Читаем Рассказ o себе онлайн бесплатно
1
По вторникам в Прокуратуре СССР принимали посетителей. Они растекались по разным этажам в зависимости от дел, по которым пришли. Жалобщики по жилищным и алиментным делам шумно толпились в коридоре гражданского отдела. Люди, считавшие себя неправильно уволенными с работы или оспаривавшие те пли иные ведомственные приказы и распоряжения, шли в отдел общего надзора. Адвокаты приходили с жалобами на приговоры судов в уголовно-судебный отдел.
В следственный отдел, который я тогда возглавлял, приходили по разным поводам: либо с жалобами на неправильное привлечение к ответственности по уголовным делам (делами о так называемых политических преступлениях занимались органы государственной безопасности, за которыми надзирали особые военные прокуроры или прокуроры по спецделам), либо, наоборот, с жалобами на отказ в привлечении к уголовной ответственности. В этих случаях нередко появлялись и душевнобольные, страдавшие манией преследования и чисто болезненной склонностью подозревать своих соседей и даже близких в самых фантастических преступлениях и заговорах. '
Впрочем, в те годы не только среди душевнобольных встречались любители доносов. Случалось, что и вполне «нормальные» люди занимались доносами, преследуя при этом карьеристские, корыстные и иные низменные цели. Такие посетители обычно отличались развязными манерами и говорили шёпотом, опасливо озираясь на дверь, которую никогда не забывали плотно прикрывать за собой, и неизменно просили выслушать их «с глазу на глаз».
Их мышиные глазки, льстивый шепоток и будто по одному заказу отштампованные подлые ухмылки делали этих доносчиков так разительно похожими друг на друга, что создавалось впечатление, будто все они мечены одним и тем же каиновым клеймом.
Подобно тому, как многие тяжкие болезни сказываются на внешнем виде больного, и это всегда отмечает опытный врач, так и низменные страсти, тайные пороки, злобная душонка почти всегда кладут свою зловещую печать на лицо, взгляд и манеры человека, и это всегда замечает опытный криминалист.
В тот вторник, о котором идёт речь, мне не повезло: на приём явилась некая Раиса Михайловна Борева, уже засыпавшая все возможные и невозможные инстанции
сотнями доносов, в которых она обвиняла многих ни в чём не повинных людей в самых тяжких преступлениях: заговорах, шпионаже и подготовке террористических актов, разумеется, прежде всего направленных против её собственной персоны.
Эта сорокалетняя маленькая женщина, высохшая от шизофрении и связанной с нею мании преследования, с выпученными, беспокойно бегающими глазами и большим кадыком, журналистка в прошлом, была особенно опасна тем, что довольно бойко писала и говорила и с первого взгляда вовсе не производила впечатления душевнобольной. Отличаясь удивительной настойчивостью, она всегда добивалась приёма, и от неё не так просто было отделаться.
В тот вторник, о котором идёт речь, принимая уже не в первый раз Бореву, я тщетно пытался объяснить ей, что следственный отдел Прокуратуры СССР не занимается расследованием политических дел, и она приходит не по адресу.
— Нет, нет, и слушать не хочу! — кокетничая и жеманясь лепетала Борева. — Я доверяю только вам, так и знайте, только вам...
— Но поймите, гражданка Борева, — пытался я её убедить, — вы уже третий раз ко мне приходите, и я в третий раз говорю вам...
— А я не согласна!.. Неужели у вас хватит духу отказать женщине, которая относится к вам с таким доверием?
И, обнажив в прельстительной улыбке зелёные зубы, Борева вдруг таинственно зашептала:
— Сегодня утром они опять за мной приходили... И подмигивали мне по два раза — это у них такой особый шифр. Дежурят у меня под балконом и свистом вызывают на улицу... А вчера подослали управдома —он тоже в их шайке. Пришел будто проверять какието счета, а сам подглядывает, где я... Вы себе не представляете, какая у них организация не представляете!.. Завербовали моего родного братишку... Мальчику всего двенадцать лет, вот он и поддался этим заговорщикам... Уговорили его отравить меня. Вчера стала пить чай — какойто странный привкус. Уже подсыпал отраву!..
Она бы ещё долго донимала меня, если бы, к счастью, в кабинет не вошёл следователь по важнейшим делам Булаев, опытный криминалист. Внимательно взглянув на мою посетительницу, Булаев вдруг нахмурился и произнёс строго деловым, очень озабоченным тоном:
— Неотложное дело, Лев Романович. Необходимо выехать на место происшествия. Вам придётся прервать приём.
Борева, очень недовольная появлением третьего человека (ввиду «особой секретности и государственного значения» приносимых ею сведений она всегда настаивала, чтобы её выслушивали без свидетелей), встала и удалилась, порадовав меня обещанием «непременно продолжить наш разговор».
— Я сразу понял, что вы в осаде, — усмехнулся Булаев, когда она вышла из кабинета. — Шизофрения?
