Читаем Рассвет онлайн бесплатно

Штаб действующей эскадры Черного моря « »... 1921 г. рейд Севастополь.

Командиру п/х «Владимир»

С получением сего вам предлагается принять полные запасы угля и продовольствии для двухнедельного похода и поступить в распоряжение председателя комиссии Судоподъема инж.-мех. Г. Болотова, каковая комиссия, для вашего сведения, состоит из четырех членов.

Флаг-капитан по оперативной части:

Комиссар:

 Каковая комиссия, для вашего сведения... По-видимому, мой хитрый флаг-секретарь хотел намекнуть командиру «Владимира», что ему придется взять на довольствие столько-то лишних человек. Но сколько именно?.. Четыре или пять? Считать председателя Гришку Болотова членом или не считать?

С оперативной точки зрения это было совершенно безразлично. Что же касается редакционных поправок, то уже тогда я относился к ним неприязненно.

Я молча поставил под предписанием свою нехитрую подпись.

Будь я, подобно многим современным мне литературным героям, одарен тонкой духовной организацией, на меня сразу нахлынуло бы недоброе предчувствие. Будь я еще проницательнее, я сумел бы угадать, что через восемь лет использую предписание и предчувствие для рассказа. В первом случае мне следовало бы с остановившимся взглядом задержать свое перо в чернильнице, во втором, усмехнувшись, покачать головой. Ни того, ни другого я не сделал, потому что был самым обыкновенным военмором комсостава, по тогдашней сетке, если не ошибусь, пятнадцатого разряда.

Я просто промокнул свой автограф, посоветовал флаг-секретарю незамедлительно отнести предписание на подпись комиссару и ушел получать паек.

 Команда «Владимира» с белыми уходить не хотела. К моменту эвакуации на пароходе внезапно испортились донки, шпиль, рулевая машина и еще что-то. Тогда офицерство выпило содержимое главного и путевого компасов, для приличия залило их морской водой, разложило кают-компанейское серебро по своим чемоданам и уехало.

Новый хозяин пришел в лице небритого и ошалевшего от усталости комиссара штаба Никиты Веткина, поблагодарил команду и, за отсутствием в городе свободных комнат, поселился в одной из пассажирских кают.

В штабе кто-то сострил, что именно из-за этого квартирного кризиса Веткин упорно нанимался в уходившую на «Владимире» комиссию Судоподъема. Никита искренне возмутился. Подъем затопленных судов был первым шагом по пути мирного строительства флота. На дне кроме военных кораблей лежали до зарезу нужные транспортеры и нефтевозы. Страна пробуждалась к новой жизни, а люди, поставленные командовать флотом, говорили глупости.

Конечно, он был прав, и, конечно, его назначили в комиссию. Кроме него и Болотова в комиссию вошли: флагманский минер Сейберт и бывший командир затопленного нефтевоза «Казбек» Вячеслав Чеховский.

 Слабый ветер из города доносил отрывки духовой музыки, и солнце медленно садилось в расплавленное море. Все машинистки обоих штабов и управления порта, наверное, уже гуляли на приморском бульваре, но командир «Владимира», его тезка, Володя Апостолиди, на берег не собирался.

В нагрудном кармане его кителя лежало предписание, а грудь расширялась от командирской гордости. Съемка с якоря была назначена на двадцать два часа, приказания старшему помощнику, штурману и механику были отданы своевременно, из трубы валил густой, пахнущий кислыми щами дым, и рулевые на мостике до нестерпимого блеска начищали оба компаса. Всё было в очевидном порядке, и теперь можно было думать о великолепном будущем: о миноносцах, поднятых со дна морского, и о том, как отлично будет ими командовать.

Володя степенно прохаживался по спардеку вверенного ему корабля. Предстоящий поход был началом необычайной карьеры, а первое командование ощущалось как первая любовь. Он еще не успел остыть, но успел понять, что дело командира — дело хозяина дома, скучное, женатое дело: мелкие заботы о материальной части корабля и беспокойство о не внушающем доверия поведении штурмана.

