Читаем Рассказы онлайн бесплатно
Локомотив тяжёлой наземной торпедой летел, едва касаясь земли и стремительно неся за собой длиннющий хвост скользящих по зеркальным направляющим вагонов. Жарков глядел в окно и удивлялся: «Почему татары живут лучше русских — вон приволжское селение в долине, дома-крепыши один к одному, машины эмалью слепят, мелькают — полно, аж две осанистые мечети с поднебесными минаретами. А рельсы, наверное, крепко стягивают землю, словно стальные обручи. Они ведь весь шарик опутали. Пусть у воды даже и обрываются»… На первый свой вопрос он ответил сразу: «Больше работают, меньше пьют, наркотики не заглатывают и молятся».
Он сел в этот тринадцатый вагон поезда № 108, следующего из Киева в Астану, примерно в сотне километров от Воронежа на большой узловой станции Лиски с ангелом на колонне против вокзала. Или апрельская пора — этакое межсезонье, не то просто дело случая, но купейный вагон оказался полупустым. На соседней нижней полке посапывал мужик, смахивающий на попа. Таковым и оказался, когда познакомились, — отец Евлампий: в Казахстан получил назначение, в православный приход. В соседнем купе двое крепких парней в тельняшках с наколками на плечах — небось, вчерашние десантники: тот, что повыше, почернявее — Дима, а приземистый, поквадратнее, чистый блондин, едва ли не альбинос — Кирюша. Приметен ещё старичок из купе с противоположной стороны со странным именем и редким отчеством: Илуп Харитонович. Лет уж 67 ему. Знакомясь, насчёт рода занятий обронил: «По части снабжения».
Мелькнула ещё по смятой половичковой дорожке некая девица, словно птица: глянула-стрельнула на Жаркова намётанно, кажется, даже успела подмигнуть и невидимкой нырнула в тамбур. Только смазливое личико, выпуклую со всех сторон фигурку, да сигарету в розовоконечных пальчиках успел отметить Жарков. Остальные немногочисленные пассажиры так — на одно лицо. Да, ведь ещё и два проводника: Тлеухан, заковыристый казах средних годов — каждого каким-нибудь вопросом зацепит, и противоположность ему — улыбчивая и услужливая, добросердечная Асия, с красиво прочерченным румяным личиком-блинчиком с нашей весёлой масленицы, а по-русски говоря, Ася, сама так предложила величать.
Поезд летел в сторону столицы Казахстана, и был он необычным во всех смыслах. Его путь пролегал через три страны. Супермеждународный. Он пересекал несколько всемирно известных рек, начиная с Волги. Но самое достопримечательное — он бесконечно шнырял с территории России в степи Казахстана, возвращался обратно, а затем вновь скакал в гости к казахам. Всякий раз, переезжая границу, он обрекал себя на две проверки пограничников, таможенников, как с той, так и с другой стороны — нудные, долговременные, не признающие ни обеденного застолья, ни ночи. Шесть пограничных стоянок задерживали движение поезда на пять с половиной часов! «Какая безжалостная и глупая трата времени и денег, — подумал Жарков, осознавая полнейшую нелепость пути этого железного коня. — Другого такого поезда во всём мире нету — это же издевательство над службами проверки, но особенно над пассажирами».
Ночью его уха коснулся шорох — так, мышка хвостиком вильнула… Жарков разомкнул до светопроницаемой щёлочки одно веко. Сидя и глядя в окно, Евлампий как-то неопределённо осенял себя крёстным знамением, а в левой руке держал бумажный свёрток. Крадучись встал, чуть приподнял дверь на роликах и откатил так, словно лампадным маслом полил все шарниры — ни один не пискнул. Растаял в темноте вагона. — Конспиратор в рясе. Но куда ты и что понёс? Прелюбопытно всё же знать, — отметил про себя Жарков и повернулся на левый бок к стенке.