— Да, уже два раза находилась в психиатричке. Но как только выйдет, вновь начинает раскрывать заговоры...
— Да, милая дамочка, — сказал Булаев. — Но любопытно, что после тридцать седьмого года такие душевнобольные начали бредить в определённом направления . Как говорится, семена упали на благодатную почву, и теперь мы снимаем обильный «урожай»... А я к вам с поручением. Сегодня у меня на допросе некий Мишка Шторм; проходит по делу об ограблении мануфактурной базы. Так вот он к вам просится...
— Мишка Шторм? Что-то знакомое...
— Да, он утверждает, что вы его знаете, ещё по Ленинграду.
— По Ленинграду? Ну как же, припоминаю! Был у меня такой подследственный, был... Участвовал в ограблении пушной базы. Такой высокий, румяный, кудрявый?
— Ну, положим, не такой уж кудрявый и не такой румяный. Ему сорок два года.
— Так ведь я видел его лет двадцать назад. Мне тогда казалось, что он ещё человеком станет...
— А вы с ним поговорите, — произнёс Булаев. — Дело в том, что на этот раз, выйдя из тюрьмы, он искренне хотел «завязать». Три месяца бился — нигде на работу не брали. Пять городов объехал — нигде не прописывали И так как, по его выражению, он имеет «дурную привычку три раза в день есть», то в конце концов ваялся за старое... Я проверил его показания — всё подтвердилось. Когда, наконец, кончится эта карусель?!.
И Булаев подробно рассказал весьма обычную для тех времен и весьма грустную историю мытарств Мишки Шторма после освобождения его из колонии. Ему отказывали в прописке на том основании, что он нигде не работает. И его нигде не принимали на работу на том основании, что он не прописан... Это относилось не только к столичным городам.
Вырваться из этого замкнутого круга было невозможно. При этом все были правы, начальники отделений милиции строго соблюдали инструкцию, воспрещавшую прописывать людей, нигде не работающих, к тому же имеющих судимости. Начальники отделов кадров подчинялись своей инструкции, воспрещавшей брать на работу людей, не имеющих прописки.
Теперь оглядываясь назад, на давно минувшие сороковые годы, в середине которых случился тот приёмный день, о котором написан этот невыдуманный рассказ, я с горечью думаю о том, скольким людям помешали встать на ноги и вернуться к честной трудовой жизни эти чугунные инструкции, невесть зачем, почему и для чего придуманные!
И ещё я думаю о том, какой огромный, хотя никем так и не подсчитанный ущерб нанесли эти инструкции столь сложному, важному и совсем не простому делу, каким является борьба с уголовной преступностью и предупреждение преступности.
Пока Булаев ходил за своим подследственным, мне вспомнились подробности давнего дела Мишки Шторма.
По этому делу проходили несколько человек во главе о неким Феликсом Стасевичем, крупным аферистом, который до революции был карточным шулером, а потом, по его собственному выражению, «приобрёл дополнительные квалификации в соответствии с новым общественным строем».
Стасевич, известный в преступной среде под кличкой «Король пик», был всегда изысканно одет, очень следил за своей внешностью, отличался барственными манерами и, будучи сыном портного из Вильно, выдавал себя за польского графа. Он был большим любителем симфонической музыки и однажды на концерте в филармонии познакомился с молоденькой девушкой по имени Люся, которая, как потом выяснилось, работала на оптовой базе пушного аукциона, ежегодно проводившегося в Ленинграде, в отеле «Астория». На этот аукцион приезжали представители многочисленных иностранных меховых фирм, скупавшие драгоценную пушнину. Ленинградский пушной аукцион был широко известен за границей и на нём заключались миллионные сделки.
Манеры и внешность Стасевича произвели на Люсю самое выгодное впечатление. Кроме того, она тоже увлекалась симфоническими концертами, а Стасевич с таким воодушевлением и знанием дела говорил о музыке, что она от души обрадовалась этой случайной встрече.
Узнав в разговоре, где именно работает Люся, Стасевич в свою очередь подумал, что приобрёл весьма полезное знакомство, которое может очень пригодиться; его давно занимал пушной аукцион, но он не знал, как к нему подобраться.
Начался роман. Конечно, «Король пик» уверил девушку, что работает инженером на одном из ленинградских заводов. Конечно, он, между прочим, очень кстати, поделился с нею «личной драмой» — от него ушла жена и он «трагически одинок в этом суетном и равнодушном мире». Конечно, Люся вскоре представила его своей матери, и та пришла в восторг от такого «интересного, милого и воспитанного человека».
Незаметно для Люси Стасевич выпытывал у неё подробности о пушной базе, количестве и ассортименте поступивших к предстоящему аукциону мехов, порядке их хранения и даже устройстве дверных замков. Он узнал также, что по ночам базу охраняет только один сторож, хромой старик, вооружённый для пущего эффекта старой, заржавленной берданкой.
