Читаем Рассказы онлайн бесплатно

Мягков Алексей Николаевич. Родился в 1952 г. в Ленинграде в семье офицера флота. Детство провел в Порккалла-Удд (советская база в Финляндии). Детский сад там заменялся приглядом старшины-сверхсрочника трезвого поведения и доброго нрава. Людей делил на моряков и женщин. При возвращении в Ленинград был удивлен тем, что мужчины не носят формы.

После окончания ЛВИМУ имени адмирала С. О. Макарова попал в Гидрографическую службу ВМФ. Начались дальние походы по всем океанам и морям, продолжительностью от 3 до 9 месяцев. Их было примерно 25. Условия плаваний, в сравнении со службой моряков боевого флота, считает курортными, несмотря на все глупости и трудности.

Писать начал сравнительно поздно и первые рассказы прочитал В. В. Конецкому. Викторыч был человеком резким, но доброжелательным. Он сказал так: «Все, что я услышал — полная чушь! Но писать вы можете и будете, если поймете, о чем нужно писать». Кается, что так и не понял. Много лет участвует в работе Литературного объединения при Доме ученых. Печатался в периодических изданиях, альманахах, выпустил книгу «7 футов над килем». Принят в Клуб русских писателей Нью-Йорка. Живет в С.-Петербурге.

Флаги кораблей и судов изготавливаются из шерстяной ткани, которая называется флагдук. Ткань легкая, свободно реет, вздымается и полощется на морском ветру. Через пару недель полоскания появляется бахрома. Флаг подшивают, но ветер продолжает его трепать, выдергивая по нитке. Опять подшивают. И так, покуда на мачте не оказывается короткий обрубок.

Флаг гидрографических судов ВМФ представляет собой синее прямоугольное полотнище, в левом верхнем углу помещено изображение военно-морского флага, а справа — маяк в белом круге. В процессе истрепывания и подшивания символика постепенно исчезает. Иностранные корабли и самолеты начинают иронично интересоваться национальной принадлежностью судна. Боцману приказывают изобразить родной флаг на листе жести. Изделие выходит долговечным, одна беда — дребезжит на ветру, раздражает.

— Расскажи свежий анекдот про Чапаева! — улыбнулся парень.

Вас бы такая просьба удивила? Ну а я слегка обалдел. Потому как дело происходило на одном из Островов, и передо мной стоял темнокожий боец в камуфляжной униформе без внятных знаков различия.

— Мулат, — подумал я. — Или креол? Забыл, чем они отличаются. Уже не черный, но еще не белый. Переходное звено.

План похода не предусматривал посещения этих Островов. Однако, поступил приказ уйти с основного планшета и тщательно перепахать новый квадрат. Эхолоты барахлили, сигналы радионавигационной системы принимались на пределе дальности, а плотная облачность не позволяла определяться по светилам. Об этих заморочках было честно доложено береговому руководству. Ответ был изумителен по лаконизму — «Продолжать невзирая». И мы продолжили хождение паралельными галсами, смирившись с тем, что весь материал пойдет в корзину.

Опершись локтями на планшир, я рассказал первый пришедший на ум анекдот.

Парень долго, заливисто хохотал, притопывая высоким шнурованным ботинком по бетону причала.

— Промером занимаетесь? — спросил он, отсмеявшись. — Погода, наверное, не баловала?

— Хорошо по-русски говоришь, — похвалил я.

— Так в Ленинграде учился, — объяснил он, — в рыбной мореходке. На Каменном острове. Зовут меня Серран, можно Серега.

— Ну-у! — обрадовался я. — Слушай, а ты Генку Астапова не знаешь?

— Корешами были! — удивился Серран.

— Мой одноклассник по школе, — я почувствовал невольную симпатию к веселому креолу. — А Скелета помнишь?

— Еще бы! — Серега показал белоснежные зубы. — Сколько мы с ним... Жив он?

— Жив, — успокоил я. — В милиции служит. А Генка уже старпомом плавает. Слушай, а что у вас тут делается?

— Месяц как освободились от колониальной зависимости, — кисло сообщил Серран. — Сбросили, так сказать, иго.

Об этом мы узнали еще в море. Однажды утром радист принес на мостик извещение о том, что Острова получили волю и тут же объявили о введении двухсотмильных территориальных вод.

— Может, ошибка? — предположил старпом, — Наверное, имеется в виду экономическая зона.

— Тут ясно сказано — терводы, — штурман ткнул пальцем в бланк. — И мы как раз находимся в этих самых терводах, — он вопросительно посмотрел на командира.

Но старший лейтенант Бодунов никак не отреагировал. Продолжал глядеть вперед, покачиваясь на длинных ногах.

— Это же надо! — злился старпом. — У США двенадцать миль и ничего, хватает, не жалуются! А эти...