Я знаю, что на военной службе извиняться не полагается. Моего читателя, который мне мыслится строгим как командир Балтийского флотского экипажа, я не прошу снизойти к молодости Володи Апостолиди, не проследившего за выполнением своих приказаний. Я только напоминаю, что он всего лишь три неполных дня своей жизни командовал кораблем.

 До самого горизонта море лежало совершенно гладким и совершенно синим. Машины работали ровно и уверенно, картушка компаса спокойно лежала на курсе, жизнь была великолепной. Но даже самая великолепная жизнь иногда внезапно обнаруживает свои темные стороны.

— Вахтенный! — рассердился командир. — Кто оставил за бортом швабру? Что это за порядки на военном корабле?!

Сейберт, стоявший рядом, одобрительно кивнул головой:

— Так его, Володечка! Вставь ему фитиль! Расправься с ним по всей строгости морских законов! Покажи, что ты командир!

Володя широко открыл глаза. Он никогда не мог понять, каким тоном нужно отвечать Сейберту. На этот раз он вдруг решил рассердиться:

— Я лучше тебе покажу, что я командир. Убирайся с мостика и не путайся под ногами!

— Есть, есть. — И Сейберт, отряхиваясь, сбежал на спардек.

Володе хотелось, чтобы все видели, как он удачно поддержал свой престиж, но вахтенный начальник и сигнальщик зачем-то ушли в рубку, рулевой не оторвал сонных глаз от картушки, и море до самого горизонта было пусто. Командир стоял один в центре огромной сияющей вселенной и нуждался в обществе. Медленно спустившись с мостика, он прошел к сидевшей на плетеных креслах спардека-комиссии.

— Он меня уничтожил, — мрачно сказал Сейберт, указывая на него пальцем.

— Ты должен понимать... — снисходительно начал Володя.

— Правильно! — Сейберт вскочил. — Я понимаю... Граждане, знаете ли вы, почему он такой гордый?

— Не знаем, — ответил Веткин.

— Его предками были те самые героические балаклавские греки, которые не испугались гнусного деспота Николая Первого. Он крикнул их батальону: «Здорово, ребята!» — а они не ответили. Они были не ребятами, а капитанами — так они ему и сказали. Они командовали шлюпками, а Володечка уже капитанствует целым пароходом.

— У него капитанская походка, — поддержал Болотов.

Володя откашлялся и ушел. Он кипел негодованием против легкомысленной комиссии Судоподъема, но, уважая в ней начальство, высказаться не решился.

Может, лучше было бы, если б он решился, и наверное было бы лучше, если бы Шурка Сейберт его не обидел. Сколько раз писатели доказывали своим героям, а заодно и посторонним людям, что ничтожные причины могут иметь самые неприятные последствия.

Володя вернулся на мостик. На мостике член комиссии Вячеслав Казимирович Чеховский разводил руками.

— Странное дело. — Он говорил пришепетывая, и Володя от его голоса стиснул зубы.

— То есть?

— Рулевой у вас катается на курсе, а картушка путевого компаса стоит на месте. Взгляните на кильватерную струю!

Володя тяжело задышал. Дальше терпеть он не собирался:

— Если я нахожусь в оперативном подчинении у председателя комиссии Судоподъема, то это еще не значит, что всякие члены комиссии могут вмешиваться в управление моим кораблем!

Вячеслав Казимирович растерялся:

— Позвольте, позвольте...

— Не имею права позволять. Вы сами командовали кораблем и должны понимать, что это не годится. Будьте любезны уйти с мостика.

Бормоча и размахивая руками, белый от волнения, Вячеслав Казимирович повернулся к трапу.

— Избиение младенцев, — сказал Сейберт, увидев маленькую фигуру Чеховского, вприпрыжку бежавшего к двери.

— Неистовствует, — подтвердил Болотов, кивнув в сторону мостика.

На мостике стоял темный командир.

