Читаем Рассказы онлайн бесплатно
Все на свете всегда чудесно, но никогда не бывает снова как в детстве.
Тогда жизнь стучалась прямо в наши сердца.
В каждую частичку дня и на каждой пяди пространства происходили вещи, ужасавшие или приводившие нас в восторг. Тысяча событий, глубоких и незначительных, одинаково способных породить и ошеломляющую ненависть и дурачество либо внезапную влюбленность.
А что уж говорить о той поре, когда деревья непостижимым образом начинали одеваться пухом весенней зелени.
Вначале они были такие же, как и во все зимние месяцы. Они качались и били черными ветвями по небу.
Затем — ты помнишь? — они начинали метаться в неистовом танце. Это плясал, сотрясая их бедную наготу, страстный южный ветер.
Никаких примет весны еще не было, кроме стоячей воды на порыжелой лужайке. Но этот ветер, этот ветер...
Как мы глотали его, мчась неизвестно зачем и куда по чавкающей под ногами топкой земле!
А наутро ветви деревьев были уже другими; казалось, серебро, золото и кровь текли в их гибких телах.
Снова мы носились кругом — то все вместе, то каждый сам по себе, и холодное дыхание полой воды ударяло в лицо. Чтобы ничто не делалось без нашего ведома, чтобы подсмотреть то мгновенье, когда из распада ослизлой гнили расцветет весна. Мы хотели увидеть это, как хотелось увидеть тот миг, когда засыпаешь. И не могли. Так таинственно мелькало мгновенье, когда листья, шевелясь, как зверушки, выползали из-под покрова почек.
Гоняясь за весной, мы схватывали простуду. Пронизанное искрами боли горло не могло издать ни звука. В это время нежность мамы заменяла нам весь мир, весну, все. Но вот одна из нас выздоравливала и уже играла на фортепьяно. На столике красного дерева белели подснежники. За окном плыли потоки воздуха — розовые, голубые, сиреневые — и раскачивалась в раздумье суковатая ветка ясеня. Мы силились открыть глаза, но сон охватывал нас внезапно, точно назло, чтобы не дать увидеть, как развернутся листики из ее темно-красных почек.
Вечером мы пили из рук мамы отвар малины и, когда она поглядывала с тревогой и спрашивала, не знобит ли нас, кричали с гримасой: «Мама, нам всегда тепло. С нами никогда ничего не будет».
Мама сидела подле нас, как монашка, для которой мир плывет где-то вдали. Нам это было все равно. Хотелось поскорее убежать.
Болезнь удерживала нас недолго. Мы снова летели, разбрызгивая проворными ножонками сапфиры луж на лугу и на дороге.
Но все уже свершилось. Неведомо когда, без нас, пробудилась весна. Может быть, ночью? Ведь все самое чудесное происходит ночью.
Вот ветка ивы, вся в пушистых шубках, шелковистых на ощупь, и уже с нарядным зеленым пучочком листьев на верхушке.
Над зеленым обрывом стоят кусты терновника в белом тончайшем батисте.
Вдоль влажной тропинки в саду — за рядом белых камней — жесткие колючие веточки крыжовника ощетинились зубчиками молодой листвы.
Мягкие и мохнатые, вынырнули из искрящегося панцыря беловатые листья каштанов, а ветви клена будто унизаны влажными, неуклюжими оливковыми жуками.
В черных развилинах высокого граба мелькает зеленый огонек. Изумрудные искры вспыхнули на всех черных ветках березы, и свет солнца парит и колышется над лугом, над домом, над садом.
Пурпурные сережки тополя облетели, усыпав запыленными рубинами землю вокруг ствола. На большой ветке тут и там выбились наружу желто-зеленые рюши.
И как все это спешило расти!
Вскоре дорога к подъезду и газоны были уже в звездочках желтых цветов, и все дорожки сада лежали под пленительным крылом зелени.
Ах, чудесная аллея, мятым шелком горько пахнущей майской зелени отгороженная от пруда.
Ты, аллея, проскользнувшая под мрачные своды каштанов и тщательно укрытая фестончатой оборкой их листьев. Мы, визжа, носились по тебе, а ты упиралась в самое небо.
