Читаем Рассказы онлайн бесплатно

Наука подобных явлений не отмечает, но по моим наблюдениям они случаются: разведенные женщины красят волосы, разведенные мужчины облицовывают кафелем свои кухни.

Как уже сказано, это не научное положение, а факт, известный из жизненного опыта. И ничего такого загадочного в этом нет. Когда пыл негодования утихает, человек задается вопросом о причинах пережитого краха и сталкивается прежде всего с обстоятельствами, в которых он никак не повинен, но которые он отчасти мог бы изменить. Это целиком и полностью относится к окраске волос.

С кухнями дело обстоит так же просто. Чаще всего мужу приходится покинуть супружескую квартиру. Что он получает взамен — к первому сорту не отнесешь. Комната, кухня, старый дом, и любая попытка приукрасить это жилье есть, по существу, попытка приукрасить свою жизнь. Если уж мир полетел в тартарары, так хоть стены облицую кафелем.

В моем случае, правда, инициатива исходила от соседей. У меня голова была занята другим., но они, кажется, связали с моим въездом надежду, что последняя оголенная ванная комната будет наконец приведена в соответствие со стандартом остального дома. Подписывая договор о найме квартиры, разговаривая в первые дни с соседями по лестничной площадке, я услышал суровые отзывы о моем предшественнике. Особенно тяжко обвинялся он в том, что не облицевал свою ванную.

Вопросы эти я считал сугубо личными, но, не желая выглядеть недружелюбным, а также неблагодарным, ведь как-никак собственная ванная — большая удача, я заявил, что согласен произвести соответствующие переделки. Управление коммунального хозяйства разрешение на задуманную операцию дало, контора строительных материалов приняла мой заказ, и вскоре я совсем позабыл об этом деле.

К тому же, уступив принятому в доме обычаю отделки квартир, я притормозил, казалось, усилия соседей втянуть меня в их сообщество. Они оставили меня в покое не только по вопросам благоустройства моего жилья.

Только страховой агент, а это была женщина, заглянувшая ко мне из-за путаницы в записях, заговорила вновь о необлицованной бадье в ванной комнате и показала в цифрах, на сколько за каждую налепленную плитку повысится стоимость моей квартиры, и тогда — если квартира сгорит дотла — я могу рассчитывать на совсем другие выплаты.

Я ответил ей, что чувствую себя счастливым, не пугая вечно своих ближних всевозможными жуткими случаями,

Но у них в страховом агентстве, видимо, неплохо поставлено обучение: на все мои возражения, что высказывал я всерьез или подтрунивая над фрау Зимонайт, она находила ответы. Они были так же различны, как и мои аргументы, но каждый сводился к настоятельной необходимости страхования. Против самой смерти у них средств еще не было, для всего последующего в их каталоге пункты имелись.

Я ощутил нечто вроде сожаления о том, что у меня больше нет семьи, раз, с точки зрения страховой агентши, человек лучше всего доказывает своим любимым свою любовь, уходя, после подведения разумных итогов, в мир иной. Все зависит от условий, и если повести дела правильно — при выборе, к примеру, страхового полиса поступить согласно совету фрау Зимонайт, — то можно спокойно вопросить госпожу смерть, где, с точки зрения страхования, ее жало[1]. С точки зрения страхования, сказала фрау Зимонайт, все последующее предусмотрено, а это в конце-то концов самое главное. Я, правда, ощутил в себе желание возразить, что я, если речь пойдет о моей смерти, вижу главное вовсе не в этом, но тут я испытал совсем иное желание, и оно имело отношение не к смерти, а к самой что ни на есть жизни. Страховой агент-женщина была ярко выраженной женщиной, и мне не хотелось бы думать, что ее манера отвечать на мои взгляды была только результатом хорошего обучения. В такой ситуации самое лучшее — спросить. И я спросил:

— Я вам нравлюсь?

Она приветливо взглянула на меня и ответила:

— Вполне возможно, но понравитесь ли вы Вильяму?

Дело было улажено приемлемым для всех образом. Я не обидел страховую агентшу. она ответила мне необидно, а Вильяма пусть бы черт побрал.

— Что ж, — сказал я, надеясь, что слова мои прозвучат достаточно многозначительно, — оставим пока вопрос открытым.

Формулировка мне удалась. Она несколько отодвигала меня от проблемы страхового полиса и удерживала в достаточной близости ко мне страховую агентшу Зимонайт. После объяснения, завершившегося упоминанием некоего Вильяма, было бы рискованно возвращаться к деловым переговорам. Правда, мое предложение оставить вопрос открытым тоже можно было толковать превратно. Но ведь это в разговорах мужчины и женщины все равно главная опасность.

Когда фрау Зимонайт сняла сумку со своих милых коленей и собралась уходить, я спросил:

— Должность, которую вы занимаете в страховой кассе, все еще называют «агент»? Я имею в виду царящую в стране чрезмерную щепетильность.

— Щепетильность эта уже привела к тому, что должность моя больше так не называется, — ответила фрау Зимонайт. — Мы называемся уполномоченными, и это, кстати говоря, моя вторая специальность.

