Читаем Рассказы онлайн бесплатно
ОЛЕГ ГОЛИКОВ
РАССКАЗЫ
-----------------------------------------------------------------------------------------------
ВЕРНАЯ СТАВКА
...Откашлявшись и закурив пятую за час папиросу, Фёдор Михайлович задумчиво
посмотрел на крутящееся колесо рулетки в курортном салоне Баден-Бадена. Вот уже
шесть раз он пропускал игровой раунд, чем вызвал явное недовольство двух
подозрительных типов, которые битый час суетились за слегка сгорбленной спиной
писателя из России. И дело было не в том, что не было денег - как только аванс за новый
роман был довольно быстро истрачен в рулеточных баталиях, деньги свалились прямо
таки из ниоткуда. Не далее как вчера нежданно-негаданно прямо в гостиницу были
высланы 400 рублей ассигнациями каким-то полузабытым эмигрантом с царапающей
горло фамилией «Гхерцен», к которому Фёдор Михайлович, оставшись в буквальном
смысле без гроша, писал третьего дня по, уже и не припомнить, чьей рекомендации.
- Тридцать один-черное! - хрипловатым голосом выкрикнул крупье и ловко сгрёб с
зелёного сукна в одну аккуратную горку россыпь золотых монет и ассигнаций. В третий
раз удача отворачивалась от всех сидящих за столом, и снова в спину Фёдора
Михайловича стали неловко толкать нетерпеливые маркёры. «Кажется пора...» - подумал
про себя Достоевский, и аккуратно распечатал вощёную бумагу с новенькими
фридрихсдорами.
...Но в этот момент он словно поперхнулся табачным дымом, и сознание вдруг как-то
раздвоилось, затем поплыло, и перед помутневшим взором писателя вдруг возник
огромный зал, наполненный разношёрстной публикой, окружившей многочисленные
столы с рулеткой и картами. Среди шумящей играющей толпы проворно сновали
полуголые девицы с подносами, а вокруг повсюду были натыканы диковинные
светящиеся машины, возле которых тоже сидели люди, азартно дёргая за блестящие
рычаги и нажимая на клавиши. Лица сидящих на высоких табуретах за аппаратами были
мертвенно-сизы, видимо из-за света, который излучали диковинные звенящие и
мигающие машины.
«Я умер за рулеточным столом и попал в ад для игроков?...» - без особого страха подумал
писатель и осторожно посмотрел на свои руки, одна из которых до сих пор сжимала
плотную банковскую бумагу из-под дюжины золотых монет. В этот момент одна из
шустрых девиц с надписью «Лас Вегас» на кокетливом передничке, едва прикрывающем
бедра, ловко предложила ему бокал с каким-то темно-бурым напитком. Затем заученно
улыбнулась и растворилась в таинственных лабиринтах громадного игрового зала. Фёдор
Михайлович осторожно хлебнул предложенное зелье, и сразу закашлялся - напиток был
неожиданно крепкий и отдавал жжёной пробкой. Голова снова закружилась, и вдруг в
ушах послышался казённый голос:
- Распространяя крамолу и возводя хулу на его императорское величество...Именем
Российской Империи...лишить дворянского звания Фёдора Достоевского и приговорить к
смертной казни через расстреляние...
Всё тело вдруг как-то сразу онемело, жёстко пересохло в горле, и Фёдор Михайлович
невольно снова глотнул дьявольского напитка. Какое-то смутное предчувствие овладело
его сознанием, и он обречённо двинулся к ближайшему рулеточному столу. Игра была в
самом разгаре, и Достоевский пристроился за спиной какой-то дамы в богатом широком
манто, украшавшем широкую морщинистую шею. Шарик, направленный умелой рукой
моложавого крупье, привычно закрутился и, весело проскакав по колесу, уютно
примостился в ячейке с цифрой «4». Солидная дама резко подпрыгнула на месте, и, не
оборачиваясь, весело воскликнула по-русски: «Эх, четвёрочка - ставка верная, жизнь
наша тяжёлая, каторжная!» Крупье, придвинув к ней солидный выигрыш, снова бросил
шарик на рулетку...
