Читаем Рассказы. Часть 2 онлайн бесплатно

«Ну же, вперёд, искатель приключений, — сам-то хоть знаешь, зачем ты сюда притащился!» — так я преодолевал желание оставаться ближе к кораблю. Ведь неуклюже-громоздкая груда остывающего металла хранила в себе тепло Земли! Мне так будет не хватать, этого тепла здесь, в самом холодном месте Солнечной системы.

— Видишь что-нибудь? — поинтересовался у меня в наушниках голос Эрика.

— Разумеется, нет. Тут слишком жарко — из-за корабля. Помнишь, как они бросились врассыпную от зонда?

— Да. Хочешь, чтобы я тебя за руку держал или уговорами занимался? Ступай!

Я вздохнул и сделал несколько шагов, тяжёлый коллектор подпрыгивал у меня за плечами.

Во время приземления вокруг корабля образовался неглубокий кратер из почти мгновенно превратившегося в лёд газа, и теперь я карабкался по его скользкому склону. Шипы на ботинках не давали мне упасть. Наконец подъём закончился, и теперь вокруг вздымались утёсы — огромные массы замёрзшего газа с гладкими округлыми краями. Они отливали мягкой белизной там, где свет от моего нашлемного прожектора касался их. Всё остальное было пугающе-чёрным, как вечность. Яркие звёзды сияли над плавными очертаниями утёсов, но этот свет был недосягаем для чёрной поверхности. Я несколько раз оглядывался, не желая расставаться с привычным силуэтом корабля, но он становился всё меньше и темнее, пока не исчез из виду.

Предполагалось, что здесь есть жизнь, но и только. Два года назад зонд «Посланника-6» приземлился где-то поблизости отсюда, и на Землю были переданы кадры с изображением поверхности планеты. Какие-то чёрные загогулины извивались на снегу, на границе света и тени. Должен сказать, столь чёткое изображение получается крайне редко. Естественно, некоторые мудрецы предположили, что это были всего лишь… дефекты съёмки!

Мне лучше знать. Это была жизнь. Что-то огромное, ненавидящее свет.

— Эрик, ты здесь?

— А куда ж я денусь? — насмешливо ответил он.

— Послушай, — сказал я, — если я буду следить за каждым словом, которое произношу, то скоро замолчу навсегда.

Всё равно я был бестактен. Эрик попал в аварию, очень серьёзную. И теперь он никуда не сможет уйти, потому что он — это корабль, или корабль — это Эрик — выберите сами, что вам больше нравится.

— Ладно, проехали, — миролюбиво произнёс мой приятель. — Кстати, у тебя большая утечка тепла из скафандра?

— Очень маленькая. — И действительно, замёрзший воздух даже не таял под моими подошвами.

— Наверное, для них и этого более чем достаточно… или они, должно быть, боятся света твоего прожектора.

Эрик знал, что я ничего не вижу. Ему было проще, потому что он смотрел через объектив на моём шлеме.

— Ладно. Поднимусь выше, вот на эту гору, и отключу ненадолго свет.

Я повернул голову, чтобы Эрик смог увидеть упомянутый мною холм, и затем запрыгнул на него. Совсем несложное физическое упражнение — можно прыгнуть практически так же высоко, как на Луне, не боясь, что какой-нибудь острый камень повредит скафандр: вокруг был лишь слежавшийся снег.

Достигнув вершины холма, я выключил свет — и мир исчез. Моё воображение снова разыгралось, населяя окружавшую меня темноту чудовищами, которые протягивали ко мне жадные щупальца… Почему-то темнота и этот холод рождают самые отвратительные и страшные образы. Неужели нельзя представить себе более дружелюбных существ?

Я надавил кнопку на своём шлеме, и во рту оказался черенок трубки. Потрясающие теперь делают скафандры! Обновитель воздуха сдувал с моего подбородка выдохнутый воздух и дым. Я курил и ждал, дрожа от осознания холода, пока наконец не понял, что потею. Скафандр был, пожалуй, даже слишком хорошо изолирован.