Утро выдалось занятным. Сначала тихо и нудно ругался проводник Тлеухан, нехорошими словами поминая русских таможенников, не закрутивших после себя винты на потолочных панелях, которые они вскрывали, пытаясь обнаружить в пустотах под крышей вагона нечто, ведомое только им одним. Затем он заунывным голосом муэдзина на минарете, собирающего правоверных к молитве, стал звать: «Ас-и-я! А-с-и-и-я!..» Он искал пропавшую напарницу. Но звучало это, как Азия. Словно объявлял Тлеухан пассажирам: мы снова в благословенном Казахстане! Ася нашлась скоренько. И тогда в дверь купе заглянул десантник Кирюша и, не сдерживая распиравшей его душу радости, завопил: «Диман женится! На ком? На Капитолине. На Капе, на ком же ещё? Не на Асе же… Вы приглашены на свадьбу. Вы, вы, — показал на Жаркова, — будете посажёным отцом… А вы… святой отец, сами понимаете. Вам их венчать. Рабочее совещание в нашем купе — прошу не тянуть время».
— Не к доброму часу, однако, затеяли этот блуд, — маслянистым голоском проворковал Евлампий. — Говорено же в писании: не вводи во искушение, да воздастся тебе громом небесным. Ох, как бы не накаркать.
— Ну, а чего ж, коль приспичило. Любовь вспыхнула, как спичка — надо успеть, чтобы в чёрный уголёк не скрючилась. — Жарков даже крякнул от весьма пикантной неожиданности, которая может круто изменить весь его скрытый сценарий, на привлекательном смуглом лице распечаталась многозначительная улыбка, не то ухмылка. — Отец, так отец, хоть посажёный, хоть ряженый, хоть генерал свадебный. Батюшка, а того, что по части снабжения, забыл его странное имя, вы знаете?
— Илуп… — вырвалось у Евлампия. И он сразу стушевался, наверное, подумав, что целесообразнее было бы ответить «нет». Поправился тут же:
— Прошествуем к молодым, сын мой, не тянуть же время, звали ведь.
«Так вот она, птичка-невеличка! — отдалённой догадкой отозвалось в мозгу Жаркова: перед ним сидела та самая девица, что вчера мигнула ему, скрываясь в тамбуре. — Стало быть, Капитолина, Капа, если попроще и покороче. Невеста, если уже не супруга… Брови-подковки, личико чистое, меловое, всё из бархатной бело-розовой кожи, правильных форм всё на свете, включая уши с тяжёлыми, правда, ширпотребовскими подвесками. Глазищи настырные, немигающие — сплошная бирюза необычайной глубины. Вылитая Софи, как её там. из Италии».
Чертовка, такую быстро не раскусишь.
Рядышком, в полуобнимку, млел, таял на глазах здоровяк Дима. Илуп Харитонович — как профессиональный снабженец — прикидывал смету необычайной свадьбы на колёсах, каковой он, по его признанию, не встречал даже в Одессе:
— Рыбу купим у казахов в Уральске, в том числе для пива там торгуют прекрасным копчёным жерехом, а водку — на нашей стороне, ведь лучше нас её никто до сих пор не гонит, мы не жалеем извёстки и глины на фильтры… Закуски — у бабушек из корзинки как на этой, так и на той стороне пирожки одинаковые… — с картошкой-капустой-луком и яйцами, а также беляши, чебуреки, манты.
Он был при своём деле, лицо его, плоское, как тарелочка для стендовой стрельбы (портрет составлял Жарков), блестело от мельчайших капелек пота, а глаза, слегка заплывшие жирком, из загадочных непрестанно превращались в мечтательные.
— Насчёт фаты молчу, не та обстановка, по поводу цветов — лучше полевые. Может, кто на казахской стороне сумеет сорвать на ходу степные, живые… Музыкальное оформление — есть старая питерская гитара, принадлежащая жениху, сам и саккомпанирует. Наконец, юридическое обеспечение: а отец Евлампий на что? Это же подарок, скажу я вам, в такой дороге-то. И, ещё раз, наконец, — Илуп вдруг взглядом, как сверло, вонзил в Жаркова, — посажёный отец! Кто вы, кстати? — из щёлочек глаз Харитоныча исторглась энергия мага, не позволяющая увильнуть от честного ответа. Однако у Жаркова присутствовала постоянная рабочая версия «геолог» и был у него против таких взглядов и вопросов свой особый, похлеще черепашьего, панцирь.