В этот самый момент, Достоевского привычно толкнули в спину, и словно тяжёлая
пелена спала с глаз великого писателя. Фёдор Михайлович безо всякого удивления снова
обозрел знакомый игровой стол в Баден-Бадене. Несмотря на то, что внутри всё дрожало
от пережитого видения, его рука уверенно поставила всю дюжину золотых монет на
цифирь «4». Шарик поскакал по привычному кругу, Достоевский устало прикрыл рукой
глаза, за столом все затаили дыхание.
- Зеро! - весело крикнул крупье.
И в этот момент ему в тон задребезжал в ушах уже знакомый голос:
- По его императорской милости заменить казнь отставному инженеру-поручику
Достоевскому четырьмя годами каторжных работ...
...Открыв замлевшие глаза, Фёдор Михайлович Достоевский зажмурился от яркого света
декабрьского солнца, заливавшего Семёновский плац, на котором должна была состояться
казнь членов кружка Петрашевского. Впереди была целая жизнь...
------------------------------------------------------------------------------------------------------------
ВОЗВРАЩЕНИЕ КВАЗИМОДО
…Превозмогая боль в левой ноге, в которой до сих пор сидел кусочек железа - «подарок»
афганских «духов», он вышел из туристического «Неоплана», и привычно отмежевавшись
от своей группы, словно каменное изваяние застыл на Гревской площади. Его загорелое
лицо с ужасным шрамом от старого ожога не выражало никаких эмоций, хотя сердце
билось так быстро, что пришлось два раза глубоко вздохнуть, чтобы немного
восстановить ритм.
С детства он мечтал попасть в Париж. Точнее, не с самого детства, а с того момента, когда
будучи в седьмом классе, он к удивлению взрослых довольно быстро прочитал самый
драматический роман Гюго. Потом более внимательно перечитал ещё раз. И потом снова
и снова, не реже раза в год переосмысливал злоключения героев из далёкой почти
сказочной Франции.
Сказать, что это было его первое настоящее сексуальное и духовное переживание
означает не сказать ничего. В его пионерской юности до прочтения «Собора Парижской
Богоматери» не было ничего особенно яркого – обычные будни советского школьника,
состоящие из магниевых взрывпакетов, неловкого задирания наливающихся спелым
соком одноклассниц, школьных утренних линеек, записей в дневнике, выводимых с
помощью каких-то немыслимых смесей и тайного курения с обязательным заеданием
табачного аромата калёными семечками. Пожалуй, единственным его настоящим
увлечением и даже страстью было чтение. Всё остальное он проделывал, скорее, из
чувства солидарности, граничащего с обречённостью на стадное существование,
прививаемое с первых лет жизни каждому советскому человеку.
Но книги – книги были его территорией, куда не было входа никому. Конечно, это
необычное для подростка увлечение отличалось известной сумбурностью, которая на
самом деле и придавала нужные для духовного созревания оттенки – язвительный Чехов
чередовался с наивным Майн Ридом, а недочитанный Фадеев мог быть легко заменён на
загадочного Гоголя или фееричного Свифта. Но всё это было не то – он постоянно
чувствовал, что чего-то не хватает во всей этой разношёрстной прозе, должно быть нечто
более грандиозное, более искреннее и возвышенное.
И вот, наконец, свершилось – с первых страниц романа Гюго он понял, что впереди его
ждёт настоящее открытие, настоящее переживание, которое несравнимо ни с робкими
поцелуями тоненькой девочки в пионерлагере, ни с пряным ароматом сигарет «Кэмэл»,
наполнивших киоски «Союзпечати», ни даже с редким вниманием признанной классной
красавицы Оксаны, которая сидела с ним за одной партой. И его надежды были
оправданы – на последних страницах романа он тихо и с удовольствием плакал, не
ощущая своих слёз. А после второго прочтения пришло устойчивое ощущение всеобщей
красоты и величия человеческого одиночества, которое не покидало его всю оставшуюся
жизнь.
