Читаем Рапунцель без башни онлайн бесплатно

Тишина просторной комнаты в новостройке с панорамными окнами, обычно умиротворяющая, сегодня давила. Серо-голубые стены, дубовый паркет, геометрическая абстракция над кроватью — все это ее тщательно выстроенное «гнездо» вдруг казалось чужим, декорацией к чужой жизни. На подоконнике керамические вазы с искусственными орхидеями — вечные, неувядающие, как ее надежда, что она ошибается насчет сегодняшнего дня. Наивная.

"Крути, крути, кр… так, почему волосы дымятся?" Зеркало в полный рост отразило девушку в шелковом халате, с беспорядочно собранными на макушке волосами и щипцами в руке, от которых поднимался едва заметный дымок. Запах паленого кератина ударил в нос. "Хорошо, что не отвалилась, видимо мало термо защиты нанесла. Опять." Проклятая спешка. Проклятое нервное напряжение, сковавшее пальцы. Она закусила губу, пытаясь унять дрожь в руках. "Так где она…" Взгляд метнулся по полочке ванной, заваленной флаконами с невнятными обещаниями красоты и вечной молодости. "Нашла!" Спрей термозащиты шипел, оседая на волосы ледяной пеленой, но холод не мог проникнуть глубже кожи. Глубоко внутри все равно пылало. "Прыскаем, прыскаем, сегодня важный день, сегодня Артём меня бросает." Она вслух произнесла это, пытаясь приручить страх, сделать его обыденным. "Эх… Как же хочется, чтобы я ошибалась…". Смотрит на альбом, лежащий на минималистичном столе из массива ореха рядом с MacBook Pro. Он был открыт на последней странице. Она подошла, провела пальцем по крафтовой обложке, оклеенной пастельной бумагой с крошечными звёздочками и полумесяцами, вырезанными из старых французских газет. "Нашел их на барахолке, помнишь? Говорил, что я сошла с ума, таща домой макулатуру," — прошептала она пустой комнате. Внутри — не просто фотографии. Это была карта их отношений: билеты в тот самый заброшенный кинотеатр, где они целовались в луче проектора; засушенный цветок с озера, куда ездили в первый уикенд; смешные записки, которые оставляли друг другу на холодильнике; распечатанная переписка из соцсетей первых месяцев, полная восклицательных знаков и сердечек. Каждая страница — маленький гвоздик в крышку гроба. Она резко захлопнула альбом. Больно.

"Так, самое время попить чай. Нормальных мыслей не будет, пока не выпью." Чайник был ещё горячим. Она насыпала в большую керамическую кружку — подарок Даши — щедрую порцию любимого бергамотового чая, добавила три ложки сахара (сегодня можно!) и залила кипятком. Пар окутал лицо. Она села за кухонный стол, инстинктивно открыв приложение — яркий, кричащий мир эстетичных картинок, такой далекий от ее внутренней бури. "Сохранённые папки пестрели заголовками: «Парижские балконы», «Винтажные платья», «Маршруты по Исландии». Она остановилась на фото девушки в рыжем пальто на фоне маяка. "Надо бы купить такое же", — мелькнуло автоматически, хотя в шкафу уже висело три похожих. "Париж… Маяк…" Она представила себя на том снимке: ветер, свобода, безграничные горизонты. А потом представила Артёма рядом. Он бы усмехнулся: "И что тут смотреть? Камень и вода." Грусть, острая и тоскливая, сжала горло. Чай обжёг губы, но она допила до дна, оставив на дне кружки горьковатый осадок и чувство вины за потраченные впустую мечты.

В ванной, глядя в зеркало с трещиной у края (осталась от их первой крупной ссоры, когда он швырнул фен), она наносила макияж с тщательностью хирурга, готовящегося к сложной операции. Тональный крем — слой первый защиты. Тени — маскировка усталости. Тушь — усиление взгляда, чтобы он видел не боль, а решимость. Помада — алый флаг, знак ее присутствия, ее несломленности. "Линия дрогнула, поползла вбок. — Чёрт, — выдохнула Диана, с силой стирая салфеткой кляксу. "Не сегодня. Сегодня никаких ошибок." Второй мазок получился чётким, безупречным. Маска была готова.

Её образ на сегодня — тщательно продуманная стратегия. Белая водолазка, обтягивающая талию — он всегда говорил, что ей идет белый. Джинсы с подвёрнутыми краями — практично, без вычурности, как он любил. Небесно-голубая джинсовка с тем самым медведем… Она провела пальцем по вышитому медвежонку, к которому пришила маленький бархатный бантик. "Он смеялся, когда она пришивала бантик. «Как детсадовка», — дразнил, но потом целовал в макушку, и в его глазах светилось что-то теплое, неподдельное." Телефон завибрировал, вырывая из воспоминаний, как током: «Выходи».

Она замерла, смотря на свое отражение — девушка с аккуратным макияжем и яркими губами. Хрупкая и непробиваемая одновременно. Как актриса перед финальным монологом в трагедии, где финал известен заранее. «Всё ещё можешь ошибаться», — настойчиво твердил внутренний голос, маленькая искорка идиотского оптимизма, пока она запирала дверь дорогой квартиры, которая вдруг показалась слишком большой для одного человека.

Улица встретила начинающим закатом. Воздух был свеж, пахло прелой листвой и далеким дымком. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вдохнуть спокойствие. "Фух… ну все, пусть это будут пустые догадки. Пусть он скажет, что это просто разговор… что я все накрутила…" Она прошла, не глядя на парня, который ждал у тротуара, опершись о серую иномарку с потёртыми дверьми. Машина глухо урчала на холостых, выпуская клубы пара в прохладный воздух. Диана села, почувствовав знакомый, когда-то любимый, а теперь режущий ноздри запах: сигаретный дым, въевшийся в обивку, смешанный с дешевым ароматизатором «Свежесть Альп», который он так упорно покупал, пытаясь заглушить табак.