Над горизонтом взошла наша секция с ионной тягой — блестящая звезда, которая катилась по небу слишком быстро и исчезла, войдя в тень планеты. Шло время; запас табака в трубке выгорел.

— Попробуй свет, — сказал Эрик.

Я включил прожектор — и вокруг мгновенно возникла волшебная зимняя страна. Медленно поворачиваясь кругом, я пристально вглядывался в сказочно-белый, оживший под лучом света пейзаж… и увидел!

Даже на таком близком расстоянии это походило на тень. А ещё — на плоскую, чудовищно большую амёбу… или на лужицу нефти. Оно текло вверх по склону, пытаясь сбежать от резкого света прожектора.

— Коллектор! — скомандовал Эрик.

Я поднял коллектор над головой и нацелил его, как телескоп, на убегающую загадку, чтобы Эрик мог найти её объективом. Коллектор прыгнул вверх и в сторону, плюнув огнём в оба конца. Теперь его контролировал Эрик.

Через секунду-другую я спросил:

— Мне возвращаться?

— Конечно же, нет! Оставайся там, где стоишь. Я же не могу принести коллектор на корабль. Тебе придётся подождать и забрать его с собой.

Лужица-тень скользнула через край холма. Пламя, вырывавшееся из дюз коллектора, преследовало её, взлетая всё выше. Коллектор, уменьшаясь в размерах, скрылся за гребнем. Через секунду я услышал бормотанье Эрика:

— …Готово!

Яркое пламя снова появилось, его скорость стремительно росла. Изгибаясь, оно направлялось ко мне, и когда коллектор опустился передо мной на две горизонтальные дюзы, я поднял его за «хвост» и понёс на корабль.

— Да ты не беспокойся, — по голосу приятеля чувствовалось, что он доволен. — Я только отделю ложечкой кусочек от его бока, если можно так выразиться.

Осторожно неся в руке коллектор, я поднялся по посадочной опоре к воздушному шлюзу. Эрик совсем недолго изображал дотошного привратника. Наконец-то можно стянуть с себя заиндевелый скафандр в благословенном искусственном свете бортового дня!

— Неси в лабораторию и не вздумай трогать его!

Всё-таки Эрик иногда сильно действует на нервы.

— У меня мозги есть, — прорычал я. — Пусть даже ты их и не видишь.

Наступила звенящая тишина, пока мы оба пытались придумать извинения. Эрика осенило первым.

— Прости.

— И ты меня.

Едва я оказался в лаборатории, как Эрик принялся руководить:

— Клади контейнер вот сюда. Нет, не закрывай. Поворачивай, пока вот эти линии не совпадут с линиями на коллекторе. Хорошо. Подвинь чуть-чуть. А теперь затвори дверь… Дальше я сам. Иди выпей кофе.

— Лучше проверю твоё оборудование.

— Идёт. Смажь мои протезы.

— «Протезы»? Здорово. Жаль, что не я сам это придумал.

Я нажал на кнопку «Кофе», чтобы он уже был готов к моему приходу, и открыл дверь в передней стенке кабины. Эрик очень похож на электрическую сеть, за исключением его мозга — серой массы в сосуде в верхней части отсека. Во всех направлениях от позвоночника, также помещённого в сложной формы сосуд из стекла и мягкой пластмассы, нервы Эрика протянулись повсюду и управляют кораблём. Что касается приборов, с помощью которых можно управлять моим приятелем, — правда, к этому делу он относится очень болезненно, — то они размещены по бокам сосуда. Насос ритмически качает кровь, семьдесят ударов в минуту…

— Как я выгляжу? — поинтересовался Эрик.

— Превосходно. Напрашиваешься на комплимент?

— Придурок! Я ещё жив?

— Приборы считают, что да. Но я лучше немного понижу температуру твоей жидкости. — С тех пор как мы приземлились, я держал температуру достаточно высокой. — Всё остальное в норме… кстати, пищи в резервуаре маловато.

— Ничего, до конца экспедиции я протяну.

— Эрик! Кофе готов.

