвигаются ко мне. Охрана? Ну и охрана — да будь у меня пистолет… А эти даже оружия не вынимают, и приблизиться к Сталину дали.

— Что это?

— Это прибор из будущего, и сам я из будущего, из 2019 года. Вот сегодня сюда перенёсся, сам не знаю как. Но у меня с собой кроме этого приборчика только часы электронные, а больше доказательств нет.

— А звать тебя как?

— Саша.

— А по фамилии?

— Сапрыкин.

— Товарищ Сапрыкин, а что этот прибор может?

— Ну, во-первых, это телефон мобильный. Но здесь он работать не будет, нет сот. Ещё в интернет можно выходить, но, конечно, не в этом времени. Ну и всякие другие функции, музыка, например, будильник ещё.

— Музыка? А послушать дашь?

Что бы ему включить… Ну, Сектор Газа сойдёт, наверно?

— Вот, товарищ Сталин, вставьте эти наушники в уши.

— Так? Да, интересно… А вы считаете, это хорошая музыка?

— Ну… Наверно, дело не в музыке. Слова, наверно, важнее.

— Вы считаете, это хорошие стихи?

— Ну, нормальные. Прикольно. Народ слушает.

— Да… А ведь это куплеты. У нас тоже есть куплетисты, стихи так себе, музыка и того хуже, но зато на злобу дня. Держите ваш прибор. А что, товарищ Сапрыкин, вы не против с нами поехать, мы на ужин направляемся. Там и поговорим.

— Охотно, товарищ Сталин. Можно меня просто Сашей называть. Или в ваше время так не принято? — Не то, чтобы не принято… Мне нельзя. Этак и ты меня станешь Осей звать, а я ведь как принц.

— В смысле, ещё не полный диктатор?

— Кто?

— А почему вы как принц?

— А почему диктатор?

— Ну, у вас же вся власть.

— У меня? С чего это? Да, власть есть, но у Зиновьева не меньше. Троцкий и вовсе армией руководит и флотом. Есть и другие… А я больше тем занимаюсь, что этим пламенным вождям скучно. А принц… Девушки часто мечтают, что придёт принц, и решит все проблемы. А от меня и серьёзные товарищи часто хотят, чтобы я их проблемы решил.

— Понятно. Надо держать дистанцию.

— Да. Садись впереди, рядом с шофёром, а мы с товарищами сзади поедем. Да, а сколько я проживу ты знаешь?

— В марте 53 умрёте. Четвёртого или пятого, где-то так.