Читаем Рассказы. Часть 1 онлайн бесплатно

В июле 1934 года мне повезло.

Именно тогда я впервые продал свой рассказ журналу «Weird Tales». Для 17-ти летнего юноши, совсем недавно окончившего среднюю школу в стране, которая переживала Великую депрессию[1], данное обстоятельство казалось настоящим чудом. И в некотором смысле это действительно являлось таковым, ведь «Секрет в гробнице» лишь с большой натяжкой можно было назвать рассказом. По-видимому, в тот день, когда принималось решение о судьбе моего творения, редактор Фарнсворт Райт[2] взял выходной.

Воодушевлённый вышеозначенным великим событием, я сразу же сочинил и отправил в редакцию журнала ещё одну историю — «Пир в аббатстве». Мне снова повезло, и рассказ приняли.

В соответствии с каким-то загадочным редакторским решением именно этот рассказ был напечатан первым в январском номере за 1935 год.

«Пир», разумеется, далеко не шедевр, но всё же он превосходил мои предыдущие работы в плане подачи материала и имел эффектное окончание, которые запомнилось читателям.

Мне больше нечего рассказать о «Секрете» и о других историях, придуманных и проданных в то время. «Самоубийство в кабинете», «Тёмный демон», «Кладбищенский ужас» и «Безликий бог» являлись всего-навсего экспериментальными работами, которые характеризовались плохо поставленной техникой письма и плохо продуманными сюжетами, нафантазированными подростком-дилетантом, что заслуживал, по справедливости говоря, хорошей порки. Частенько мои рассказы пересекались с «Мифами Ктулху»[3], и данный факт являл безошибочное доказательство влияния Г.Ф. Лавкрафта, которого я считал своим литературным наставником, хотя у некоторых не очень любезных читателей вполне могло бы зародиться подозрение о том, что я занимался сочинительством, находясь под воздействием тех или иных галлюциногенных наркотиков.

Однако это было не так. И время от времени у меня получались довольно забавные рассказы.

Например, я задумал реализовать на бумаге шуточную идею с убийством мистера Лавкрафта самым изощрённым способом — заручившись его согласием, конечно. С характерной щедростью, он не только дал мне своё разрешение, но и закрепил его документом, подписанным на четырёх различных языках. Так появился «Звёздный бродяга», посвящённый Г.Ф.Л… В свою очередь Г.Ф.Л. ответил «Скитальцем тьмы», сделав меня главным действующим лицом, принявшим мучительную смерть.

Другим экспериментальным проектом — сознательной попыткой отойти от литературного влияния Г.Ф.Л. — стал мой египетский цикл рассказов. Кроме того, иногда у меня появлялись необычные идеи, например, как в «Куколке» — хотя в ту пору я блаженно не знал, что Генри Уайтхед[4] использовал несколько похожую творческую концепцию в «Кассиусе».

Перечитывая свои ранние работы, часть которых по праву (к счастью) за прошедшие сорок с лишним лет[5] ни разу не была опубликована, я испытываю сожаление. Почему некоторые весьма интересные идеи не приходили мне в голову позднее, когда я, поднаторев в писательском деле, мог воздать им должное в полной мере?

По правде говоря, я научился владеть пером надлежащим образом лишь спустя десятилетие после продажи своего первого рассказа. Не могу сказать, что тогда произошёл какой-то невероятный подъём моего профессионализма, но, по крайней мере, я начал нарабатывать собственный художественный стиль и избавляться от некоторых приёмов письма, сильно раздражавших автора этих строк.

«Тень с колокольни» я сочинил в продолжение «Скитальца» Г.Ф.Л., сознательно используя манеру повествования и технику исполнения предшествующих историй, стараясь сохранить ту самую неизгладимую обстановку. В отличие от «Бродяги», сюжетные ходы здесь намного лучше просчитаны и продуманы, хотя повествованию явно не хватало прежнего юношеского задора. И рассказ «Тетрадь, найденная в заброшенном доме» являлся возвратом к историям, созданным под влиянием Г.Ф.Л., но стилистического сходства с моими ранними работами практически нет, кроме того, слог не загромождён претенциозной многосложностью и псевдонаучными суждениями.

Эти и другие рассказы собраны впервые под одну обложку, имея общую точку соприкосновения. Дело в том, что все они связаны с мифами Г.Ф.Л..