— А первая и главная — домашняя хозяйка?

— Первая и главная — аптекарша, и в разводе, если вы это имеете в виду.

Я это имел в виду. Но какая же досада! Ведь в ней я снова встретил наконец женщину, которая хотела, чтоб все было выражено точно, а сама понимала все с полуслова. Аптекаршу, которая вполне могла бы сыграть в кино «прекрасную аптекаршу». В разводе, как и я, стало быть, свободную и холостую, как я. Но в том-то и дело, что не как я, а хоть и холостую, но имеющую в запасе некоего Вильяма. Какая же досада, раз уж ее лаконизм так ладился с моим лаконизмом.

Я вышел проводить ее, и в коридоре она бросила в направлении ванной взгляд, который подытожил нашу дискуссию о страховых полисах.

— Н-да! — сказал я. — Если вы и в аптеке так же здорово действуете, как в страховании!

В ответ фрау Зимонайт дала мне свою визитную карточку:

— Может, вам еще какая-нибудь идея придет в голову!

При такой походке, какой она спускалась с лестницы, и при том, как она помахала мне, остановившись на площадке, я понял — идеи не заставят себя ждать.

Однако я повременил неделю, прежде чем попытался набрать в своей конторе номер ее телефона. Мои сослуживицы убежали в магазин напротив за какими-то гардинами с голландским узором, а мне, когда я стану разговаривать со страховой агентшей Зимонайт, их уши ни к чему.

Она к аппарату не подходила, что я мог предположить заранее. В это время дня в аптеке имели дело с действительными бедами, а потому сообщение о бедах, таких, скажем, как сгоревшие чулки или поломка стиральной машины, выслушали бы не слишком охотно.

Несмотря на столь убедительные соображения, я долго слушал гудки: ведь и фармацевтши бывают иной раз больны или берут положенный день для домашних работ. Пока я ждал, я задавался вопросом, что мне делать, если в трубке отзовется Вильям. Я могу положить трубку, но это будет трусостью. Я могу спросить, в какие часы принимают в ремонт электроплитки, что, правда, тоже будет трусостью, но ответ Вильяма позволит судить о его характере. Если он облает бедного обывателя, не знающего, куда податься со своей неисправной плиткой, значит, ясно — недостоин милой, изящной фрау Зимонайт. Если пустится в подобные объяснения — тоже нет, а уж с примитивным «не туда попали!» тем более. Во всяком случае, пока он будет отвечать, мой детектор личности будет включен, и при первой же фальшивой интонации этот мужчина потеряет эту женщину.

Я удивился беспардонности, с какой готовился изменять судьбу других людей, но другие люди изменили же мою судьбу, и слово «беспардонность» было еще эвфемизмом.

По виду моих сослуживиц я понял, что желанные занавески им не достались, а они по моему виду поняли, что меня мучают какие-то тягостные проблемы, в которых я только потому не запутался окончательно, что Вильям моей агентши не поднял трубку Возможно, желая меня подбодрить, они объявили, что голландские занавески наверняка очень подошли бы к моей новой квартире Мне было интересно, как долго после моего переезда они еще будут говорить о новой квартире, и мрачно ответил:

— Если речь пойдет о том, чего в магазинах нет, так я могу назвать уйму вещей, нужных мне для кухни.

Мое заявление надолго отвлекло нас от бухгалтерских обязанностей. Я полагал, что женщины моей бригады на все сто процентов обеспечены современными плитами и старинными полками, мойками и мельницами, а как я теперь услышал, у.них были всего-навсего старомодные плиты, да по две-три самодельные поварешки. В ходе разговора, однако, они оказались владелицами богатых наборов кастрюль для парки и варки или уж по крайней мере кухни с кухонным столом и кухонным стулом, с кухонным окном и кухонными занавесками. Единодушно отвергали они раздаточное окно в столовую и одобряли нидерландские мотивы как неотъемлемый элемент уюта.

Тут речь, естественно, зашла о моем кафеле и еще раз о том, почему я не заказал кафель с голландским рисунком. По слухам, теперь плитки из Бойценбурга тоже были разрисованы ветряными мельницами, сабо и конькобежцами, синим по белому, а коллега Егер знала художника, живущего неподалеку от Лёвенберга в Бранденбурге, который такую декоративную керамику изготовлял по заказу,

Я ответил, что всю жизнь мечтал сидеть в ванной и разглядывать стены, стоимость которых была бы не ниже стоимости стен с развешанными на них картинами художников голландской школы. Но мне придется все же из-за размера страховой премии обсудить это дело с моим консультантом по вопросам страхования. Ибо с тех пор, как воровские шайки не стесняясь проникают и в социалистический лагерь, надо быть готовым к уплате солидных страховых взносов, и если я из любви к отечественному искусству готов, хм, заложить последнее столовое серебро и, ведя на поводке своих левреток, отправиться на фабрику супа из телячьих го... о нет, простите, на фабрику черепашьего супа...