Черт дернул штаб навязать ему на шею собачью комиссию! Неизвестно, зачем он нанялся на поганый пароход, на вонючую извозчичью профессию, и теперь должен служить, как пудель! На всякий случай он взглянул на кильватерную струю. Она была прямой как струна, и он пожал плечами.

 Впечатлительность была источником всех мучений Вячеслава Казимировича. Когда-то она помогла ему после мобилизации с коммерческого флота «сразу проникнуться воинским духом, а потом, обратившись против него, испортила ему жизнь. Став насквозь военным человеком, он не мог сделать военной карьеры. Ни разу за всю свою службу он не плавал на настоящем военном корабле, ни разу за обе войны не видел на горизонте дымков противника и не мог доказать свою храбрость.

Впечатлительность и наружность... Разве так к нему относились бы, будь он полновесным мужчиной? Разве посмел бы какой-нибудь мальчишка говорить с ним таким тоном, как этот Апостолиди?

— Уйду, — сказал он. — В запас.

Никто не поинтересовался, почему он хочет уходить в запас. Пришлось продолжать самому:

— Никакого дела не будет. Война кончилась, а новобранцев обучать я не собираюсь. Пусть их кто-нибудь другой дрессирует. Я уйду на землечерпалки — там больше плавания, чем на всем нашем знаменитом флоте.

— Увлекаетесь романтикой и пьете крепкий чай, — отозвался Сейберт. — От всего этого портятся нервы. Дела на флоте хватит. Я останусь.

— Хватит, — согласился Болотов.

— А людей подходящих мало, — заметил Веткин.

Вячеслав Казимирович рассвирепел:

— Не знаю, подходящий я или нет. Я военный человек и другим не стану. Или настоящая война, или землечерпалки. Играть в солдатики я не собираюсь.

Может быть, его взгляды и не были столь крайними, но после инцидента с Володей Апостолиди ему нужно было каким угодно способом восстановить свое душевное равновесие.

— Романтика и крепкий чай! Какого черта вам хочется драться?— Сейберт горестно покачал головой.— Рвется в бой и собирается пролить моря крови!

— Занятно, — тихо сказал Болотов.

— Позвольте вас спросить, что именно кажется вам занятным? — Вячеслав Казимирович был взбешен до последней степени.

Болотов неожиданно смутился:

— Я не о вас, Чеховский. Я нечаянно вспомнил, как один англичанин отговаривал меня воевать.

— Англичанин? — удивился Веткин.

— Его звали Пирс, и я его встретил на Мурмане. Ему надоела империалистическая война.

— А тебе — гражданская?

— Я очень рад, что она кончилась, — просто ответил Болотов.

— Совершенно напрасно, — фыркнул Вячеслав Каэимирович.

— Граждане! — точно с трибуны пронзительно закричал Сейберт. — Прекратите бесцельный спор и передайте мне чайник. Кто вам сказал, что война кончилась? Она только начинается!

В наступившем молчании стало слышно, как за открытыми окнами, шипя, плыла темнота. Сколько лет подряд эта темнота таила в себе неприятные возможности, и теперь никак не удавалось привыкнуть к тому, что это всего лишь южная ночь. Звезды, как прежде, выглядели двусмысленно и, как прежде, давали недостаточное освещение. В любой момент из темноты мог вырваться ослепительный прожектор, и за ним...

— Боевая тревога! — вдруг прокричал откуда-то сверху голос Апостолиди. — Отделение с винтовками, на полубак!— И два раза отзвенел телеграф, давая в машину «самый полный».

 — Что ты тут делаешь? — удивился Сейберт. — Почему не заучаешься?

— Удрал, вроде как на фронт, — ответил Демин. — В Новороссийске попал на катер и теперь болтаюсь. Осенью вернусь в училище.

— Как Иришка и детишки?

Даже в темноте было заметно, что Демин покраснел.

— Мальчик, — сказал он.

— Так тебе и надо. Поздравляю. — И Сейберт толкнул его в плечо.

