Читаем Рассказы онлайн бесплатно

Зашел я как-то пополудни, в час, когда курят опиум, к драматургу Лютусу Гадлею и с прискорбием обнаружил, что его почти покинули мрачные силы, которыми он был полон еще несколько месяцев назад.

— В чем дело, Лютус? — взволнованно спросил я. — Может, я смогу как-нибудь вас омрачить?

Не отвечая, он с омерзением поглядывал на чистый лист бумаги, заправленный в пишущую машинку.

— Я пытаюсь написать комедию ужасов, — пробурчал он, — а в нее упрямо просачивается подлая нотка надежды... или даже еще хуже — веры.

— Да, скверно, — подтвердил я. — А какую эпоху вы хотите изобразить?

Он вынул чистый лист из машинки, оторвал кусочек и принялся брезгливо его жевать.

— Действие происходит в Танганьике шестьсот тысяч лет назад, — нехотя выговорил он. — Я хочу показать, что человечество вымерло именно в ту эпоху и мы давно уже не существуем. Да вот беда — у зрителя может возникнуть надежда, что люди с тех пор опять возродились.

Обдумав его слова, я предложил:

— Вероятно, вы слишком далеко забрались в прошлое. Сдвиньте действие немного вперед, чтобы человечество заведомо не успело возродиться. Пусть события разворачиваются за пятьсот девяносто восемь тысяч лет до рождества Христова.

Его глаза загорелись сатанинским огнем.

— А ведь это мысль, старина. Я покажу, что люди не успели даже как следует вымереть и мы сейчас все полутрупы.

— Узнаю устрашающего всех драматурга! — воскликнул я. — И каких же вы выводите действующих лиц?

— Дьяволов и демонов, — ответил он, — одержимых людьми. Ничего кошмарней придумать нельзя, и я не знаю, что мне делать со вторым актом.

— А где вы разворачиваете второй акт? — спросил я.

— В сумасшедшем доме терпимости, — неуверенно буркнул он. — Как будто достаточно мерзко... но опять-таки не совсем: мне претит слово «терпимость», есть в нем отталкивающий оттенок всепрощения.

— Вы правы, — согласился я и, подойдя к бару в углу гостиной, взял бутылку с виски.

— Поставьте ее на место, — рявкнул Лютус, — она отравлена! Возьмите ту, что справа. — Неплохо зная Гадлея, я налил себе виски из бутылки, которую выбрал.

— Адское у вас чутье, — проворчал он. — Не хуже, чем у Миры. Она-то, слава черту, полностью потеряла здравый нюх и все-таки почти никогда не ошибается. — В этот момент Мира, его жена, появилась на пороге гостиной. Ее глаза были прикрыты черными очками, а зубы оскалены в дьявольской улыбке.

— Гнусный вечер, Мира, — сказал я. Мне, после попытки Лютуса меня отравить, в самом деле было немного гнусно. — Я полагаю, вы, как всегда, чувствуете себя чудовищно?

—Гнусный вечер, — ответила она и, обращаясь к мужу, спросила:—Тебе еще не пора принять лекарство от жизни? — Тот промолчал.

— Вы женаты уже три недели, — напомнил им я. — Так в чем же дело?

— Ох, чего мы только не пробовали, — со стоном хихикнула Мира, — и всегда все получается только к лучшему.

Мрачный блеск померк в глазах Лютуса, а Мирин хохот, словно булыжник по битому стеклу, раскатился по комнате.

Внезапно где-то наверху прозвучали один за другим два выстрела.

— Похоже, наш дом становится самым шумным местом в этом худшем из миров, — проскрипел Гадлей.

— Кто там кого пристрелил? — равнодушно спросил я.

— Моя сестра своего любовника или наоборот, — ответила Мира.

Ничего плохого в этом не было, и я заговорил о другом:

— Кто поставил вашу прошлогоднюю драму «Взрыв»?

