Читаем Рассказы (binoniq) онлайн бесплатно

SOS! услышали по радиостанции 19 марта 1964 года. Подводная лодка типа «Большевик» отправилась 20 марта в поход в Индийский океан. Около острова Мадагаскар была сделана первая остановка. Водолаз Кренделев вышел на дно. Были взяты пробы грунта и обнаружили ход каких-то существ типа «ракет». Было установлено, что подводная гора сползла в воду и на месте её был вход в необычную пещеру.

Дела шли очень беспокойно. Капитан то и дело выпускал батискаф, которым и управлял. Учёный Спиралькин, беспокоясь, проводил через марлю и процеживал грунт, который сам и доставал в море. Грунт оказался, видимо, повреждённым от взрыва. Взрыв повредил теплоход «Арктику», «Иосифа Святого» и повредил лодку капитана дальнего плавания Суслина.

Водолаз Кроватин доложил, что на месте необыкновенной пещеры была найдена торпедная база, от которой всё и произошло.

Лодку Суслина ещё удалось обнаружить в перевёрнутом виде. На второй день профессор Спиралькин выпросился взять пробу железа на всех повреждённых местах лодки Суслина.

Обнаружилось, что железо на лодке повреждено именно какими-то торпедами.

Через ночь, в которую очень ярко светила луна, радист Двойкин брал радиостанцию на Москву. Повар Кошечкин варил мясо, и неожиданно появился айсберг.

Лодка накренилась и пошла в обход. Капитан скомандовал:

— Пост-норд-ост-39!

Лодка замедлила ход и тумбочка в кабине врача пошатнулась. Радист Двойкин вдруг обнаружил, что в приёмник подложена мина. Узнав это, он сказал капитану, что на лодке находится кровавый преступник и что у него находится ящик мин или бомб. Преступник в шляпе, скрывается в лодке под именем Спиралькин. Механик Горелов мирно сидел в своей каюте и читал книжку «Тайна двух океанов», а профессор Спиралькин сидел в своей каюте и читал газету.

Вдруг по левому борту появилось маленькое судёнышко, на носу которого грязью залепленные буквы не были совершенно видны. Китобойное суденышко под номером 3-6-5 везло кита и чуть не тонуло.

Капитан передал чтобы готовили ультразвуковой гарпун, который имелся на лодке.

Механик Жестин нажал кнопку. БАХ! Раздался взрыв!

3-6-5 ушло по направлению к берегу.

«Динь-динь-динь!» — послышалось в каюте капитана.

Капитан ответил сухим голосом:

— Я у телефона.

Телефонный разговор прервал выстрел пистолета, который раздался над бортом лодки.

Глухим тоном ответило железо. Волны бросили настолько лодку, что она доскочила до мыса Горна. На нём она встретила одичавший парусник, на борту которого не было ни одного человека. Водолаз Кроватин доложил, что на корме парусника обнаружили единственного человека, ему было порядка 7 лет.

февраль 1973

Мягкий толчок.

— Приземлились, — сказал Лар.

Пип отвинтил крышку люка, вышел в тамбур, надел скафандр. Лар встал рядом. Он нажал кнопку открытия шлюзовой камеры.

Это был небольшой астероид. Лар посмотрел в карту этого района галактики.

— Астероид Rx-3886630, — сообщил он Пипу.

— Ничего сейчас сделаем аналез этого камешка, и на землю!

Пип не ответил, он всаживал в каменистую землю астероида переносной бур.

Через два часа об. Утомлённые работой, присели на каменную глыбу.

— Смотри! — вдруг хлопнул по пластиковому плечу скафандра своего друга Лар. И правда, около силуэта их ракеты… стала шевелиться земля! Пип забеспокоился:

— Лар, у тебя лазер в порядке?

Лар молча похлопал по кобуре на поясе.

Подпрыгивая на больших валунах, они побежали к ракете. Лар сунул термометр в землю.

— Кто же там был? — подумал Лар. Пипа занимал тот же вопрос.