Спешу вас заверить, что данные истории не входят в число тех, которые исправлял или дополнял Г.Ф.Л… На самом деле он видел лишь около полудюжины моих ранних рассказов, хотя именно Г.Ф.Л. посоветовал мне заняться писательским трудом в области фантастики и предложил покритиковать мои работы.

Некоторые из них никогда не появлялись в печати.

Те, что я ему отправлял, он хвалил, а не критиковал. Его замечания и предложения ограничивались лишь внесением небольших изменений и корректировок. Он осторожно исправлял орфографические ошибки или неверные обороты речи, всячески стараясь убедить меня в том, что я истинный писатель, а не вопиющий бездарь. Короче говоря, он лгал мне, как и полагалось истинному джентльмену.

Когда я придумал воображаемую магическую книгу, чтобы она заняла место рядом с его знаменитым «Некрономиконом», он дал моей «Мистерии червя» латинское название и поделился некоторыми фразами на латыни, вполне пригодными для использования в моей дальнейшей работе.

Меня как-то спросили: не связано ли имя Людвига Принна, данное мной автору «Мистерии червя», с Эстер Принн, героиней романа Натаниеля Готорна[6] «Алая буква»? Если кому-то это видится так, то данное совпадение бессознательно, ведь в то время я ещё не читал роман Готорна и не видел немую версию кинофильма, которую посмотрел лишь два года назад. Даже если бы я знал о существовании данного литературного персонажа, то сомневаюсь, что установил бы какую-нибудь ассоциативную связь между прелюбодейкой в колониальной Новой Англии[7] и европейским приверженцем чёрной магии.

Как ни странно, но самый большой вклад Г.Ф.Л. в мою работу состоял из некоторых переписанных заново и перефразированных строках для «Слуг Сатаны». Эта история не имеет отношения к мифологии Г.Ф.Л… Вышло так, что я отложил откорректированную рукопись в сторону и закончил рассказ лишь после того, как умер Лавкрафт.

Лавкрафт умер.

Я не собирался писать эту фразу, ведь даже сегодня, спустя сорок с лишним лет после той скорбной даты, от неё веет трагедией. Но лишь до тех пор, пока не задумываюсь о том, что Г.Ф.Л., как и сотворённый им Ктулху, никогда по-настоящему не умирал. Он сам и его литературные традиции живут в работах многих из нас, и мы остаёмся его друзьями и помощниками. На сей день у нас имеется основание радоваться повсеместному возрождению своего собственного канона.

И существование книги, которую вы держите в руках, объясняется широким читательским интересом к историям, отражающим взгляды Г.Ф.Л. на фантастическую литературу.

Имея в виду вышесказанное, не вижу необходимости в дальнейших оправданиях. Мои рассказы, какими бы примитивными они не казались, представляют собой пожизненное уважение к Г.Ф.Л., кульминацией которого стала публикация моего романа «Странные эоны». Надеюсь, что вы примете их тем, чем они были и остаются — трудом приверженности.

Это история о сновидце Генгире и о странной судьбе, которая настигла его в его снах; история, которую старики шепотом рассказывают на базарах Исфахана, как другие старики некогда шептали о легендарном Теразе, исчезнувшем тысячу лет назад. Какая часть в ней — правда, а какая — только фантазия, я оставляю решать вам. В запрещенных книгах есть странные высказывания, и у Альхазреда были причины для его безумия; но, как я уже сказал, решение остается за вами. Вот эта история.

Знайте, что Генгир был повелителем далекого королевства во времена грифонов и крылатых единорогов. Богатым и могущественным было его королевство, а также мирным и процветающим, так что его владыка проводил все свое время в удовольствиях.

Красавцем был Генгир, но рос он в тех условиях, в каких растут женщины, потому что не интересовался ни охотой, ни тяжелыми походами. Его дни проходили в покое и учебе, а ночи в веселье среди женщин. Функции правления легли на плечи визиря Хассима эль-Вадира, в то время как истинный султан предавался наслаждению.