— Никто не поставил. Режиссеры нагло утверждают, что там мало действия. — Лютус принялся жевать второй кусок бумаги. — По ходу пьесы, когда подымается занавес и еще до появления действующих лиц, сцена взлетает на воздух. А постановщики требуют второго акта — взрыва зрительного зала.

Булыжник Мириного хохота опять прокатился по гостиной.

— Тоже мне драма! — отхохотавшись, закаркала она. — Да ничего жизнерадостней ты никогда не создавал. Драма, в которой никого не убивают! Мало этого, после спектакля зрители могут уйти из театра и преспокойно убитъ время в ближайшем баре.

— За убийство времени у нас не судят, — напомнил я и, поднявшись, вышел из комнаты спиной вперед, чтобы смотреть в лицо опасности, если они вздумают стрелять.

На лестнице мне встретился полицейский.

— Нам сообщили, что в этом доме стреляли, — рыкнул он. — Ну как, прикончили, наконец, Гадлеи друг друга?

Я безжалостно отнял у него эту мрачную надежду:

— Гадлеи обсуждают современную драматургию. А стреляла сестра миссис Гадлей в своего любовника или наоборот.

— Ты пойдешь со мной, парень! — гаркнул полицейский. — Может, нам удастся пришить тебе это убийство. Чем хуже, как говорится, тем лучше.

— Вам бы пьесы писать, — посоветовал ему я. — Вы прекрасно разбираетесь в современной комедии нравов.

Он повел меня вверх по лестнице, и в гостиной Гадлеев нам открылось довольно жуткое зрелище: Мира с Лютусом замертво лежали на полу. Они, видимо, затерзали друг друга насмерть.

— Еще одно дело, — прохрипел полицейский и непристойно засмеялся. — Ни минуты покойной нет. — Он подошел к Мире, но она вдруг изящно подставила ему ножку, и, упав на пол, полицейский сломал себе шею.

— Надо оповестить полицию, — сказал я Гадлеям, и в ту же секунду они направили на меня скорострельные пистолеты, но обоих застрелил из двустволки их сынишка, появившийся в дверях гостиной.

— Папа не давал мне на сегодняшний вечер машину, — просто сказал он. — А мама заставляла делать уроки. — С этими словами он выхватил нож...

— Да проснись же ты наконец! — послышался голос моей жены с соседней кровати. Я ошалело оторвал голову от подушки.

— У него нож, — по инерции пробормотал я.

— Это еще не значит, что надо орать во сне, — сказала жена. — Неужели тебе никогда не снятся хорошие сны? — Я посмотрел на свои ручные часы. Было 6.15 утра.

— Думаешь, пора вставать? — спросил я жену. Но она уже снова уснула. — Все же хорошо, что существует человеческая терпимость, — сказал я покойникам из своего ночного кошмара. И мне нестерпимо захотелось выпить. Я встал, накинул халат, спустился в гостиную и, не зажигая света, налил себе виски. Через час мне стало худо. Я перепутал в темноте бутылки.

Порой проходные газетные заметки из разделов «Понемногу о многом» или «Ничего обо всем» побуждают к более глубоким раздумьям, чем самые серьезные новости, и совсем недавно сдержанно-респектабельная «Нью-Йорк таймс» опубликовала именно такую заметку. «Зачастую, когда самка крота попадает в капкан, — сообщила газета, — самец очень беспокоится, перестает есть и погибает голодной смертью». Жена прочитала мне эту заметку укоризненным и осуждающим тоном, как бы утверждая, что самец любого биологического вида, включая мой, окажется совершенно беспомощным, если обнаружит свою супругу в капкане или западне, в силках или бельевом шкафу, связанную по рукам и ногам и с кляпом во рту. Прежде чем она высказала все это вслух, мне удалось вставить необходимые разъяснения.

— Какой замечательно преданный друг, — поспешно проговорил я. — Вместо того чтобы воспользоваться счастливой возможностью и убежать с бурундучихой, он горестно сидит возле капкана и не может есть от тоски по любимой!