Единственная вещь, которая меня всегда беспокоила, это его «потроха». Они слишком сложные, поэтому их очень просто повредить. А если он умрёт, участь приятеля придётся разделить и мне, потому что Эрик — это корабль. Если же в ящик сыграю я — Эрику грозит смерть из-за потери рассудка: он не сможет спать, если некому будет проверять его «протезы».

Я почти допил кофе, когда услышал:

— Эй!

— Что случилось? — Я был готов бежать в любом направлении.

— Это всего лишь гелий!

В голосе Эрика явно чувствовалось удивление и возмущение.

— Я его расшифровал, Хоуи. Это гелий-два. Вот каковы наши монстры. Чушь собачья!

Гелий-два — супержидкость, текущая в гору. Дважды чушь!

— Эрик, проверь на примеси.

— На что?

— На примеси. Моё тело — окись водорода плюс куча всяких примесей. Если имеются примеси достаточно сложного состава, то это организм.

— Разумеется, тут уйма других веществ, — ответил Эрик, — но я не могу их проанализировать достаточно точно. Ладно, придётся везти эту гадость на Землю, пока наши холодильники смогут хранить её замороженной.

— Стартуем сейчас?

Думаю, да. Можно воспользоваться другим образцом, но с таким же успехом ждать здесь, пока испортится этот.

— Ладно, тогда я пристёгиваюсь. Эрик!

— Что?

— Отправление через пятнадцать минут — ждём ионно-двигательную секцию. Можешь готовиться.

И всё же я не мог не поделиться своими мыслями с приятелем.

— Эрик, надеюсь, что он всё-таки не живой. По мне, гелий-два должен вести себя так, как полагается гелию-два — и не более того.

— Почему? Не хочешь стать знаменитым?

— Отчего бы нет? Но меня, скажу честно, пугает сама мысль о том, что здесь есть жизнь. Она слишком чужеродна, слишком холодна. Эта тень, амёба… словом, кто угодно — кочует, перебирается на ночную сторону перед появлением предрассветного полумесяца… Хотя ты прав, тут не может быть холоднее, чем где-либо между звёзд.

— К счастью, у меня недостаточно воображения, по сравнению с тобой.

Через пятнадцать минут мы стартовали. Под нами была кромешная темнота, и только Эрик, подключённый к радару, мог видеть, как ледяной купол становится всё меньше, пока от него не осталась только большая многослойная ледяная шапка, которая покрывала самое холодное место в Солнечной системе.

Я прямо-таки чувствовал жар, нависший снаружи. В кабине было светло, сухо и прохладно, едва ли не чересчур прохладно, как в современном кабинете в разгар лета. За двумя маленькими оконцами было так черно, как только может быть черно в Солнечной системе и достаточно жарко, чтобы потёк свинец, при давлении, равняющемся давлению в трёхстах футах под поверхностью океана.

— Вон там рыба, — сказал я, просто, чтобы как-то нарушить однообразие.

— И как же она приготовлена?

— Трудно сказать. Кажется, за ней оставался след из хлебных крошек. Не зажаренная ли? Представь себе только, Эрик! Жареная медуза.

Эрик звучно вздохнул.

— Это обязательно?

— Обязательно. Это единственный способ увидеть что-нибудь стоящее в этом… этом… Супе? Тумане? Кипящем кленовом сиропе?

— Опаляющем мёртвом штиле.

— Верно.

— Кто-то выдумал эту фразу, когда я был ещё ребёнком, сразу после известий от зонда «Маринер-II». Бесконечный опаляющий чёрный штиль, горячий, как печь для обжига, прикрытый достаточно толстой атмосферой, чтобы поверхности не могло достигнуть ни одно дуновение ветерка и ни самой малости света.

Я вздрогнул.

— Какая сейчас температура снаружи?

— Тебе лучше не знать. У тебя слишком богатое воображение, Почемучка.

— Ничего, я справлюсь, док.

— Шестьсот двадцать градусов.

— С этим, док, мне не справиться!