Вдруг позади себя они услышали старческое покашливание. Позади них стоял… человек, человек без скафандра, в каких-то лохмотьях. Это был маленький старичок. Пип зашептал:

— А зачем мы сюда прилетели? И почему на этом обыкновенном астероиде завёлся леший?

И тут старичок заговорил угрожающе замогильным голосом:

— Эх, летают тут всякие, тоже мне, космос осваивают! Бывало на Земле, идёт человек по лесу один, я как ему покажусь, как свистну! Тот и бежит, только пятки сверкают. А сейчас… Эх, всю практику потерял. Все говорят: «Ненаучно! Ненаучно!»

Лар тихо сказал:

— Пип, ты его тоже видишь?

Пип ответил, тихонько постукивая зубами:

— Э-это наверное, м-мираж, м-массовые галлюцинации.

Вдруг Лар ринулся на старичка и… беспрепятственно проскочил насквозь.

— М-может полетим?

Но старичок завопил:

— Попались, голубчики! Тут, значит, и за Ивана-дурака рассчитаемся!»

Лар храбро сделал шаг вперёд… На этом обрывается дневник двух астроразведчиков Лара и Пипа с планеты Земля.

Из-за угла дома выглянуло три человека: у одного над лысиной проклюнулись рожки, два других были в разодранных скафандрах.

<…> 1976

Мальчик стоял у окна, рассеянно глядя на дождь.

Дождь наполнял всё пространство двора мелкой холодной пылью, не оставляя ничего — воздуху.

Холодный дождь заливал родной двор мальчика и был вечен, как этот двор.

Серые стены, лестница на крышу, высокий брандмауэр, ещё одна крыша, уставленная дымоходами, за ней другая — всё было родное и вечное.

Дворы были свои и дворы страшные. Своих было два — этот и соседний. Страшные окружали двор мальчика, ими был полон город.

Мальчик очень хорошо помнил один из них, на Большой Подъяческой, мимо которого он ходил как-то с бабушкой. Тот двор был особенно страшен и вечен, узкий и длинный, без окон, шириной в три шага, через узкую небесную щель которого на грязный асфальт сейчас, наверное, тоже опускается вода, заливая всё вокруг — мусорные ящики, ржавый автомобиль, комки бумаги…

Дворы ещё делились на те, в которых что-то растёт, и дворы, в которых не может расти ничего.

Двор мальчика был хорош тем, что в нём росли два дерева. В нём тоже пахло горелым мусором, жареной на подсолнечном масле картошкой, кошками и мочой. Пространство двора было покрыто наледью, и оттого казалось неровным.

Но это был его двор, обжитой и свой.

И он не был страшен.

Мальчик жил с бабушкой. Они понимали друг друга с полуслова, и оттого в школе мальчик прослыл молчуном.

Но бабушка умерла.

Соседняя комната, бабушкина, была уставлена коробками.

Соседка и толстая родственница из Москвы ушли куда-то, и теперь мальчик был один, а между тем, квартира жила своей размеренной жизнью.

— Люся, я случайно взяла две булки. Не нужно ли вам одну? — громко сказала соседка в кухне.

Соседка любила беседовать — о незначащих вещах.

Ещё она любила чужих гостей.

К ней самой никто не приходил, и жила она в совершенно пустой комнате, свободная от воспоминаний. Так мальчик и не узнал, чем она занималась в своей прежней жизни, и отчего всю ночь из-под её двери пробивалась узкая полоска света, исчезая лишь наутро.

Лишь однажды, в канун католического Рождества, которое бабушка строго отличала от православного, соседка зашла к ним по какой-то надобности и осталась пить чай.

Мальчик, притаившись в соседней, проходной комнате, слушал их разговор.

— Вот сейчас вспомнила, — сказала вдруг соседка. — Ровно пятьдесят лет. Какая же я старая! — это она произнесла без выражения. — Всё надо записывать…

Соседка говорила ясно и чётко, безжалостно выговаривая слова.

— Мы тогда собрались на его день рождения, и я сидела в углу, разглядывая гостей. Отец, как и все, смеялся, шутил, но внезапно я увидела именинника, стоящего в стороне. Меня тогда поразил его взгляд. Он смотрел на своих товарищей и их жен, как смотрит на свою печь повар, внимательно и цепко, проверяя, не убежало ли молоко, и не пригорела ли каша… Впрочем, вам этого не понять.

