Читаем Рассказы онлайн бесплатно

Много лет назад, в неспокойные двадцатые, когда Чикаго был еще опасным городом, один вежливый парень по имени Фэнси работал в трущобах Ван-Бюрен-стрит, в грязном подпольном баре. Он располагал к себе девиц из дешевых варьете и тайных борделей, сочетая лесть с всегдашней готовностью отпустить выпивку в долг. Если его просили налить рюмашку в кредит, он неторопливо отвечал:

— Не хочется, чтоб такая хорошенькая девушка шла по Стейт-стрит и мучилась от жажды. — И платил за выпивку из своего кармана.

Ни один полицейский не заглядывал в этот сарай, где из-за тусклого света все посетители казались на одно лицо. Старина Б., хозяин подпольного бара, избегал внимания полиции тем, что запирал дверь и опускал жалюзи всякий раз, как начиналась драка. Бои, хоть и частые, проходили без лишнего шума, чтобы не привлекать внимание случайных прохожих: только монотонный гул вентиляторов над головой и отчаянное шарканье ботинок по полу — вот и все, что можно было услышать, когда дрались два вора.

Драка прекращалась внезапно, и монотонный гул вентиляторов снова утопал в приглушенных разговорах. Старина Б. поднимал жалюзи, вежливый парень отпирал дверь. И победителю, и побежденному полагалась выпивка за счет заведения. Снова звучал музыкальный автомат, и каждый чувствовал, что день прожит не зря.

— Поглядим, что сегодня устроят алкаши у старины Б., — говорили стриптизерши, закончив работу. — Драка всегда лучше всяких представлений. Может, сегодня получится интересная.

Если человека избивали так, что он не мог подняться даже за выпивкой, старина Б. собственноручно вливал ему в горло глоток спиртного, а потом, если никто не выражал желания позаботиться о пострадавшем, взваливал его на плечо и выносил через заднюю дверь, как мешок картошки. Здесь, тайком, под стальной дугой надземки и нескончаемыми шпалами, старина Б. осторожно прислонял парня к задней двери бара, принадлежавшего греку Стиву. Стив оплачивал «крышу», а старина Б. — нет, что означало: Стив разберется с полицией, зато старина Б. даст ложные показания в пользу Стива, когда у того случатся свои неприятности.

Вот так обстояли дела. Спокон веку.

— И потому, — объяснил Фэнси старина Б., — так оно будет всегда.

Эти драки не решали ни одного спора и были бессмысленны, разве что позволяли старине Б. экономить на других увеселениях. Выходило, что в подпольном баре сражались только за свою честь — например, когда «пшек» Франк назвал «макаронника» Джона самым никудышным воришкой на всей улице.

— Промазал рукой мимо бочки с мукой, — прокомментировал он.

Или когда Живчик Ник заявил при всех, что подружка еврея Тошнотины — шлюха, давно вышедшая в тираж. Они дрались из самоуважения. Потому что шлюхе еврея Тошнотины до выхода в тираж было еще далеко, и он это доказал, не сходя с места, голыми руками и при помощи разбитой солонки.

— Она за воскресный день в Оук-парке зашибет больше, чем твоя миссис за четыре субботние ночи на этой улице.

На самом деле дрались, чтобы как-то заполнить свою пустую жизнь, как наполняли пустые стаканы. Не потому, что залились до ушей алкоголем, а потому что его не хватало. На всей Саут-Стейт-стрит не нашлось бы столько виски, чтобы залить пустоту в душе хоть одного бродяги. От противного, горького привкуса поражения царапало в горле, но они винили в этом бретцели старины Б.

— Пересаливаешь бретцели, старина, — пеняли ему посетители.

— Зато ребятам хочется выпить, — отвечал он. — Потому и банки с горчицей всегда полны.

Никто не обязан был есть на дармовщинку. Но ни у кого не получалось поесть, не заработав мучительной жажды, во всяком случае, пока делами заправлял старина Б.

Поэтому человек ощущал непродолжительный сладкий вкус победы только тогда, когда добирался до стойки своими ногами, пока его соперника поднимали с пола. Бывало, посетитель, обычно ловивший кайф только с пол-литра, казался пьяным от пары рюмок и своей победы.

Не трезветь, никогда не трезветь: когда подпольное виски не действовало, кровь согревала победа в бою.

Самой скверной оказалась самая ненужная и неожиданная драка. С виду ее участники меньше всех в округе подходили для драк. Когда все было кончено, старина Б. составил стулья на столы, в последний раз опустил жалюзи, присыпал опилками пол и запер дверь навсегда.

А началось все раскаленным утром в середине августа, самого жаркого из всех, какие помнили в городе, во время шутливого разговора Фэнси с маленькой сутулой стриптизершей, которая работала через дорогу, в варьете «Глазок в Париж», и называла себя Милашкой Венерой.

— Тебя, Венера, тут какой-то герцог спрашивал, — поддразнил ее Фэнси. — Рудольф какой-то… Валентино, что ли… точно не помню. Сказал, что вы с ним маленько поцапались, и он хотел это дело загладить. С ним были два посыльных с цветами. Обещал через полчасика вернуться.