С тех пор он прочёл этот роман раз двадцать, и каждый повтор открывал всё новые грани
трагикомедии под названием «жизнь». Даже когда он, единственный выживший после
падения горящего вертолёта в Афганистане получал свой орден «Красной звезды»,
возникшее на мгновенье чувство горечи о погибших товарищах, не шло ни в какое
сравнение с всепоглощающими переживаниями за судьбу прекрасной Эсмеральды и её
вновь обретённой матери. Поэтому Париж, Гревская площадь и, конечно же, сам Собор
Парижской Богоматери, стал его мечтой, которая сегодня, благодаря турагентству
«Вояж», превратилась в действительность.
…Услышав, что группа отправляется на пешую экскурсию по городу, он подошёл к
руководителю и сказал, что вернётся в гостиницу самостоятельно. Не слушая аргументы
экскурсовода, робко пытавшегося вернуть заблудшую овцу в стадо, он сухо попрощался,
отошел в сторону и, закурив, снова впился взглядом своего единственно здорового глаза в
восстановленный после бесчинств парижских коммунаров Отель де Виль, в котором
нынче расположилась мэрия Парижа.
Современная Гревская площадь никак не соответствовала его представлениям о месте
многочисленных аутодафе – она была ничтожно мала по сравнению со щедрым размахом
российских площадей, заставлена разномастными работами современных флористов и
архитекторов, и только само мрачноватое здание мэрии немного компенсировало его
лёгкое разочарование. Отдав должное великому месту, названному самим Гюго символом
жестокого и кровавого правосудия, он направился к главному объекту своей жизни,
который светлел неподалеку на фоне свинцового парижского неба.
Возле знаменитого храма было полно туристов, но он совершенно не замечал
посторонних. Внимательно осмотрев фасад с потрёпанными временем горгульями, он,
внутренне трепеща, направился в тёмный провал внутренностей Собора, скрывающихся
за массивными деревянными дверями. Внутри было на удивление тихо, и очень мало
народу. Он с удовольствием сел на массивную деревянную скамью, и стал разминать
больную ногу, мысленно пробуя на вкус любимые с юности строки:
«…Великие здания, как и высокие горы – творения веков. Часто форма искусства успела
уже измениться, а они все еще не закончены, тогда они спокойно принимают то
направление, которое избрало искусство. Новое искусство берется за памятник в том виде,
в каком его находит, отражается в нем, уподобляет его себе, продолжает согласно своей
фантазии и, если может, заканчивает его. Это совершается спокойно, без усилий, без
противодействия, следуя естественному, бесстрастному закону. Это черенок, который
привился, это сок, который бродит, это растение, которое принялось….»
«Великие здания, как и высокие горы – творения веков», - невольно повторил он уже
вслух, сильно напугав сидящего неподалёку азиата, такого потешно маленького в
сравнении со своим огромным фотоаппаратом.
Затем он закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслась вся жизнь, начиная от
первого воспоминания, в котором маленький мальчик, плача, тыкался в прокуренную
щетину отца, пытаясь посильнее укусить этого страшно большого лохматого человека.
Быстро промелькнули школьные годы, оправленные в однообразную рутину пионерско-
комсомольского образования, слегка кольнуло в сердце при мысли о своей первой любви,
которую звали…боже, как же её звали-то…, сильнее заныла нога при воспоминании о
выполненном до конца интернациональном долге и, наконец, он снова открыл глаза и
умиротворённо улыбнулся Собору изуродованным лицом. Ему хотелось плакать и
смеяться, любить и ненавидеть, кричать и петь, воевать, страдать, умирать и снова
рождаться…. И тогда он снова от корки до корки благословил всю свою жизнь,
подарившую такие прекрасные мгновения восторгов любви, одиноких раздумий и
возвышенной печали. Ему вдруг стало необычайно легко и хорошо. Он был дома.