— Геолог.
— Мм-да… Все мы геологи и первопроходцы, — лениво подытожил снабженец.
«Первопроходимцы», — поправил в уме Жарков.
— А звать-то как вас, уважаемый?
— Иван.
— Блестяще! Свадьба будет идеальной и по замыслу, и по необычайному дорожному воплощению. Все мы, в общем-то, Иваны. — поставил в разговоре точку Илуп Харитонович.
«Что он ко мне пристал? Он, бестия, что-то понял? Он хитрее всех самых хитрых, во всяком случае — всех присутствующих. Он — объект особого внимания? Знать бы…» — Жарков мучился в бессилье. Мучился вдвойне, потому что недавно бросил курить, а все гурьбой пошли в дальний тамбур на перекур. Да, было ещё одно маленькое решение: второго десантника Кирюшу в связи с чрезвычайными обстоятельствами, вызванными этой форсмажорной свадьбой, отселить в купе к Жаркову и святому отцу на верхнюю полку. И, вообще, как выяснилось в предсвадебных признаниях, ребята — десантники бывшие, а ныне — Дима уже не первый год строит Астану, на сей раз забрал с Украины своего дружбана по экстремальной службе и везёт его на трудоустройство всё в ту же Астану, которую сооружают по всем канонам богатейшего созидания Арабских Эмиратов.
Пьянка началась спонтанно, как бы со смотрин жениха и невесты. Дима лениво бренчал на гитаре, напевая что-то давнее, раритетное и вполне задушевное:
«За неделю выпили всю водку, и настал голодный рацион, и тогда вливать мы стали в глотку керосин, бензин, одеколон. И в ночь шестёрками хиляли долго мы по тропам тем, где гибнут рысаки. От вин, от курева, житья культурного зачем забрал, начальник, отпусти». Песня, кстати, не красила жениха, выдавая какое-то ещё иное его прошлое.
Капа сидела красавицей. Губки кривила под ракушку, строила глазки, нечаянно проводила ладонью по бюсту. Пила водку. Всего понемножку. И вовсе не пьянела. Нога на ногу. Верхней болтает влево вправо, норовя задеть Жаркова. Но шептаться вышла со снабженцем. Вот и пойми.
Все потихоньку отупели, кто-то задремал. На Жаркова наплыли воспоминания. В прошлую поездку по этому же пути он сошёл в Горске. Там живёт старшая сестра его друга. Между делом встретился. Измождённая женщина плакала весь вечер в её двухкомнатной панельной квартирке на окраине городка машиностроителей и металлургов. Сына недавно задержала милиция: 6о доз героина в его карманах! Отпустили под подписку. Но те, кто дал эти дозы, не простит их потерю. Плати! Чем? Продай квартиру! А после этого ещё и суд, и срок большой, нескончаемый… Она рыдала буквально на коленях Жаркова. Утром он поехал на её завод, где несчастная всю жизнь вкалывала мастером и даже на пенсии продолжала тянуть лямку — сынок-то неприспособленный к жизни. У заводоуправления огромные щиты с большими и чёткими фотографиями, на одной из них она, мать этого сына, — гордость завода. Но сегодня ей помочь здесь никто и ничем не может, — так ему пояснили. Поехал в милицию. Его принял бравый с виду майор, с большим сверкающим крестом на верхней части мундира — за Чечню. Кто его знает, может и до суда не дойдёт дело, — выдавил он из себя.
Позже Жарков узнал — до суда не дошло. И понял почему — героин оказался в руках ментов, и они сочли, что этого им вполне достаточно, зачем возбуждать дело? Но платить тем, кто были хозяевами наркоты, парню придётся — от этих не уйдёшь.