— Передай Руди, как придет, чтобы больше меня не беспокоил, — скромно ответила Венера, — скажи, между нами все кончено.

И добавила уже без шуток:

— На кой черт мне это напомаженное привидение, Фэнси? Разве я не заполучила самого лучшего парня на свете? Что такое есть у этих киношных хлыщей, чего нету у моего Малютки Машиниста?

Фэнси мог бы ответить:

— Две ноги.

Потому что из всех обитательниц борделей и кабаре Венера сильно отличалась: Малютка Машинист был безногим. Будь она даже любовницей убийцы — и тогда бы она не была такой особенной.

— Ты ведь знаешь, что говорят про тех, кому везет в любви, — теперь она уже подлизывалась к Фэнси. — Как сегодня, пупсик? В долг нальешь?

— Я тебе «пупсик», только когда просишь в долг, — упрекнул ее Фэнси. — А как ты при деньгах, то только и слышу: «Наливай двойную, четырехглазый». Почему так?

— Это все из-за моего непостоянства, пупсик, — ответила она. — Сегодня я чувствую одно, а завтра — совсем другое. И так каждый день, никогда не знаю, какая встану наутро.

— Ну, ладно, — кротко согласился Фэнси, опустив глаза, как будто она сказала что-то такое, чего ему слышать не полагалось. — Мы тут все беспутные. Такая наша жизнь. Такими нас жизнь сделала.

Чтобы вернуть разговор в шутливое русло, он добавил:

— Я так понимаю, Машинист — мужик что надо.

И подкрепил свою догадку кривой ухмылкой.

— Вам, с двумя ногами, до него далеко, — холодно ответила она и добавила в пиво соли.

— Может, оттого у него и деньги водятся? — тихо предположил Фэнси, словно размышляя вслух.

— Не много ли ты вопросов задаешь за одно пиво?

Фэнси вытер руки кухонным полотенцем и попробовал извиниться:

— Венера, да я пошутил!

— Дай бог, чтоб так, — сказала она, выплеснула пиво на стойку, которую он только что помыл, и ушла.

— Этой-то какая шлея под хвост попала? — спросил старина Б.

— Злая из-за чего-то, как мегера, — уклончиво ответил Фэнси, тщательно вытирая стойку. И зачем ее нелегкая принесла?

— Люди просто не знают моего Малютку, — жаловалась Венера билетерше из «Парижа». — Он и медяка паршивого ни у одной женщины не возьмет, он не из таких. А те, кто тут ошивается и болтает всякое, — им невдомек, как Малютка может сильно обидеться. Им невдомек, какой он чувствительный. Не знают, какой он гордый. Я вот что тебе скажу, пупсик: такого гордого на всей земле не сыщешь, так-то!

Билетерша, казалось, не слушала. Она обнаружила в кассе излишек в шестьдесят центов и испытывала приятное чувство оттого, что сама не заметила, как кого-то обсчитала.

Но слышать-то она все слышала.

Безногому не нужно было брать деньги у женщин. Он был человеком многих дарований и неистощимой изобретательности. Такого виртуозного карточного шулера не нанял бы сдавать колоду ни один местный притон, потому что все лохи сразу отодвигались от стола, как только к нему подсаживался Малютка. Его ни разу ни на чем не поймали, но лохи всегда чувствуют неладное, даже когда не могут объяснить, что именно их беспокоит.

— Ты слишком хорошо знаешь свое дело, — предостерег его старина Б. — Не хотелось бы тебя тут застукать на жульничестве, даже в «орлянку». Мне нужно беречь клиентов. Они сюда приходят выпить, подраться и закусить хорошими бретцелями.

В подтверждение своего доброго отношения он придвинул Малютке миску свежепосоленных бретцелей и даже опустил ее пониже, чтобы калеке не пришлось подниматься с тележки.

— Я знаю, Малютка, это нелегко, — посочувствовал ему старина Б. — Тебе не хватает роста, чтобы промышлять в трамвае или дотянуться до ящика кассы. Хотя, если б кто-то подсадил тебя в окно, ты смог бы, наверно, пошарить в сумочках этих артисток.

— Я такими делами не занимаюсь, братец, — гордо ответил Малютка. — Это все просто подлое воровство.

Так что человек он был исключительно добродетельный и своей единственной добродетели придерживался твердо: ни один мужчина не смог бы его обвинить в том, что он когда-нибудь взял у женщины хоть грош — будь то обманом, силой или обольщением.

Зато он был толковым механиком и мастером по срочной переделке угнанных машин.

Он так проникновенно читал проповеди, что даже забулдыги не разбегались после раздачи пончиков, а на тех, кто пробирался к дверям, он обрушивал такие проклятья, что они покорно семенили обратно.

Он умел намешать пойло, от которого человек вырубался через минуту, или такое, что не берет целых пять часов.

Он продавал наводку на запаленную лошадь, а через час, после того как она выбывала из игры, надувал того же простака еще раз.

Он никогда не искал глазами часы, потому что чувствовал время. Часов не носил, но время определял с точностью до двух минут, днем и ночью, в дождь, в туман, в снег и в солнечный денек.