Мы добегали до конца, до трех колышков изгороди, и омывали лицо в бледно-голубом просторе неба. Поля и луга лежали там такой узенькой полоской!
Поднимался легкий ветер, и, кружась, падали на аллею цветы каштанов, похожие на облатки. Это было и весело и печально. Помнишь, как плавно, как мягко при этом дуновении колыхались каштаны, как прекрасно и дружно вздымались и опускались их ветви?
Мы не успевали оглянуться, как деревья уже стояли в цвету.
На газоне, меж елей, черемуха безудержно наполняла воздух дурманящим запахом миндаля.
Черешни и груши цвели своей непередаваемой, сонной белизной, которую сдувал легчайший ветерок. Ярко-белые, восхитительно розовые, упругие и благоуханные, светлели цветы яблони.
И удивительной была мягкость воздуха, в котором, как среди бледного атласа, невинно покоились цветущие ветви.
Глядя и не глядя, в тени весенних распускающихся деревьев мы пылали беспредметной дикой радостью.
От восторга мы умели только барахтаться на траве, срывать молодые ветви ивы и со свистом рассекать ими воздух. Мы умели только, обняв ногами и руками эти чудесные стволы, взбираться на самую верхушку, и там, в пахучем шуме молодых листьев, подставлять рот навстречу надвигающейся туче и пить майский дождь.
Это был молоденький коричневый выжлец с белой манишкой.
— Как его звать?
— Тумры, с вашего позволения, — отвечал незнакомец в полушубке, державший его на сворке.
Услыхав свое имя, песик поднял морду и с минуту держал ее поднятой кверху, не сводя глаз с хозяина.
Наконец он опустил голову и не смотрел больше ни на что.
Уши у него были забавно откинуты назад. Выглядел он щегольски прилизанным, но в то же время казалось, что сейчас ему не до щегольства. Наверное, даже хотелось бы произвести отталкивающее впечатление.
Он беспокойно переступал на месте, стараясь поймать взгляд хозяина.
Казалось, он думал:
— Ни за что не хотел бы я тебя обидеть, ведь я тебя люблю. Но все-таки хорошо бы уже отсюда уйти...
Человек в полушубке внезапно его погладил: «Не бойся» — и отстегнул от ошейника сворку. Собака обрадовалась и прыгнула на своего хозяина, тот свернул сворку, сунул ее в карман, затем вместе с отцом вышел.
Когда дверь захлопнулась перед самым носом Тумры, в коричневых глазах его мелькнула страшная досада.
Он оглянулся на нас раз и два, а потом смотрел уже только на ручку двери, за которой исчез его хозяин.
В тот день был сильный мороз. Деревья за окном стояли розовые от изморози и утреннего солнца.
Старший брат, видя, что Тумры замерз с дороги и весь трясется, сдернул со столика бархатную скатерть и осторожно прикрыл его.
Собака покосилась, не поворачивая головы.
Когда она сочла, что ее никто не видит, она обнюхала украдкой скатерть и сбросила ее.
Мы подзывали собаку к себе, но она не желала замечать нашего существования.
Наконец, соскучившись, собака прошла между нами на другой конец комнаты, легла, положив голову на вытянутые лапы, и, не моргая, неподвижно уставилась на дверь. Только уши ее иногда чуть-чуть шевелились.
Когда дверная ручка, нажатая с наружной стороны, дрогнула, Тумры молниеносно вскочил.
Человек в полушубке вернулся и грустно улыбнулся ему. Этого было довольно, чтобы Тумры прыгнул к нему на грудь с привычной лаской, а потом, снова опускаясь на четыре лапы, незаметно лизнул руку хозяину.
Ради него мы отказались от прогулки в санях, а теперь смотрели и ревновали.
Но Тумры об этом не знал, и ему было все равно, на что мы пошли ради него. Помахивая хвостом, он подбежал к наружной кухонной двери и несколько раз поднялся на дверь передними лапами.
Человек в полушубке потрепал его жесткой ладонью по замшевой коричневой морде.
Он уже не улыбался.
— Ну, Тумры, — сказал он, — прощай. Останешься в хорошем месте. А хозяин твой уезжает далеко-далеко.