— Как бы не так! — воскликнула жена. — Тут не сказано «горюет», тут сказано «беспокоится». И статья наверняка написана мужчиной. Читая ее, можно подумать, что это именно крот попал в безысходное положение. Вообще все самцы, и мужчины в том числе...

— Постоянно попадают в безысходное положение, — вставил я, — потому что женщины так и норовят попасть в западню. Мне в жизни не забыть той кошмарной зимней ночи на Третьей авеню, когда мы не могли найти такси, и вдруг, словно из-под земли, вынырнула машина, и какой-то тип, сидевший на заднем сиденье, радушно распахнул перед тобой дверцу. Я и глазом не успел моргнуть, а ты уже впорхнула в машину, и мне пришлось лезть туда вслед за тобой. А машина-то оказалась бандитской, и галантный джентльмен был опасным громилой.

— Не громилой, а карманником, — перебила меня жена, — и он доставил нас домой и ничего не украл. Вечно ты все переворачиваешь с ног на голову.

— Тебе просто повезло в ту ночь. Я сумел втиснуться между тобой и этим бандюгой, а то он непременно ограбил бы тебя. Женщины должны держаться подальше от радушно распахнутых дверей, особенно если их распахивают жулики или грабители.

— А крот, — продолжала жена, не слушая, как обычно, моих предостережений, — беспокоился только о пропитании. И если он горевал, то по кухарке, а не по возлюбленной. Да и вы, мужчины, прекрасно знаете, что как только у вас на столе не окажется сухого печенья, молока и виски — а женщины рядом с вами не будет, — вы просто погибнете от голода. От голода, а вовсе не от тоски по любимой. Ты, конечно, помнишь...

— Ничего я не помню... и, во всяком случае, не хочу больше об этом говорить, — решительно оборвал я жену, превосходно зная, о чем она начнет толковать. Моя жена не умеет вести академический разговор, не переходя на личные недостатки собеседника, но это, как я выяснил из рассказов моих приятелей, общая беда всех жен.

Через несколько дней, когда жена отправилась к парикмахеру, я решил тайно обследовать кухню и кладовую, чтобы потом, в ответ на очередную реплику жены: «Мужчина ничего не способен найти», продемонстрировать ей легкомысленную голословность ее утверждений. Нашей кухарки как раз не было, и я представил себе, что моя жена попала в западню, а поэтому мне надо приготовить еду самому, без женской помощи. В ходе опыта я с огорчением обнаружил, что средний женатый мужчина не в силах исследовать кладово-кухонные лабиринты собственной квартиры. Впрочем, не будем переходить на личности и рассмотрим мытарства гипотетического мужа по имени Джон, жена которого пренебрегла его советами и попала в западню.

Джон входит в кухню; его поражает чистота и сложность кухонного оборудования. За дверью кладовой он видит неисчислимое количество шкафиков и полочек. Открыв первый шкафик, еды он, разумеется, не находит: на полках, вплотную друг к другу, стоят фужеры и рюмки — коньячные, коктейльные, винные, пивные — для семьи человек в пятнадцать или двадцать. Второй шкафик заставлен тарелками — Джон мимоходом прикидывает, что их здесь штук двести. Побледнев от волнения, он открывает третий шкафик — чтобы увидеть огромные, наглые, совершенно, на его взгляд, бесполезные блюда и салатницы из фарфора, стекла, дерева и глины. Джон решает, что съестные припасы хранятся в нижних ящиках, и, выдвинув один из них, с тоской смотрит на стальные, медные, алюминиевые, мельхиоровые и серебряные предметы неизвестного назначения, под которыми он замечает в темной глубине что-то как будто знакомое... да-да, это потерянная женой вафельница.

Тут Джона осеняет, что ему надо бы отыскать холодильник. В конце концов он его находит, открывает дверцу, опасливо заглядывает внутрь и, несколько раз вляпавшись во что-то трупно-холодное, липкое, мерзкое и, очевидно, несъедобное, обнаруживает два яйца. Джон кладет их на кухонный стол, но они, как живые, упрямо катятся к краю, и он засовывает их в карман.