— Есть несколько государств, объявивших двухсотмильные терводы, — напомнил штурман, — Бразилия, Уругвай, Перу...

— И кто-нибудь признал это? — Бодунов полуобернулся.

— Никто не признал, — хихикнул штурман.

— И правильно, — одобрил командир.

— Посягательство на принцип свободы открытого моря, — продолжал горячиться умный старпом. — Такие авторитеты международного морского права, как Гроций и Коломбос...

— Они Гроция не читали, — успокоил его командир. — Я, кстати, тоже. А ты бы, старпом, не Гроция штудировал, а ... — но так и не сказал, что же именно следует штудировать.

— Территориальные воды, — не выдержал молчавший до того замполит Сурепко, — это водное пространство, на которое распространяется суверенитет государства и которое государство способно эффективно контролировать!

— Господи! — застонал Бодунов. — Чтобы на одном пароходе собралось столько эрудитов? Ну, кто еще чего скажет?

— В терводах запрещен не только морской промысел, но и гидрографические работы, — осторожно напомнил я. — Может, вырубить к черту эхолоты, один черт они ничего не пишут, и сослаться на суверенитет?

— А по земле погулять хочешь? — строго спросил начальник промерной партии. — Нам же заход обещали. Соображать надо, а не только кроссворды разгадывать!

— Так! — заключил Бодунов. — Живем, как жили. И прошу прекратить дискуссию, вы на ГКП, а не в Гайд-Парке.

— И как происходило освобождение, — спросил я креола, — воевали, партизанили?

— Какая тут может быть партизанщина, — удивился он, показав на совершенно лысые красные холмы, — это же не Брянские леса. Просто приехали мы сюда и объявили местным, что они теперь свободны. Они не возражали.

— И все? — удивился я.

— Ну, еще памятники старого режима с постаментов сбросили.

— Мешали?

— Детская болезнь левизны, — объяснил освободитель, — вот и болеем.

— Слушай, — спросил я, — а чего это у вас в городе все магазины закрыты, водопровод не работает, света нет?

— Говорю же, погорячились маленько, — крякнул Серега. — Когда памятники скинули, стали думать, что бы еще такое революционное произвести? Ну и выгнали всех белых, как прямых потомков завоевателей.

— Понятно, — кивнул я, — а это — врачи, инженеры, учителя...

— Ну, да! — поморщился креол. — Я же говорю, погорячились. Сейчас мы их назад зовем, а они не хотят.

— Может, вам опять попроситься под колониальное иго? — пошутил я.

— Не возьмут, — креол шутки не понял, — раньше надо было думать.

— А ты сам чем теперь занимаешься? — я решил переменить тему.

— Служу в военно-морском флоте, — Серега ткнул пальцем в какой-то значок на лацкане рубашки.

— И кто ты по должности?

— Да понимаешь, — креол явно смутился, — я, как бы это сказать, главнокомандующий военно-морскими силами Островов. Только, если знакомых встретишь, ты про это не рассказывай, скажи, плавает Серега, и все.

«Вот ведь, какой скромный главком, — подумал я. — Однако, похоже, и он к этим двухсотмильным терводам ручку приложил».

— Служба спокойная, — продолжал Серран, — не то, что на рыболовецких судах.

— Черт! — опомнился я. — Ты извини, нужно же о твоем визите командиру доложить!

— Не надо, не надо! — замахал руками Серега. — Я просто так заглянул, неофициально.

— А можно поглядеть на твой флот? — попросил я.

— Так вот же он! — Креол кивнул в сторону соседнего пирса, где приткнулись четыре деревянных катерка с пулеметами на турелях. — Весь, как есть!

«Верно сказал Бодунов, — подумал я, — не читали они Коломбоса с Гроцием».

— Ну, я пойду! — заторопился Серега. — Бывай! Ребят моих встретишь, передавай привет! — и ушел к своему флоту.

— С кем это ты болтал? — осведомился Бодунов из открытого иллюминатора командирской каюты.

— Главнокомандующий военно-морскими силами Островов, — доложил я, задрав голову. — У нас в Питере учился, в рыбной мореходке.

— Теперь понятно, почему у них двухсотмильные терводы объявились, — спокойно отреагировал Бодунов и, обратившись к вахтенному у трапа, распорядился: «Вы все же докладывайте о посетителях. А то заявится президент из Тамбовского кулинарного училища, конфуз может выйти».

Преподаватель рукопашного боя Влас Корнейчук только на втором году знакомства проговорился, что закончил военно-морское заведение по специальности «баллистика». Пять лет его учили делать мудрые расчеты, с помощью которых можно было доказать, что ракета попала именно туда, куда следовало, хоть и не туда, куда ожидалось.