Собака считала, по-видимому, всю эту речь излишней, но из вежливости слушала, игриво прижимаясь головой к коленям и жмурясь под лаской жесткой ладони.
Внезапно ее грубо оттолкнули — так что она пошатнулась. Незнакомец в полушубке вышел.
Тумры поступил так, как поступает в подобных случаях человек. Он не поверил, что был отвергнут и брошен.
Он снова встал возле закрытых дверей, слегка склонив набок голову.
Лоб его собрался складками, но глаза еще улыбались. Он водил ими вдоль дверной щели, то поднимая, то опуская морду.
Теперь мы ринулись к нему.
Даром, что ли, мы лишились прогулки, а может быть, и катка!
— Поди сюда, пес. Не горюй. Смотри, вот наши куклы: Розалия, Зося и Бальбина.
— Ты останешься с нами. С нами.
— Ложись сюда. Сюда, на солнышко.
— Посмотри, какой тут теплый пол.
— Будешь играть.
— Будешь играть в лошадки.
— Ты будешь у нас лошадкой, хочешь?
— Нет? Ну, не надо, тогда собакой. Мы тоже будем собаками. Мы будем собаками.
— Мы умеем ходить на четырех ногах. Что, не веришь? Смотри!
— Тумры, песик. Любишь танцевать?
— Потанцуем. Дай лапу.
— Видишь, ты больше меня.
Тумры резко вырвал лапу из наших рук, стремительным рывком оттолкнув нас от себя.
Он носился по комнате. Бросался на все двери и окна. Протяжный, остервенелый вой вырвался из его пасти. Он был как подавленное рыдание. Нам показалось, что кругом ночь и кто-то болен.
Наконец метанья прекратились, он остановился и, глядя на нас, залаял.
С хрипом падали стремительные, страшные вопросы: Почему, почему это произошло? Откройте двери, я еще догоню его.
Но мы не хотели его отпускать. Мы хотели, чтобы он нас любил, и ожесточенность наших чувств все росла.
— Мы тебя любим больше.
— Мы бы тебя не бросили.
— Так почему ты лаешь, гадкая собака?
Вдруг наперекор себе мы отворили дверь. Сейчас увидим.
Тумры выскочил как угорелый. Поскользнулся в сенях и упал.
Движимые противоречивым чувством, мы отворили вторую дверь, прямо в сад.
Душистый, сухой морозный воздух ворвался в теплые сени.
Что-то звенело в ослепительном пространстве.
Распластавшись на цветных снегах под синей холодной эмалью неба, Тумры мчался наугад в неблагодарную даль.
Но Тумры не знал, что его хозяин поехал не домой, а в противоположную сторону, в город и на почту, откуда его отвезут на станцию. Поехал в бричке нашего отца, которую отправляли в город к шорнику.
Тумры, видно, совсем потерял голову от избытка любви и отчаяния.
Он бежал по старому следу, той дорогой, откуда они пришли, — широкими полями на север, к далекому лесу.
Не найдя хозяина в пустой избе лесника, он, видно, решил вернуться к исходному пункту, и под вечер мы внезапно увидели его из окна.
Тумры как потерянный бегал из стороны в сторону, водя носом по снегу в поисках следа.
То ему казалось, что нашел, и он бросался вперед... Потом снова возвращался, заглядывал в кусты — останавливался, вытянувшись как струна, втягивая через ноздри полной грудью ледяной воздух. Словно он хотел добраться до того самого места, где еще подымался слабый остаток запаха его господина.
В молчании, все у окна, смотрели мы на его муки.
Мы тоже страдали.
Слуги очень обрадовались, что эта «собака, с вашего позволения, прибежала назад». Ее заперли в дровяном сарае.
Ночью поднялся ветер. Ветви стучали о крышу.
С дальних полей несся однообразный рев снежной бури.
Когда буря на мгновение умолкала, слышно было, как в дровяном сарае воет Тумры.
Мы вскочили, когда еще было темно.
Ведь надо же что-то сделать, надо же что-то сделать, когда так страдают.
Мы помчались к дровяному сараю.