Через заводской, рудничный южноуральский регион пролегал нешуточный наркотрафик. Где его концы? Кто закачивает бешеную кровь в сосуды скрытого и страшного организма?.
Ночью Жарков проснулся от порыва ветра. Это в купе-то?.. Он подсознательно понял, что где-то вблизи на какое-то время были открыты либо окно, либо дверь в тамбуре, и сразу взвихрился ударяющий холодом в лицо сквозняк. Машинально взглянул на светящийся циферблат: половина третьего. Хорошее время. Лучшее для всяких дел, не требующих посторонних глаз.
Утром подряд через все купе, приподнимая нижнюю полку и заглядывая внутрь, прошёлся очень встревоженный и озабоченный Тлеухан. «Восемнадцать… двадцать… — считал он вслух, почему-то загибая пальцы на руках. — Одного не хватает. Где ещё один мешок?» И он вновь шёл в начальное купе. Как оказалось, в каждом купе под нижней полкой лежал белый парусиновый мешок с древесным углём, а то и два. Эти мешки вёз проводник из Украины. Уголь он, по его словам, продавал на родине в Казахстане — шашлычникам. Мешки эти никто никогда не проверял: ни таможня, ни погранцы — служивый человек везёт, для своего мелкого заработка, ну и пусть себе везёт.
Тлеухан начинал считать в третий раз. Он уже стонал:
«Это же две тысячи сто тридцать шесть тенге. Кто взял?. Зачем?..»
Кажется, только Жарков что-то заподозрил. Он вышел в тамбур, достал сотовый, который всё это время от Лисок был настрого отключён, чтобы никто не знал, что у «геолога» есть связь. Он сказал коротко:
«В два тридцать ночи с внешней стороны первого пути в районе станции Радужная выброшен белый мешок с древесным углём, в нём — наркотики».
А свадьба продолжалась. Временами пел уже не один Дима-жених, а все хором, отец Евлампий, похоже, пригубил лишнего и постоянно твердил:
«Благое деяние, благое… соединяю ваши души, рабы грешные. Соединяю и освящаю, и дарую вам».
Он всё чаще прихватывал рукой крест на груди и целовал его, однако ухитрился припасть губами и к щеке невесты, но жених заприметил это и ткнул кулаком отца святого без разбора в живот.
Чередой шли и проверки. Старообразный, чем-то обозлённый таможенник на станции Озинки заставлял каждого выворачивать тряпьё и всё прочее из чемоданов и сумок до тех пор, пока он не увидит дна! И тут Жарков единственный раз за всё время сорвался: «Что ты хочешь увидеть? Это же тупость! У нас шестой раз всё переворачивают…» — «Мне за это зарплату платят», — последовал ответ. Зато попутчики теперь смотрели на Ивана как-то доверительнее, как на одного из них самих. Дальше следовала станция казахская с чудесным названием Семиглавый Мар — опять проверка, хотя и заметно более щадящая, формальная, нежели на российской забюрокраченной стороне.
«Какие же недоумки — ищут в чемоданах что-то запретное. Все не просветишь. Да и зачем? Кто надумал что-либо провезти, изобретёт и способ похитрее… — размышлял, искал ответы, лёжа на полке, Жарков, сглатывая горькую от водки слюну. — Чёртова свадьба, придумали ведь».
Этой ночью он решил не спать ни минуты. С вечера притворялся опьяневшим, раскачивался, хватаясь за поручни, падал на полку, говорил всякие глупости и даже лез целовать невесту. Всё это вызывало и обычное понимание, и сочувствие, а иногда и досаду — мол, возись тут с ним, отцом посажёным! После полуночи диван напротив скрипнул: отец Евлампий присел, оглаживая короткую чёрную куртку и ущипнув паклеобразную бородку. Привстал на цыпочки и приоткрыл дверь. Протиснулся. Следом встал и Жарков.