Бабушка, молчаливо кивая головой, соглашалась с ней, и мальчик, стоя у своего окна, тоже соглашался: нет, не понять.

В гости к бабушке приходил их родственник в железных очёчках.

Он говорил, сжимая длинными пальцами виски:

— И не поверите ли, всё хочется записать, всё необходимо записывать… Я не писатель, а бытописатель. Быт съедает меня… Я описываю быт — кто захочет это всё читать. Это всё слюняво, пошло, Господи!..

— Ну-ну, — говорила бабушка. — Держите себя в руках, Костя.

Родственников было мало.

Была лишь какая-то загадочная тётя Хина.

Она жила за городом, и телефона у неё не было. Кем приходилась она бабушке и, вообще, была ли ей родственницей — неизвестно. Её имя произносилось как синоним чего-то далекого, а может, и несуществующего.

— Ах, опять мы не поздравили тетю Хину! — иногда огорчалась бабушка. — Надо будет её как-нибудь навестить.

Остальные родственники жили в Москве.

Московских родственников мальчик не любил. Они наезжали летом, в июне. Высокого молодого человека, завитого, как баран, с толстыми ярко-красными губами, мальчик просто ненавидел. Он приезжал каждый раз с новой девушкой, и им стелили на диване, где всегда спал он, мальчик. Тогда мальчику приходилось ночевать в проходной комнате, всю ночь слыша приглушённые вздохи.

Когда они уезжали, бабушка открывала сервант, похожий на огромного медведя, и долго перебирала какие-то бумажки и фотографии. Потом, вздохнув, она отправлялась курить к соседке. Курила бабушка много и только «Беломор». Она вообще не следила за своим здоровьем, но мальчик не помнил, чтобы она болела.

А теперь она умерла.

— Бабушка умерла, и надо было сообщить об этом тёте Хине.

Мальчик нашёл адрес в телефонной книге, где рядом с ним был изображён загадочный рисунок из неровных квадратиков, и стал собираться в дорогу. Он надел валенки, клетчатое пальто и собачью шапку с кожаным верхом.

Мальчик шёл Михайловским садом.

Вокруг него стояли деревья на ледяном стекле. Зима сровняла газоны и дорожки, и стволы отражались в тонком слое воды, покрывшем ледяную корку. Он остановился, чтобы запомнить эту картину, поболтал ногой в валенке, желая исправить складки мокрого носка, и отправился дальше.

Метро поглотило мальчика, и в вагоне он долго стоял, уткнувшись носом в спину девушки с длинными волосами.

Волосы пахли очень приятно, и мальчику даже расхотелось выходить, но было уже пора, и он пересел в автобус. Наконец мальчик добрался до станции. Держась за поручни, он залез на платформу.

«Сейчас приедет поезд и повезёт меня к тёте Хине, — думал он. — Если её нет дома, надо будет оставить ей записку, про то, как мы жили. Бабушка умерла, и тёте Хине нужно знать, как это случилось».

Мальчик ехал в электричке.

Он пытался, на всякий случай сочинить записку, но вместо этого прислушивался к разговорам в вагоне.

Рядом с ним сидел старичок. Старичок говорил:

— Хотя у меня была любовница после смерти жены…

Другой старичок замечал первому:

— А я живу с женой уже пять лет — и ничего!

Мальчик привык к чужим разговорам. Он слушал их много, таких разговоров, когда приходил в Эрмитаж, где работала бабушка. Разговоры были непонятны, и воспринимались им как музыка. Мальчик рассматривал в окно ряд столбиков с цепью и мерцающий в нижнем углу окна шпиль.

Он слушал.

Дородная женщина в расстёгнутых меховых сапогах бросала на ходу: «Нам теперь нужно в темпе…».

Офицер со значком за дальний поход описывал своей даме грязные пятки блудного сына:

— У Рембрандта всё проступает из мрака…

И снова происходила смена зрителей.

Лысый кривошеий старик.