Буря стихла, но ветром нанесло большие сугробы, а снег все падал и падал. Лестница дровяного сарая словно вспухла в белых подушках холодного пуха.
Ледяной замок обжигал нам пальцы.
Когда мы открыли, внутрь сарая сразу понесло снег.
В глубине между душистыми поленницами стоял Тумры, прямой, настороженный, отрезвленный. Пес, по-видимому, все еще ждал и не хотел даже прилечь, чтобы не пропустить той минуты, когда вернется он.
Увидев нас, он вдруг как-то весь сник и опустил голову.
«Да, это уже конец» — говорил его вид.
Мы его окликнули. Он равнодушно подошел.
На ощупь он был почти такой же холодный, как снег, и мы повели его поскорее домой.
— Вот тебе молоко.
— Ну, скажи, почему ты не ешь?
— Ведь совсем замерз.
— Сдохнешь.
— Сам видишь, что ничего больше не поделаешь и что у нас хорошо.
Тумры держал себя уже спокойно, с достоинством. Но взгляд его говорил, что жизнь ему безразлична и все надоело. Есть он не хотел.
Он постоял с минуту. Встряхнулся, хлопая длинными ушами.
Казалось, он ждал, не скажем ли мы ему что-нибудь о том, о ком он тосковал.
Когда он заметил, что мы хотим добиться его дружбы, он сел и, вытягивая вперед переднюю лапу, стал искать у себя на спине блох.
Потом тяжело опустился, так, что затрещали кости.
Тогда только он обвел всех нас по очереди взглядом, который спрашивал:
— Ну и что же? Я не люблю вас и ничего с этим не могу поделать.
Глаза его начали смыкаться, голова покачнулась. Он положил ее на лапы. В комнате было так тепло.
Вздох чисто физического облегчения поднял его собачью грудь.
Должно быть, ему показалось лишним, чтобы мы видели выражение его морды. Он свернулся в клубок и спрятал ее в поджатых лапах. И сразу погрузился в сон.
Когда мы увидели, что он успокоился, в сердцах наших шевельнулась всегда готовая пробудиться надежда, что он нас полюбит.
Но напряженность и некоторые церемонии в отношениях между нами и Тумры оставались довольно долго.
Он продолжал нас сторониться, наиболее же свободно и весело держался с отцом. Потому, что отец не ждал от него никаких чувств, а просто учил его делать стойку и ходить с ним на охоту.
При этом Тумры, наверное, мог сколько угодно думать о своем хозяине и о том, как печальна жизнь.
А мы не падали духом и ждали его дружбы.
— Ты видел? Он шел за мной до самого конца сада.
— Как же! Шел потому, что утром там была кошка. Просто он хотел посмотреть, не сидит ли она еще на дереве.
Да, это еще не доказательство.
Но однажды мы все-таки получили это доказательство.
Мы играли на газоне перед домом в «мытье овец».
Тумры спал поблизости.
Вдруг все воображаемые овцы убежали.
Мы бросились искать их за ворота.
Тут мы увидали, как Тумры вскочил, огляделся, увидел, что нас нет, и в порыве чувств стал искать.
Это было не много, но все же доказательство.
Летом Тумры влюбился в собачку сторожа Филютку. Он был в самом расцвете молодости. Было ему от роду больше года, да и не мог же он жить одним отчаянием. Впрочем, Филютка на самом деле была мила, общительна, сердечна.
Глаза у Тумры теперь сияли счастьем. Где бы ни появлялась Филютка, он оказывался там же и бежал рядом, не выдвигаясь вперед ни на один дюйм. Нам же вежливо кивал головой.
— Я так счастлив. Вы еще любите меня?
Он до такой степени забыл своего хозяина, что мы даже ставили ему это в вину.
Теперь на его заигрывания мы отвечали с холодком, но нам было приятно.
В конце лета произошли некоторые события.
Филютка стала бегать с белым кобелем овчара.
Ночью было слышно, как под окнами дрались какие-то собаки, и Тумры тоже был там.
Наутро уши и пасть у него были в крови, и он целый день спал, а ночью снова слышалась вокруг дома собачья беготня и лай Тумры.
Он переживал бурные авантюры и драмы.