Эллен Егер с маху ударила по клавишам престарелой бухгалтерской счетно-пишущей машинки, кофемолка Хельги Вольтерман пронзительно заверещала, а фройляйн Вайгель затянула в унисон с ней какую-то песенку. Мои сослуживицы знали, как поступать, когда надо было удержать меня от слишком обстоятельного изложения своих мыслей, В данном случае меня это вполне устраивало, ибо хоть и без слов, но тем обстоятельнее мог я заняться страховой агентшей Зимонайт. Ее Вильяма я мысленно послал подальше, сам же мысленно встал к ней поближе, и это согревало душу.

Ничего не могло быть естественней, чем позвонить ей в тот же вечер. И так как господь бог иной раз благоволит к любящим не первой молодостиг я нашел свободную телефонную будку с аппаратом, монетная щель которого не была забита, у меня оказались нужные монетки, а фрау Зимонайт была дома. Она ответила с приветливым самообладанием человека, постоянно имеющего дело со страждущими. День-деньской только рецепты, осведомляющие ее о страданиях, а по вечерам — всевозможные материальные ущербы, у меня бы от этого давно душа зачерствела, с фрау Зимонайт этого не случилось.

Когда я спросил фрау Зимонайт, не сможет ли она, совершая обход клиентов, позвонить в мою дверь, то подумал, что ей по крайней мере в одном повезло с мужем, с которым она теперь разведена. Она получила фамилию, которую можно, если человек обладает подходящим голосом, очень даже красиво произнести. Фрау Зимонайт таким голосом обладала, и этим голосом она объявила мне, что больше всего ее устраивает позвонить в мою дверь сейчас же.

Сдается мне, что, выскочив в совершеннейшем восторге из телефонной будки, я не проверил, нет ли в «возврате монет» забытых пфеннигов.

Фрау Зимонайт пришла к концу «Последних известий», и я, направляясь к телевизору, чтобы со значением его выключить, сказал:

— Сегодня дело идет не о вопросах страхования, сегодня дело идет о попытке сближения.

— Прекрасно, — согласилась она, — А дальше?

— К дальнейшему я не подготовлен, — сказал я, и сказал правду.

— Мы можем вновь поговорить о кафеле, — предложила фрау Зимонайт.

— Это мы можем, — ответил я.

Я подумал, не изложить ли мне ей теорию образа действий разведенных, но позже, запутавшись в темных волосах Лены Зимонайт, я уже мог думать только о практике. Для изысканного умствования время было неподходящим, и как бы мне пришло в голову заговорить о других мужчинах?

Ни о Зимонайте, имевшемся ранее, ни о Вильяме, ныне исполняющем его обязанности, не могло быть и речи. Речь сейчас могла быть только о Фарсмане. Правда, фамилия эта звучит благодаря центральному «р» скорее как собачий рык, а не заливается колокольчиком как «и, е, аи» и не кричит ослом «и-я», но речь сейчас идет именно о фамилии Фарсман, в которой рык слышится в центральном «р».

Деликатный момент подобных встреч заключается, с моей точки зрения, в исходной частоте движений: пульса, дыхания и так далее. Я, во всяком случае, знаю одну прелестную даму, с которой во время наших встреч ничего не происходило, потому что она, прижавшись губами к моему уху, милым голоском выражала пожелание, чтобы в следующий раз щеки у меня были лучше выбриты.

Я порой тоже отпускал подобные отрезвляющие замечания, но точный их текст позабыл, чего в вину себе не ставлю. Зато я тем точнее знаю, какими словами выражает свои желания страховая уполномоченная и аптекарша Лена Зимонайт, Она поднялась, потянулась — и это было прекрасное зрелище — и, шествуя в направлении необлицованной ванны, сказала:

— Это не могло быть причиной.

Я стал ломать себе голову над ее многозначительными словами, но поостерегся попросить уточнения. Я почувствовал себя хорошо уже оттого, что эти слова могли означать.

Лена Зимонайт вернулась и объявила:

— Если уж кафель, так пусть сразу и новую ванну поставят.

— Теперь, когда в этой хранится след твоей ноги? — возразил я и получил в ответ чисто аптекарский взгляд.

Она быстро оделась, и ее, казалось, вовсе не смущало, что я с приязнью наблюдаю за ней. И я не вижу причин, почему бы это могло ее смутить.

— Нет, — сказала она, — я не останусь. У меня еще дома дела, да и скотина неохотно остается одна.

Я был не слишком расположен к Вильяму, но мне бы не хотелось, чтобы о нем так говорили.

Либо человек — скотина, тогда с ним не живут, либо таковым не считают того, с кем живут.

Я повторил это слово, снабдив его целым рядом порицающих знаков вопроса.

Улыбку Лены Зимонайт словно отмерили на весах, на которых развешивают порошочки.

— Это игуана, вернее, игуан.

Пока протекало время моей реакции на ее ответ, она искала ключи от машины, и когда нашла, то я спросил:

— Этакий дракон?

— Тебе, видимо, не внушают симпатию игуаны?

— Мне не внушают симпатию драконы.

— Этого никто и не требует, — сказала она и, легонько помахав рукой, ушла.