Всё складывалось наилучшим образом, и Стасевич благословлял своё пристрастие к симфонической музыке. Он подобрал двух помощников из числа профессиональных домушников. Требовалась ещё грузовая машина с лихим шофером. Но и тут «Королю пик» повезло: однажды в баре он познакомился с Мишкой Штормом и узнал, что тот работает шофером на грузовике, и что он имеет две судимости за хулиганство. Богатырская фигура Мишки Шторма тоже понравилась «Королю пик». Мишка же по-мальчишески влюбился в Стасевича, казавшегося ему полубогом.
Когда Стасевич, наконец, перешёл к делу и предложил Мишке принять участие в ограблении пушной базы, Мишка заколебался. Он ответил Стасевичу, что никогда не воровал и что «одно дело хулиганить в пьяном виде, а другое дело воровать».
— Не думал я, что ты трус, — протянул Стасевич, — Мне казалось, что ты настоящий парень...
— Вовсе я не трус, — возразил Мишка, — а просто противно... И в роду у нас ничего такого никогда не было... Нет, не пойду!
— Ах, вот ты как заговорил! — разозлился Стасевич, — Пить, веселиться за мой счёт ты можешь, а на дело пойти не можешь? Я уж не говорю, что ты у меня двадцать целковых взаймы брал, паразит!..
— Так я ж при получке отдам, —растерялся Мишка. — Я ведь только до получки брал...
— Нужна мне твоя получка, дурень!.. Не хочешь друга выручить, чёрт с тобой!.. Ну, ладно, уговаривать не стану. Без тебя обойдёмся. Но одну левую поездку для друга сделать можешь?
— Это другой вопрос, — обрадовался Мишка. — Когда?
— Завтра ночью. Часа на два. Подъезжай вот по этому адресу. И меня жди.
И Стасевич написал Мишке адрес.
В назначенное время Мишка подал машину по указанному ему адресу. Поблизости, за углом находилась пушная база, о чём Мишка, конечно, не знал. А на базе уже орудовали Стасевич и его сообщники. Они связали сторожа, взломали двери базы и вынесли оттуда мешки, набитые драгоценной пушниной. Будучи осведомлён о порядке хранения мехов на базе, Стасевич не притронулся к каракулевым и беличьим шкуркам. Он сразу взялся за тот отсек, где хранились норки и соболя.
Потом Стасевич и его сообщники вынесли мешки с пушниной и погрузили на машину. Мишке приказали ехать в Парголово, что он и сделал. Он уже понимал, что влип в тёмное дело, и теперь мчался на предельной скорости, чтобы поскорее избавиться от Стасевича и его компании. Когда в Парголове подъехали к дому, указанному Стасевичем, тот подошёл к Мишке.
— Ну, благодарствуй. — сказал он. — Вот тебе триста целковых за рейс. Я человек щедрый. Но помни, Мишенька, если хоть одним словом проговоришься, хана тебе будет!..
Мишка дрожал, как в лихорадке, но от денег отказался.
— Не надо мне твоих денег, — произнёс он. — Я не ради денег, а ради товарищества... И то знал бы зачем — не поехал...
— А что ты знаешь? — ухмыльнулся Стасевич. — Ну, не скрою, маленькая спекуляция. Помог друзьям супить несколько тюков мануфактуры для перепродажи, эка невидаль!.. Бери деньги, не кочевряжься!..
— Не надо мне твоих денег! — повторил Мишка и с места рванул вперёд.
Дерзкое ограбление базы едва не сорвало пушной аукцион, который должен был открыться через несколько дней. В Ленинград уже съезжались иностранные покупатели. Выступать перед ними только с белкой и каракулем было невозможно: это подорвало бы престиж такого экспортёра, как Союзпушнина, и вызвало бы сенсацию на мировом пушном рынке.
Поднялась большая суматоха. Было решено, с одной стороны, держать это дело в абсолютном секрете, а с другой, — принять все меры к тому,, чтобы разыскать похищенную пушнину в течение ближайших же дней.
Началось лихорадочное расследование. Проверялись одна версия за другой. Было установлено наблюдение за рынками, вокзалами, скупочными пунктами и комиссионными магазинами. Московские следственные органы в свою очередь тоже были информированы о случившемся и принимали свои меры.
Но «Король пик» был достаточно опытен и хитёр, чтобы тотчас приступить к реализации похищенной пушнины. Он выжидал и пока мирно отлеживался в Парголове, где обитала его сожительница.
Однако при всей своей хитрости и осторожности он допустил одну тактическую ошибку — перестал встречаться с Люсей. До ограбления базы они встречались почти ежедневно, ходили на концерты и в кино, иногда посещали рестораны. . .
Искренне привязавшаяся к нему девушка не могла понять: что случилось, куда и почему он так внезапно исчез? Почему не даёт о себе знать? Не заболел ли он, не случилось ли с ним какого-нибудь несчастья?
Посоветовавшись с матерью, Люся решила справиться о судьбе Феликса Тышкевича — он представился ей под этой фамилией — на том заводе, где он, по его словам, служил инженером.