Учился Влас прилежно, хотя ощущение предназначения чаще выводило его на борцовский ковер или на боксерский ринг, нежели на курсантские научные конференции.

Также имел он несомненный талант в постижении иноземных языков. Получив лейтенантский чин, Влас совсем недолго щеголял в морской форме, поскольку был направлен служить на космодром. Это его не слишком огорчило, ибо на твердой земле куда сподручнее совершенствоваться в боевых искусствах, а к этому роду занятий Влас испытывал род искренней любви.

Космодромное командование здраво рассудило, что баллистиков и так пруд пруди, а толкового фикзультурника заполучить не просто. Так что Влас пришелся ко двору, и вскоре даже генералы с академическими званиями научились на радость подвыпившим гостям лихо колоть ребром ладони печные кирпичи. При этом Корнейчук продолжал самостоятельно изучать языки, порою удивляясь своим лингвистическим способностям.

Ясное дело, долго так продолжаться не могло, и в конце концов, он попал в поле зрения людей, зрение которых устроено чрезвычайно рационально. Власу предложили поступить в Академию, объяснив, что эта такая замечательная Академия, где всякий способный офицер найдет себе дело по душе. Моряк-баллистик-физкультурник не долго колебался. И началась для него жизнь, в которую всякий вступает вполне добровольно, однако мало кто умудряется добровольно из нее выйти. И кончается эта жизнь холостыми залпами похоронного расчета, а для кого и просто молчаливым поминальным поднятием стаканов.

Неизвестно, куда бы попадали ракеты, если бы Власу доверили их запускать, но вот пули из всех известных систем ложились куда им положено — в «яблочко». Языкам, естественно, тоже уделялось пристальное внимание. И тем «языкам», которых захватывают и тем, что изучают. Перед выпуском из Академии командование объявило, что ему очень повезло, поскольку дальнейшая работа позволит ему повидать мир. Отчасти так и получилось. Только мир, он ведь многообразен. Возвращаясь из командировок, Влас усаживался перед телевизором и узнавал, что в странах, где он побывал, кроме ядовитых болот, непроходимых джунглей, безводных пустынь, диких гор и ледяных полей также есть красивые, веселые города, приморские курорты, театры, музеи. И люди, оказывается, в этих странах жили добрые и приветливые. Они не расставляли мины-ловушки, не стреляли из засады, не подвешивали таких, как Влас за сокровенное место, чтобы оживить беседу. О своих путешествиях Влас рассказывать не любил, лишь изредка изумляя приятелей знанием обычаев какого-нибудь реликтового племени, а иногда портил аппетит, объясняя, как можно есть все, что растет или шевелится. Я не приставал к нему с расспросами, но однажды он сам признался, что самым сильным впечатлением в его жизни была одна неожиданная встреча.

Группа Власа уходила от погони, и путь им преградила полноводная, коварная африканская река. Раздумывая, строить ли плот или подорвать себя последней гранатой, Влас услышал из-за кустов раздраженные матюги. Он, крадучись, подобрался к источнику родной речи и увидел крепкого белокурого парня, уткнувшегося глазом в окуляр теодолита. Поперек русла елозил небольшой катер, пытавшийся удержаться на быстром течении.

— Промер делаете? — вежливо спросил Влас, вспомнив свою далекую морскую юность.

— Какого хрена? — ответил парень, даже не пошевелив задницей в ответ на русское звучание.

— Ты, друг, наверное, в «Макаровке» учился? — догадался Влас.

— Ну? — тот наконец отлип от прибора. — А ты сам-то с какого факультета?

— Я из другой «системы», — признался Влас.

— Вижу, — парень окинул взглядом его экипировку. — Свободу Африке?

— Нам на тот берег нужно, — объяснил Влас.

— Болтаются тут всякие! — раздраженно сплюнул парень. — То белые, то черные. На прошлой неделе отряд китайцев прополз, а за ними — арабы. Еще тут кубинцы водятся, целое стадо. Вам что, целого континента мало?.. Чего вы все в одно место претесь, а?

— На тот берег, — устало попросил Влас и стволом показал, куда именно.

— Я что, паромщиком здесь работаю? — продолжай петушиться промерщик. — У меня план горит, а вам не хрен делать, кроме как людей от дела отрывать. Сидели бы лучше дома.

— На тот берег, — повторил Влас и, услышав невдалеке взрыв своей мины-растяжки, добавил: — Поехали, а?

Тут дикий африканский гидрограф понял, что спорить далее не следует, подозвал катер, и вскоре воины уже высаживались в маленькой бухточке, заросшей противной тропической зеленью. С противоположного берега протянулась трассирующая очередь, теодолит, стоявший на кормовой банке, подскочил и плюхнулся в мутную воду.

— Сволочи! — заорал гидрограф. — Его же из моей зарплаты вычтут!