То была Венера, Планета любви, любимица писателей-фантастов тридцатилетней давности. Наш корабль висел под баком водородного топлива, перенёсшего нас с Земли на Венеру, на высоте двадцати миль, почти неподвижный в сиропообразном воздухе. Бак, теперь почти пустой, служил отличным воздушным шаром. Он будет удерживать нас во взвешенном состоянии до тех пор, пока давление внутри будет уравновешивать внешнее. Делом Эрика было регулировать давление в баке, управляя температурой газообразного водорода. Мы брали пробы воздуха через каждые десять минут погружения, начиная с трёхсот миль, и регистрировали температуру воздуха через ещё более короткие промежутки времени, и ещё мы выпускали небольшой зонд. Данные, полученные нами на месте, всего лишь подтверждали в деталях то, что мы и раньше знали о самой горячей планете в Солнечной системе.

— Температура только что поднялась до шестисот тридцати, — сказал Эрик. — Ну, ты уже кончил скулить?

— Пока да.

— Отлично. Пристегнись. Мы отчаливаем.

— Какой денёк славный для героев! — я принялся распутывать паутину ремней над своим креслом.

— Мы же выполнили всё, зачем сюда явились. Разве не так?

— Я разве спорю? Ну, я пристегнулся.

— Ага.

Я знал, почему ему не хочется уходить. Я и сам краешком сердца чувствовал то же самое. Мы потратили четыре месяца, добираясь до Венеры, чтобы провести неделю, обращаясь вокруг неё и меньше двух дней в верхних слоях атмосферы, а это казалось ужасной растратой времени.

Но он что-то копался.

— В чём дело, Эрик?

— Тебе лучше не знать.

Он не шутил. Голос у него был механический, не по-людски монотонный, значит, он не прилагал добавочного усилия, чтобы вложить интонацию в звучание его голосовых аппаратов. Только жестокое потрясение могло принудить его к этому.

— Я с этим справлюсь, — сказал я.

— Хорошо. Я не чувствую турбореактивных двигателей. Ощущение такое, будто вкатили анестезию позвоночного столба.

Весь холодок в кабине, сколько его там было, вошёл в меня.

— Проверь, не сможешь ли ты посылать двигательные импульсы другим путём. Можешь испытать двигатели наугад, не чувствуя их.

— Хорошо. — И, долю секунды спустя: — Не выходит. Ничего не получается. Хотя мысль была неплохая.

Съёжившись в кресле, я пытался придумать, что бы сказать. На ум мне пришло только:

— Что ж, приятно было с тобой познакомиться, Эрик. Мне нравилось быть половиной экипажа, да и сейчас нравится.

— Сантименты оставь на потом. Давай, начинай проверять мою принадлежность. Прямо сейчас, и тщательней.

Я проглотил свои комментарии и направился к дверке в передней стене кабины. Пол у меня под ногами мягко покачивался.

За квадратной дверкой четырёх футов в поперечнике находился Эрик. Центральная нервная система Эрика, с головным мозгом наверху и спинным, свёрнутым для большей компактности в свободную спираль, в прозрачном вместилище из стекла и губчатого пластика. Сотни проволочек со всего корабля вели к стеклянным стенкам, где присоединялись к избранным нервам, разбегавшимся, словно паутина электросети от центральной нервной спирали и жировой защитной мембраны.

В космосе нет места калекам, и не зовите калекой Эрика, так как он этого не любит. Он в некотором роде идеальный космонавт. Его система жизнеобеспечения весит вполовину меньше моей и занимает в двенадцать раз меньше места. Зато остальные его «протезы» составляют большую часть корабля. Турбодвигатели были подсоединены к последней паре нервных стволов, той, что управляла когда-то движением его ног, а десятки более тонких нервов в этих стволах ощущали и регулировали топливное питание, температуру двигателей, дифференциальное ускорение, ширину всасывающего отверстия и ритм вспышек.

Эти связи оказались нетронутыми. Я проверил их четырьмя различными способами и не нашёл ни малейшей причины, отчего бы им не работать.

— Проверь остальные, — сказал Эрик.