Достойной сожаления была жизнь под его управлением, и вскоре земля была разорвана разногласиями и продажностью. Но услышал Генгир об этом и приказал содрать кожу с Хассима за злоупотребление служебным положением. И была революция, и убийства совершались по всей стране, а затем пришла страшная чума; но все это не тревожило Генгира, хотя две трети его людей умерли в муках. Потому что его мысли были чужды и далеки от этого мира, а вес своего правления он чувствовал как легкое перышко. Его глаза видели только затхлые страницы колдовских книг и мягкую белую плоть женщин. Колдовство слов, вина и распутных девок подчинило себе его чувства. Темная магия была описана в книгах с черными переплетами, которые его отец принес из древних завоеванных царств, и было очарование в старых винах и молодых женских телах, которые знали его желания; поэтому он жил в стране воображений и грез. Конечно, он бы умер, если бы не те, кто остался на земле после чумы и не сбежал в другие королевства, оставив его в пустом городе. Сообщение об их уходе никогда не доходило до его ушей, так как все его придворные знали, что те, кто приносят неприятные новости, будут обезглавлены. Но один за другим некоторые все же убегали, забирая с собой золото и драгоценные камни, пока дворец не опустел под солнцем, сияющим над бесплодной землей.

Женщины больше не отдыхали в его гареме и не носились как нимфы рядом с янтарными бассейнами. Султан обратился к другим удовольствиям, доставленным из царства Катая, и в бархатных черных одеждах он лежал и развлекался с соками мака. Тогда его жизнь действительно стала всего лишь сном, а опиумные кошмары приобрели вид событий и мест, упомянутых в толстых томах, которые он читал днем. Время стало лишь продолжением жуткого сна. Генгир больше не выходил в свои сады и все реже и реже ел пищу или пил вино. Даже свои книги он забыл и все время лежал в одурманенном сне, не обращая внимания на приход и уход тех немногих последователей, которые остались еще в его свите. И тишина опустошения пала на его землю.

Вскоре оказалось, что опиума и других наркотиков было недостаточно, так что Генгир был вынужден искать спасение в других и более мощных препаратах. И в одной из странных темных книг он прочел о некоем зелье, сваренном из соков Черного Лотоса, растущего под убывающей луной. Страшными и ужасными были предупреждения писца относительно использования этого запрещенного препарата, поскольку его происхождение считалось нечестивым, а опасности, связанные с использованием его новичком, были сформулированы в жестких выражениях. Но Генгир жаждал зловещей магии этих снов и обещанного ими восторга, и он не сможет найти покой, пока не почувствует вкус запретного экстаза.

Его дворец оставался темным и пустынным, поскольку в последние дни остатки его подхалимов и прекрасных как гурии девушек покинули наполненные сумраком залы, чье великолепие давно было обменено на истинные прелести, которые можно найти только в стране наркотических снов. Сейчас остались здесь только трое верных слуг, которые охраняли Генгира, когда он лежал на кушетке, погрузившись в свои видения. И вот он призвал их к себе и приказал отправиться в путь и найти ядовитую красоту Черного Лотоса посреди скрытых болот, о которых поведала ему таинственная Книга. И они очень испугались — и за него, и за себя, — потому что слышали удивительные седые легенды; и они умоляли его отозвать свой приказ. Но он разозлился, и его глаза, казалось, запылали, как опалы, когда они уходили.

Прошло целых две недели, прежде чем один из них вернулся, — две недели, в течение которых сновидец тщетно пытался обмануть свои пресыщенные чувства запахом белого цветка. Он был очень рад, когда раб вернулся со своим драгоценным грузом и сварил из него блаженные соки напитка, дарующего забвение, следуя указаниям, изложенным в древней книге. Но он не говорил о своем путешествии или о судьбе своих спутников; и даже находясь в полубессознательном состоянии, сновидец задавался вопросом, почему он скрывал черты своего лица. В своем рвении он не спрашивал, но был доволен, увидев, что зелье было тщательно приготовлено и ликер жемчужного цвета добавлен в кальян. Сразу же после выполнения этой задачи слуга ушел, и никто не знает ничего о нем с тех пор, кроме того, что он направил своего верблюда далеко в пустыню, мчась так, словно был одержим демонами. Генгир не замечал ничего вокруг, потому что он уже был в восторге от мысли о том, что должно было произойти. На самом деле он не вставал со своего дивана в дворцовых покоях, и в его мозгу не было ничего, кроме сводящей с ума жажды познания нового острого ощущения, предсказанного в древних преданиях. Странные сны были обещаны тому, кто вдохнет эти наркотические пары, сны, на которые старая книга не смела даже намекнуть, — «сны, которые превосходят реальность, или смешиваются с ней новыми и необузданными способами». Так говорили писцы, но Генгир не боялся и прислушивался только к обещанию наслаждений, о которых говорилось в книге.