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------
БИНГО!
-1-
Межгалактический шулер Уллис, нервно поёжился от сладостного предвкушения встречи
с планетой, о которой во всех уголках Содружества Галактик ходило столько легенд,
слухов и домыслов, что порой казалось, что этот маленький мирок на задворках
Вселенной является чьим-то вымыслом, воспалённой фантазией или просто
галлюцинацией, которой подвержены все, кто дружит с открытым космосом. Родившийся
около пяти тысяч лет назад Уллис был типичным представителем клана Игроков, которые
конфликтовали с Демиургами и на сотнях планет, входящих в Содружество, и в
пустынной бесконечности парсеков, пронизанных темной материей. Вот уже много
миллионов лет, начиная с того момента, когда стремительный проигрыш двух
туманностей и десятка молодых квазаров, приведший к разрушительной войне между
Демиургами и Игроками, в Межгалактической Цивилизации азарт был под строгим
запретом.
Действительно, ещё одного взрыва точки сингулярности, который мог легко стать
последствием подобных игр и конфликтов, не хотел никто. Однако необъявленная вражда
между кланами продолжалась, что выражалось в многочисленных взаимных отказах в
предоставлении убежища межгалактическим судам на время активации космических
штормов. Подобное поведение было своего рода убийством соперника, так как не только
небольшие корветы, но и мегатонные сверхсветовые корабли в большинстве случаев
просто погибали под убийственным коктейлем из жёсткого излучения, метеоритного
шквала и смертельной энергией активизировавшихся чёрных дыр.
Но сейчас это всё было очень далеко от азартного храбреца Уллиса, который, рискуя
потерей всех пространственных ориентиров, граничившей с невозможностью
возвращения, дерзнул посетить ту загадочную планету, где азарт был одновременно
нормой жизни, двигателем прогресса и биологическим стимулом для размножения вида.
Созданного из кремния и углерода Уллиса не интересовали физиологические стороны
азартных игр, культивируемых на приближающейся с каждой секунде планете, однако
опытного игрока очень интересовали залежи чистого азарта, которые по слухам
представляли собой нечто совершенно потрясающее.
Оставив корвет на околоземной орбите, Уллис облачился в посадочный скафандр, и смело
пикировал сквозь атмосферные туманности на один из ближайших материков.
Приземление прошло как нельзя удачно, так как местность оказалась пустынной,
расположенной в достаточной отдалённости от магистралей и городов. Зарыв поглубже
скафандр, Уллис поднял валявшийся возле обочины грунтовой дороги обрывок газеты, и,
отсканировав слегка поблекшие снимки, легко трансформировался в типичного землянина
средних лет, одетого в синие джинсы, стоптанные кожаные ботинки и потрёпанную
клетчатую рубашку.
-2-
….Сидя за рулеточным столом небольшого казино на окраине Лас Вегаса, Уллис
внутренне трепетал от счастья. Оказалось, что он не просто нарвался на золотую жилу,
которая станет для него и других Игроков настоящим кладезем для генерации потоков
индивидуальной энергии. На этой отсталой планете просто неправильно понимали
сущность азарта, что открывало огромные возможности для вполне безболезненной
экспроприации этого бесценного вещества, которым воздух этого игорного зала был
пропитан насквозь. Окружавшие межгалактического шулера биороботы играли на очень
условные ценности, которые были эквивалентным воплощением скудеющих ресурсов
этого обречённого на вымирание мира. А сам кристально чистый азарт расходовался
впустую, без толку разлетаясь во все стороны, что в первые минуты вызвало желание
немедленной активации миниатюрного концентратора для сбора этого пьянящего,
возбуждающего и столь редкого во Вселенной вещества. Но Уллис не хотел спешить – он
уже предвкушал тот триумф, который его ждёт при возвращении в Большой Игровой