Он мог определить вес человека, едва коснувшись его одежды, и ошибался не больше, чем на килограмм. Он редко нуждался в деньгах и тратил их так беспечно, что, если вдруг оказывался на мели, дружки подозревали, что он темнит.

— Малютка всегда при деньгах, — негодовали они и принимались швырять в него плевательницами. Он весело увертывался, их раздражение ему льстило. Но если кто-нибудь пробовал дать ему пинка, он хватал своими ручищами ногу обидчика и безжалостно ее выворачивал до тех пор, пока человек на оказывался на полу в беспомощных корчах.

— Поглядите-ка на него, ребята! — фыркал Малютка, катаясь по дуге взад-вперед на безопасном расстоянии от рук своей жертвы. — Извивается, как свинья!

Метание плевательниц на время прекращалось.

Потому что на полу он был смертельно опасен. У него были плечи профессионального борца, и он действительно когда-то занимался борьбой.

— Довелось мне встретиться когда-то с Льюисом Душителем, — рассказывал он. — Дело кончилось тем, что Льюис применил свой удушающий захват, но я от него освободился, а вот он из моего нельсона вырваться не смог. Были времена, сам Збышко не мог вырваться из моего нельсона.

По ночам Малютка отстегивал ремни на бедрах, одним прыжком оказывался в кровати и принимался разбрасывать вокруг себя деньги, словно куриный корм.

— Считайте, ребята! — кричал он. — Считайте все!

В день он зарабатывал от десяти до двадцати долларов продажей туалетной воды, которую сам разливал по флаконам. Девицы из кабаре предпочитали эту воду самой лучшей парфюмерии Скиапарелли только потому, что это был его товар.

А еще он получал какое-то странное удовольствие, когда обгонял на улице хромого или одноногого.

— Смотри, как я сейчас сделаю этого калеку на деревяшке, — хвастался он, резко брал с места и вихрем, чуть не спихнув инвалида с дороги, проносился мимо него. Останавливался как вкопанный, разворачивал тележку и с вызовом ждал, как тот отреагирует, если отреагирует вообще.

— Я могу все, что может любой здоровый мужик, — говорил он всем здоровым мужикам. — Каждого из вас могу перепить и избить. Назови любое дело, и я сделаю его лучше тебя.

Казалось, он боялся только одного: что его сочтут неполноценным. Он так привык отстаивать свои права, что каждый рассвет воспринимал как начало нового испытания, необходимость доказывать себе, себе и другим, что Малютка может все.

Выкуривая по утрам первую горькую сигарету, он яростно настраивал себя перед новым днем: никому не уступать и никого не щадить, как никогда не щадили его.

— Не ввязывайся в историю из-за этой девчонки, — посоветовала ему в тот жаркий августовский вечер уборщица, перебирая связку ключей. — У мальчишки длинный язык, но он еще мальчишка и зла никому не желает.

— Какой мальчишка? Какая девчонка?

— Не прикидывайся, что ничего не знаешь, когда весь дом об этом судачит.

Малютка направился в ее сторону, уборщица невольно попятилась к выходу. Она уже взялась за ручку двери, но он вцепился ей в запястье и выкрутил так, что ключи упали на тележку.

— Нечего злобиться! Отдай ключи. Венера ему сказала, что платит тебе, чтоб ты ее трахал. Это она сама мне сказала, — уборщица вышла и хлопнула дверью.

Венера отдыхала. Через пятнадцать минут на нижнем этаже начинался ее номер в стриптизе; она лежала в темноте одна, когда услышала, как он по-кошачьи царапается в дверь. Не успела она встать, как Малютка оказался в комнате; она зажгла маленькую лампочку над кроватью. Заслоняясь рукой от света, Венера сделала вид, что недовольна бесцеремонным вторжением, хотя на самом деле всегда была рада его видеть. Он подъехал вплотную к кровати, его кудлатая голова оказалась на подушке, и Венера прилегла рядом, чтобы смотреть ему в глаза. Это были львиные глаза, подсвеченные желтыми искорками.

— И давно я беру с тебя деньги? — спросил он.

Венера поняла, что он не шутит, и нерешительно покачала головой, хотя ей почему-то захотелось, чтобы брал. Она снова села.

— Сперва вваливаешься, как танк, а теперь оскорбляешь.

Венера тревожно посмотрела на приоткрытую дверь, как будто предчувствовала, что скоро в нее войдет беда.

Малютка отстегивал себя от тележки. Полумеры его никогда не устраивали. Страх подступил к горлу Венеры долгим сухим жжением.

— Ты совершенно все напутал, пупсик, — проговорила она. — Это Фэнси сказал мне.

Она шмыгнула носом и потерла веки.

— А я сказала, не дай бог ты узнаешь, что он мелет.

Он пристально посмотрел на нее. Потом медленно, ритмично отталкиваясь, уехал по голому полу в длинный сумрачный коридор, оставив распахнутую дверь тихонько качаться у себя за спиной.

Сидя на краю кровати, Венера слушала, как тележка стучит по ступеням, потом посмотрела на часы: времени оставалось только на то, чтобы спуститься вниз.