Теперь он вспоминает про кофе, но железных коробок на полках удручающе много, и ему под руку попадают крупы, толченые сухари, изюм, вермишель, мука, перец, ваниль, соль — но только не кофе. Минут через пятнадцать он находит кофе в коробке с надписью КОФЕ, ставит коробку на стол, открывает крышку и, удивляясь собственной гениальности, кладет в нее яйца, потому что оттуда они наверняка не выкатятся. Потом, смутно ощутив, что это не самое конструктивное решение, Джон вспоминает про колумбово яйцо. Он с размаху ставит одно из яиц на стол и гадливо рассматривает образовавшуюся желто-белую тягучую лужицу. Яйцо не стоит, как ему следует. Оно лежит, а белок течет. Джон решает не трогать пока второе яйцо и принимается искать кофейник. Поиски опять приводят его в кладовую, и, найдя сложный электровакуумный прибор, он с грустью припоминает, что это и есть их нынешний кофейник.

Не будучи специалистом по электровакуумным приборам, Джон отказывается от кофе — тем более что персиковый сок гораздо полезней. Выставив на пол семнадцать жестяных банок, он находит персиковый сок. Дело за консервным ножом. Но его нигде нет, и Джон вспоминает, что жена приобрела электровскрыватель. Джона, впрочем, уже и не томит жажда.

А жарить омлет ему просто некогда: нужно осушить яичное болото на столе, чтобы жена, вырвавшись из западни, не догадалась о его безумных начинаниях. Он пытается собрать разбитое яйцо руками — тщетно; и, решив разыскать тряпку, вскоре находит ее на кухонной табуреточке. Первым делом он вытирает руки, а потом обнаруживает, что тряпка колдовским образом превратилась в недавно купленный женой фартук. Джон впадает в панику и трет кухонный стол фартуком. Яичное болото гнусно размазывается, и Джон, полив стол водой, снова вытирает его — на этот раз досуха.

Теперь ему надо подумать о фартуке. Многие сельские мужья, оказавшись на его месте, взяли бы лопату и предали бы фартук земле, но Джон по натуре горожанин. Он размышляет, не выбросить ли его в мусорный ящик, но врожденная бережливость останавливает Джона. Он спешит в гостиную и прячет фартук в корзину для ненужных бумаг. А спустя секунду решает смыть с фартука свою вину — если уж не собственной кровью, то водопроводной водой. Он вынимает фартук из корзины, подымается в ванную комнату и пускает горячую воду.

Через несколько минут он вынимает из ванны сморщенную мокрую тряпицу. Высушить ее до прихода жены ему явно не удастся. Тут каждый муж выходит из положения по-своему. Наиболее робкие суют фартук в рукав пальто или прячут под стопку чистого белья. Те, что понаходчивей — вроде меня, — кладут его на радиатор отопления или пришпиливают к занавеске душа.

Правда, я-то давно усвоил, что женщина моментально обнаруживает любую спрятанную вещь — кроме той, которую она положила в укромное место, чтобы не потерять. Поэтому, возможно, ваша жена, обрадовавшись найденной вафельнице, простит вам испорченный фартук — особенно если вы до ее прихода поставите 17 консервных банок на полку и, вынув яйцо из коробки с кофе, положите его обратно в холодильник.

В одно прекрасное солнечное утро мужчина поднял глаза от омлета, который он всегда ел за завтраком, и увидел белого единорога с золотым рогом во лбу. Единорог мирно объедал розовые кусты. Мужчина пошел в спальню и разбудил жену.

— В нашем саду пасется единорог, — сказал он. — Среди роз.

Жена приоткрыла один неприветливый глаз.

— Единорог — сказочный зверь, — буркнула она и повернулась к мужу спиной.

Мужчина медленно спустился в сад. Единорог изящно ощипывал тюльпаны. Мужчина сорвал белую лилию.

— На, единорог, — проговорил он. Единорог вежливо съел белую лилию.