Читаем Рассказы студенческих лет онлайн бесплатно

Иссохшие и почерневшие под прямыми солнечными лучами мертвецы густо устилали искалеченными телами огромную желтую пустыню от одной багровой линии горизонта до другой. Некоторые из них, уже почти полностью занесенные холмами едкого песка, изредка напоминали о себе короткой судорогой руки или ноги, у кого они оставались, или лихорадочным встряхиванием разрубленной или проломленной головы.

Он тяжело шагал вслед за ядовитым африканским солнцем на запад по раскаленным до лимонного блеска барханам, постоянно спотыкаясь и проваливаясь в обжигающий песок. Его больше не пугали шевелящиеся мертвецы. Теперь он знал, что в этой проклятой пустыне бывает всякое, и совсем скоро они перестанут обращать на него внимание, все стихнет и станет на свои места. И тогда можно будет спокойно продолжать свой и без того нелегкий путь.

Оборачивался он редко, но всегда с одной только целью – проследить насколько ровной была полоса из его следов от одного бархана к другому, чтобы не сбиться с пути. Он очень устал, последние силы быстро покидали его, и во рту начал проступать сухой металлический привкус крови. Когда один из мертвецов схватил его за ногу, и он беспомощно рухнул на песок рядом с ним, свинцовое изнеможение окончательно сковало ослабевшее тело, и он больше не смог подняться.

Неизвестно откуда появившаяся Смерть попыталась выковырнуть зазубренной косой из его груди душу. Ей это не удалось, и она удалилась, удовлетворившись израненным сердцем неизвестного тяжелораненого солдата всеми забытой войны, который, тем не менее, не дался без боя и, затравленно сопротивляясь, даже несколько раз оторвал ей голову.

Когда Смерть скрылась за горизонтом, он заметил в песчаной пурге маленькую светлую фигуру и вцепился в нее осоловевшим взглядом. Она быстро приближалась, и по мере приближения ее черты становились яснее и четче. Казалось, даже беспощадный удушливый зной сторонился ее красоты и свежести. Ее губы, алые, как воспаленный пустынный закат, не ссохлись, и лицо не обветрилось. Даже походка оставалась ровной и неторопливой, несмотря на бесконечные расстояния, которые ей, по всей вероятности, пришлось преодолеть – бесплодные седые пески раскинулись на тысячи миль вокруг.

Она шла, как будто намеренно не замечая его, умирающего. Он собрал последние силы, встал и бросился вслед за ней.

– Подождите, – сдавленно прохрипел он сиплым задушенным голосом. – Кто Вы? И почему здесь?

– Я твоя Судьба, – ответила она вроде бы равнодушно, но с едва заметным удивлением его неосведомленности. – Не обращай на меня внимания, иди своей дорогой.

– Но разве у нас не одна дорога?! – с изумлением спросил он.

– Все зависит только от тебя. Выбирай.

От девушки тянуло сладостной морской прохладой и утренней свежестью. Как только он подошел к ней, во рту его исчезло столь ненавистное в пустыне чувство жажды, утомленное лицо его оживилось бодростью. Он не захотел уходить от нее, и они продолжили путь вместе.

Через несколько дней на спуске с очередной высокой дюны, невероятно горячей даже для этих мест, полуистлевший морщинистый мертвец, поднявшийся из песка с огромным ножом в руке, ударил им в грудь Судьбу, и зарылся обратно также быстро, как и вылез. Она смиренно приняла удар, не вскрикнув и даже не застонав. Ее тело плавно осело ему на руки. Горячая кровь отчаянно пульсирующими фонтанами выплескивалась на раскаленный песок и запекалась на нем широкими багровыми каплями.

Умирая на руках своего хозяина, Судьба сдавленно прошептала:

– Мне нужна твоя жизнь. Отдай мне ее, пожалуйста.

Она говорила все быстрее и все слабее. Ее руки все нетерпеливее перебирали складки и рукава его одежды. Ее лицо бледнело с каждой секундой. Он испугался. Бросив девушку на песке, он побежал прочь, как и прежде, спотыкаясь и разбивая в кровь локти и колени. Усталость вновь начала одолевать его, в горле пересохло, во рту снова появился противный привкус крови.

Преодолев несколько сот метров, он по обыкновению обернулся, чтобы посмотреть на линию своих следов и выровнять направление пути. Древняя старуха, уже, по-видимому, немало времени преследовавшая его, уперлась в него колючим огненным взглядом.

– Кто вы? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Ты оставил меня умирать на песке? Почему?

– Моя Судьба? Ты же мертва! Я сам видел.

– Разве может судьба умереть, пока жив ее хозяин? Я всего-навсего просила разделить на двоих твою жизнь, чтобы успеть дать тебе все, что ты должен был получить прежде, чем за тобой вернется Смерть. Но ты сделал свой выбор. И теперь у нас точно одна дорога. Как ты этого и хотел.