Дама в шапке по глаза.

Таджичка в пёстром халате.

Толстая девушка в очках — состоящая из чёрных колготок и свитера, при появлении которой все отвернулись от Рубенса.

И вот уже совсем другие подошли к Леонардо:

— Ну, тут всё ясно. Зелёный акцент в правом окне.

— Да. — Он дёрнул веком. — Я смотрел библиографию у Шкловского. Зелёный цвет — жизнь Христа. Ну-ну.

— На каком плече — на левом. А они ходят тут и удивляются — откуда мотив коварства. Плащ — пейзаж. В плане — треугольник.

Ушли.

Мальчик любил эти разговоры и сейчас жалел, что не мог вспомнить все непонятные слова, которые слышал. Он, на всякий случай, записал на приготовленной бумажке разговор старичков. Чистого места на листочке уже не осталось, потому что мальчик выдрал его из тетради, и на обороте была решена задача про два поезда. Мальчик представил себе, как они выглядели, эти поезда, и решил, что они были похожи на эту сырую и холодную электричку.

Но в этот момент он приехал. Мальчик, уворачиваясь от бывших спутников, выбрался на платформу. С неё вниз вела облитая льдом лестница, по которой уже кто-то покатился, громко ругаясь. Мальчик прошёл по узкой, мощёной плитами дорожке, мимо пятиэтажных строений. Нужная улица нашлась сразу, но номера домов были едва различимы в темноте. Мальчик нашёл огромную цифру 34, масляной краской изображённую на стене.

Тётя Хина жила где-то рядом, на другой стороне.

Он снова отправился в поиск и через несколько минут обнаружил место, указанное в телефонной книге.

Там, на месте дома тёти Хины, стояла железная коробка продуктового магазина. Мальчик оглянулся на бревенчатые домики вокруг, серые пятиэтажки и подёргал ручку магазинной двери.

Дверь была заперта.

Мальчик дёрнул ещё раз и снова оглянулся.

Тогда он пошёл обратно к станции.

В квартире было тихо.

Соседи опять куда-то делись. Мальчик включил свет.

«Надо это записать», — подумал мальчик и принёс из комнаты, уставленной коробками, свою тетрадку.

«Бабушка умерла», — написал он.

А потом добавил: «И теперь я поеду в Москву».

март 1991

Он проснулся сразу, как от толчка. В то время, сразу после детства, он всегда просыпался так, сам, за десять минут до будильника. Начиналось летнее городское утро, ещё без шума машин, с громким птичьим гомоном. Пять часов.

Собраться было просто — вещей немного, брезент колыхался на алюминиевой раме, рюкзак был объёмен и не требовал тщательной укладки. Всё было под рукой, и через полчаса его кеды шлёпали по мокрому асфальту. Почему-то на ум ему пришли слова: «Капитана Гаттераса всё время отклоняло на север». Ему представился человек, сосредоточенно бредущий по парковой аллее, но внезапно изменяющий направление, и, по дуге, через высокую траву, продираясь сквозь кусты, устремляющийся к ограде…

Всё. Дальше хода нет. Север где-то там, далеко. Но это дорога к Северу. Какой-то непонятный магнит тащил сейчас и его, уже появилось знакомое чувство предвкушения дороги, почти гастрономическое, сильное, как в детстве, при беготне, стремительном броске из нагретой постели, маленькими ножками по холодному полу, уже усеянному хвоей, туда, где в клочкастой вате, рядом с округлым Дедом Морозом, похожим на чайную бабу, лежит загадочный сверток, клад, драгоценный слиток в обёрточной бумаге.

Но вот поезд метро вынес его на неожиданно переполненную станцию. Встречный поток — люди с утренних поездов, просидевшие два, а то и четыре часа на вокзале, а потому хмурые, усталые, сонные — плыл по эскалатору.

Ещё немного — недолгая очередь, смятые рубли, и синяя бумажка даёт власть над пространством. Всё в ней, сто дорог лежат перед тобой, голову пьянит осознанная необходимость, а полупустой рюкзак не давит на плечо и, вообще, висит на одной лямке.

Он знал, как это бывает.