С правого борта в море лежал низкий силуэт истребителя. Тот самый силуэт, из-за которого Володя Апостолиди привел в полную боевую готовность единственное вооружение своего корабля: шесть трехлинейных винтовок. К этому силуэту и обратился Володя, когда наконец обрел дар слова.

— Что же это такое?

Ответил Демин:

— Истребитель «Бесстрашный». Я им командую.

Володя резко повернулся на голос. На полубаке молчаливым укором стояли фигуры с винтовками.

— Но что вы здесь делаете?

— Гуляем в дозоре. Вышли из Керчи и когда-нибудь вернемся туда же. А вы как сюда попали?

Володя с усилием выпрямился. Теперь нужно было говорить резко и решительно, иначе он перестанет быть командиром:

— Как видите, идем на Новороссийск.

— Ничего не вижу. Вы милях в тридцати южнее курса.

Володя схватился за поручень. Это было совершенно невероятно. Очевидно, над ним издевались. Что ответить? Как осадить?

— Плохо считали, товарищ. Не иначе как ваш истребитель ходит на спирту. — Отмахнул рукой и быстро ушел.

— Ошалел? — вполголоса спросил Демин.

— Вроде, — ответил Болотов. — А ты уверен насчет нашего курса?

Демин на минуту задумался.

— Похоже, что так, однако точно не скажу. Мы два дня без берегов, а на катерах штурманство ровненькое. Компас скачет, мотористы меняют обороты...

— Значит, не на спирту ходишь? — поинтересовался Сейберт.

— На бензине. В Керчи его хватает.

— Керчь прогрессирует. При мне там просто ничего не было.

— А Леночка Кудрявцева?

— Замолчи, молодой дурак. Леночка — небесное создание, и сердце мое обливается кровью при мысли, что она от меня оторвана, беззащитна и встречается с такой шантрапой, как ты. Идем пить чай.

 «Шурка, друг, я с тобой не согласен.

Документальный метод великолепен, но необязателен и неудобен. Кроме того, он мне надоел. Сейчас нет журналов, не набитых до отказа фактами и автобиографиями, нет людей, не занятых писанием человеческих документов. Я не сомневаюсь в их праве на это, но полагал бы необходимым ограничить их вредную деятельность.

Они врут лучше любого беллетриста, поэтому я предпочитаю заниматься откровенной перестановкой материала и не претендую на историческую точность.

Кавалерия атаковала Санькин миноносец, а не твой, на нижнем плесе, а не на среднем, и годом позже, но этот бой мне нужно было связать с походом по Мариинской системе — достаточно длинным и скучным, чтобы позволить его участникам заняться перестройкой своих мировоззрений. Дуэль небезызвестного тебе Пупки по стилю подошла к Мурману, и я перенес ее с Волги.

Иные подмены были вызваны соображениями стиля. Осетров мы тралили вместе, но себя я не ввел, чтобы не ломать жанра. Иные — соображениями приличия: женить героя в конце книги, по-моему, непристойно, и я скрыл твой брак от читателя.

Так и скажи Марусе — пусть она тебя не ревнует к вымышленной керченской Леночке.

Факты неудобны: в начале этого рассказа ты обещал до конца дней своих служить на флоте, а сейчас делаешь дырки на Турксибе. Как я объясню читателю твое непостоянство, если он уже знает, что ты восемь лет женат?

На этом кончаю. Автору бывает полезно поговорить со своим героем, но заговариваться ему не следует.

Привет семейству от меня и Деминых. Ленька получил миноносец. Ирина была на юге, загорела и собирается тебе писать.

С.

Р. S. На всякий случай имей в виду: все действующие лица настоящей книги целиком являются вымышленными. Это общепринятая, очень удобная английская формула».

 Берега не было. Было быстро темневшее море, почти совсем темное небо и пустая линия дрожавшего в бинокле горизонта. У Володи холодели глаза и сводило пальцы. Почему не было берега?