Она вцепилась костлявой рукой в его плечо. Длинные когти, выросшие в одно мгновение на ее тощих узловатых пальцах, проткнули нагретую палящим солнцем кожу и намертво вцепились во вздрогнувшую в последней агонии плоть. Ручьи алой крови густо обагрили его грязную потную одежду и широкими длинными струями потекли на песок. От разрывающей сердце боли, сжавшей глотку дикой судорогой, он не смог даже простонать. В последний миг своей жизни он подумал лишь о том, что, пытаясь сохранить жизнь и предав свою судьбу, он потерял не только и то, и другое, но и еще что-то намного более ценное…

11 октября 2000 г.

г. Новороссийск

Сентябрь кровавого сорок второго года ворвался в Новороссийск на квадратных короткодулых немецких танках. Черные фашистские машины бешено рвались в центр города. Красноармейцы, оттесненные в район Октябрьской площади, отчаянно цеплялись за каждую пядь родной земли, но силы, к горькому сожалению, были неравными. Пять отборных немецких дивизий, при поддержке еще двух румынских, плотно смыкали кольцо окружения вокруг Цемесской бухты.

На Октябрьской площади вокруг старинной башни из серого известняка ощетинились пулеметами окопы, сгорбленно приподнялись над посеревшей от копоти и сажи землей блиндажи и дзоты. Когда фрицы стали давить и красноармейцам потребовалась господствующая высота, семье Новицких, для которых с довоенного времени первый этаж башни служил жилищем, пришлось перебраться в другое место, а башню заняли матросы.

До войны Новицкие жили в одной из донских станиц. Однажды ночью они проснулись от громкого детского плача, донесшегося из-за входной двери. На крыльце в деревянном корытце, укутанный в ворох одеял, лежал ребенок. Когда открылась дверь и в светлом прямоугольнике появились люди, он прекратил плакать, весело рассмеялся и потянулся к будущим родителям пухлыми ручонками.

Официально Новицкие усыновили смуглого и светловолосого Витю (так назвали ребенка) со слегка раскосыми глазами только осенью тридцать седьмого, когда переехали в Новороссийск. Год рождения записали 1930-й (не исключено, что ошиблись), а день рождения отмечали 9 сентября. Отец устроился на работу в Управление морского порта, а незадолго до этого семья получила квартиру – в той самой трехэтажной башне на Октябрьской площади.

Вите очень понравился Новороссийск. Он часто ходил на работу к отцу смотреть с пристани на корабли. Или забирался на какую-нибудь крышу, с которой был хорошо виден порт. Потом уговорил мать купить ему на рынке тельняшку. Купили. Правда, она оказалась немного велика, но что поделаешь – меньше не было, зато на вырост.

Многометровый памятник героям Гражданской войны с красной каменной звездой в основании был виден прямо из витькиного окна. Об этой войне Витя знал очень много. Ему о ней рассказывал отец, который участвовал в ней.

Утром 20 июня сорок первого года Витя по обыкновению сидел на одной из крыш и сверкающими от любопытства глазами провожал вереницу иностранных кораблей, покидающих Цемесскую бухту. Рядом с ним слащаво растянулся на солнышке младший брат Славка, широко разбросав в стороны ноги и подперев кулаками подбородок.

– Все идут? – спросил Славка.

– Идут, – ответил Витя, не сводя прикрытый ладошкой взгляд с усеянного кораблями горизонта.

– Что же их так много? – Славка приподнялся на локте и тоже стал разглядывать уходящие из порта корабли.

– Сам не пойму, – пожал загорелыми плечами Витька. – Причем все, которые уходят, – и он рукой провел по душному воздуху невидимую черту, которая должна была отделить движущиеся корабли от стоявших на рейде, – немецкие. Немцы у нас зерно берут. Действительно странно, почему они все уходят?

В Новороссийск ответ на этот вопрос прилетел спустя два месяца в виде фашисткой авиационной бомбы, которая с оглушительным грохотом проломила шиферную крышу недавно построенного Дворца культуры цементников. За несколько часов бомбежки город почти полностью лег в руины под ударами вражеской авиации. Гитлер приказал стереть в лица земли все советские черноморские города кроме Сочи, намереваясь подлечить там свои потрепанные нервы, а на месте уничтоженного Новороссийска, в Цемесской бухте, основать город фюрера – Адольфштадт.

Витя, не находя себе места, метался по заваленным обломками улицам. Почти все его друзья к тому моменту покинули город. Взрослые ушли на фронт. Большую часть детей спешно эвакуировали. Старшие Витькины товарищи, окончившие в день начала войны школу, ушли в военкомат прямо с выпускного, едва встретив первые солнечные лучи, тревожно вынырнувшие из-за зубастых вершин Маркотхского хребта.

Когда бомбардировка закончилась, Витя забрался на крышу своей башни и огляделся. Он увидел усеянные кирпичным крошевом улицы, поваленные расколотые деревья, обгоревшие разрушенные стены, густые и низко стелящиеся шлейфы черного дыма, затопившие полыхающий в адском огне город.

После этого он пропал. Несколько дней отец и мать без сна и отдыха искали его, но мальчишка как в воду канул. Он убежал под Керчь. Соврал капитану боевого катера, что он сирота и что хочет воевать. Тот долго думал и решил взять – что поделаешь, если сирота?

На катере Виктор не задержался. В одном из сражений был тяжело ранен и отправлен обратно домой. На память о том побеге на фронт ему остались черные матросские брюки и солдатская гимнастерка. Когда он тихо постучал в дверь, отца дома не было, Нину и Славку эвакуировали, а мать ухаживала за тремя ранеными краснофлотцами.

– Сынок! Где ты был?! – мать бросилась обнимать вернувшегося сына.

Он рассказывал, пока она собирала ему поесть. Погрели воды помыться. От таза с теплой водой, поставленного на табурет, тающими колечками струился густой пар. Витя начал стягивать тельняшку. Затем брюки. Правая нога перевязана.

–Что с тобой? – спросила мать.

– Ерунда, осколком задело.

– Может, стоит перевязать?

Витя кивнул. Мать разрезала и сняла старые грязные бинты. Большого пальца нет. Оторван начисто.

Вернувшись в Новороссийск, Витя крепко подружился с моряками, расположившимися в их доме. Однако, когда завязывался бой, они решительно прогоняли его из башни. Знали, что есть мать. Как он уговаривал краснофлотцев, чтобы те разрешили ему помогать им здесь! Таскал ящики с боеприпасами, носил воду. Порой вытряхивал им под ноги собранные ночью патроны для трофейных автоматов. А моряки все равно прогоняли его. Но ведь эта башня – его дом! Как он может уйти отсюда?! Тем более, его отец, когда-то учивший его читать и писать в этой вот самой комнате, недавно погиб во время очередной бомбежки в порту.

Витя как в землю врос: «Буду воевать вместе с вами. Гоните сколько угодно! А я никуда не уйду». Не успел матрос, как следует прикрикнуть на него – в глубине переулка Декабристов показались темно-зеленые фигурки гитлеровцев и начали обстрел башни. Рота фашистов стремительно рвалась к морскому порту по улице Рубина. Теперь уже, разумеется, поздно. Не вытолкаешь же пацана за дверь, прямо в руки немцам.

Витя остался в башне. Бегал по этажам подносил патроны, бросал гранаты в наседавших врагов. Как он ненавидел нацистов с их загнутыми касками, засученными рукавами, с их наглой походкой и автоматами наперевес!

Раздался оглушительный взрыв. Все смолкло. Витя поразился неожиданно наступившей тишине. Из переулка доносились разрозненные выстрелы. А в башне было тихо. Мальчишка кошкой скользнул наверх. Последний матрос миноносца «Бдительный», уткнувшись окровавленным лицом в кирпичное крошево, неподвижно лежал в полуметре от еще теплого пулемета «максим», поставленного на подоконник.

Из-за разрушенного окна, выходившего на улицу Рубина, доносился постепенно затихающий рокот и лязг железных гусениц об асфальт. Немецкий танк неуклюже отползал от башни. Окно, в проеме которого остывал пулемет, смотрело в сторону переулка Декабристов. Там были немцы, спрятавшиеся за углами домов и за деревьями. Еще одно окно выходило на Октябрьскую площадь. Там не было никого живого. Только удушливые шлейфы темного дыма обволакивали обугленные трупы и окровавленные траншеи.

Новицкий неслышно подобрался к «максиму». Ободренные наступившей тишиной фрицы выползли из укрытий и неровными рядами двинулись к башне. Витька наблюдал за ними из-за щитка пулемета. В полуметре от его головы лязгнула пуля, раскрошив вывернутый из оконного проема кирпич. Новицкий пригнулся. Короткая очередь выбила из стены над его головой несколько пучков каменных крошек, и они быстро посыпались ему на макушку.

Новицкий вскочил и решительно стиснул остывавшую гашетку. Несколько фашистов уткнулись блестящими касками в землю и распластались поперек тротуара. Остальные разбежались по подворотням и залегли. Под убитыми медленно растеклись неровные темно-красные лужи.

Мальчишка окинул комнату быстрым взглядом. В углу напротив двери стояли ящики с патронами, за ними – с гранатами. Он стремительно метнулся в угол, схватил пару гранат и кубарем скатился к выходу.

Фрицы, тем временем, вновь поползли вперед. Тому, что был ближе всех, прямо в грудь уткнулась граната, и в ту же секунду раздался взрыв. Фонтан смешанной с землей дорожной пыли и куски человеческого тела, не успевшие еще окровавиться, взлетели в воздух и неуклюже развалились в разные стороны. Тех, кто был подальше, Виктор расстрелял из пулемета, вернувшись к окну. Немногим удалось убежать обратно в переулок.

Несколько минут спустя оттуда, грохоча, огрызнулись минометы. Один из снарядов угодил в стену правее Витькиного окна. В комнату плеснули колкие струи песка, обломки разбитой стены и осколки металла. Витя, отброшенный ударной волной, полоснувшей по краю окна, отлетел от опрокинувшегося пулемета и больно ударился затылком об угол разбитого кирпича. По шее за шиворот стекла широкая струя крови. Выкарабкавшись из пыльной груды обломков, он принялся поднимать пулемет, крепко сжимая от боли свои крупные белые зубы, затекшие алыми разводами крови из разбитых губ, – и вновь пропорол улицу Рубина длинной очередью.