Они выехали на проспект. Центр мелькал за окном как дежавю, болезненный калейдоскоп их общей истории: трещины на брусчатке главной площади (здесь он впервые взял ее за руку), выцветшие вывески магазинов (в том самом они покупали мороженое жарким летом), скамейки в сквере, где они целовались пьяной осенью под шелест золотых листьев. Музыка лилась из колонок — его плейлист. Он нервно переключал треки, едва зазвучат знакомые гитары или строчки из того альбома, который Диана влюблённо слушала прошлой зимой, а он терпел, потому что это нравилось ей. Вместо их общих мелодий — холодный, бездушный электронный бит, методично выбивающий ритм конца. Будто ставил жирную точку на их общем саундтреке.

Конечная третьего автобуса. Унылое, безликое место на окраине. Парковка пустовала, лишь ветер гнал по асфальту жухлые листья, с прошлой осени. Лес за забором шелестел, как живой, настороженный свидетель. Вдалеке мерцали огоньки садовых участков — чужой, уютный мир, к которому она не имела отношения. Он заглушил двигатель, и внезапная тишина ударила резче, чем любые слова. Она была гулкой, тяжелой, заполняя салон, давя на виски. Он не смотрел на нее, уставившись на потрескавшуюся кожу на руле. Голос прозвучал приглушенно, глухо, будто из-под земли:

— Диана, нам нужно поговорить.

"О, чёрт — Промелькнуло в голове, холодной волной накрывая последние надежды, — Ну почему я оказалась права…? Почему не ошиблась?"

Сумерки быстро сгущались, окрашивая горизонт в глубокую синеву, будто кто-то вылил целую банту акварели поверх угасающего заката. Она потянулась за дверной ручкой — инстинктивное желание бежать, — но замок щёлкнул раньше. Ловушка захлопнулась.

Он выдохнул струйкой дыма, разглядывая трещину на руле, словно искал в ней ответы. Голос был ровным, но в нем слышалось напряжение туго натянутой струны:

— Понимаешь, мы… — пауза, растянувшаяся на вечность, прерванная щелчком зажигалки и новым клубком дыма. — Я останусь вот этим. Сельским. Топтать сапогами грязь, чинить заборы, нюхать навоз, а не выхлопы и дорогие духи. А ты… — Сигаретный дым заколебался в луче уличного фонаря, рисуя призрачные фигуры. — Ты как метро. Всегда куда-то едешь. Вперед. К новым станциям. К небоскребам, выставкам, этим твоим… парижским балконам. — Он горько усмехнулся. — Я не смогу догнать. Даже бежать изо всех сил. Ты перерастешь эту… нас… через месяц после отъезда.

Диана сжала ладонями колени так сильно, что костяшки побелели. Словно боялась, что тело выдаст дрожь, предательские слезы, крик. В горле стоял ком, огромный и колючий. Она проглотила его вместе с последней, глупой надеждой, что это шутка, проверка.

— Значит, конец? — спросила она удивительно ровно, глядя не на него, а на огоньки костра вдалеке, в СНТ. Там, наверное, семья, смех, простота, которую он так ценил и которой она, по его мнению, была лишена.

Он ожидал слёз, истерик, ударов кулаками в грудь — так было с другими. Но ее ледяное спокойствие обожгло сильнее любой истерики. В нем была сила, которой он боялся и которой не понимал.

— Люди же… сходятся, расходятся. Это… — он замолчал, сбитый её прямым, спокойным взглядом. Он искал в нем боль, упрек — нашел лишь усталое принятие.

— Нормально, — закончила за него, перехватывая инициативу. Ее голос был мягким, но невероятно твердым. — Не надо оправдываться, Артём. Любовь — не долговая расписка. Не обязательство тянуть лямку, если дороги разошлись. — Она улыбнулась только уголком губ, и это было страшнее, мучительнее для него, чем самый отчаянный крик. Это была улыбка человека, который уже смирился и отпустил.

Артём нахмурился, впиваясь ногтями в кожаную оплётку руля. Почему она не борется? Не цепляется? Не доказывает, что он ошибается? Неужели ей все равно? Эта мысль ранила сильнее всего.

— Ты… точно ничего? — спросил он, и сразу пожалел. Глупость вопиющая.

Диана рассмеялась. Звук был сухим, резким, как осенний лист под ботинком:

— Ты свободен. Разве не ради этого всё затеял? Чтобы не чувствовать себя виноватым за то, что не хочешь… или не можешь… идти со мной?

Артём выбросил окурок в окно, не глядя на нее, будто стыдясь своего поступка:

— Я… не смогу стать городским. Даже ради тебя. Я задохнусь там. В этих стеклянных коробках, среди чужих, спешащих людей. Я не твой.

Диана прикрыла глаза, будто любуясь последними алыми мазками заката за лесом, а не пряча подступившие, обжигающие слёзы. Когда открыла — в них светилась та же мягкая, неуязвимая улыбка. Игра стоила свеч.

— Значит, будешь свёклу выращивать? — шутливо ткнула его в плечо, касание было легким, но для него — как удар током. — Смотри, модно сейчас фермерство, эко-продукты. Может, прославишься как «блогер сельского хозяйства». Миллионы подписчиков, Артёмка. — Ее тон был легким, почти беззаботным, но в словах звенела горькая ирония.

Он стиснул зубы. Его терпение лопалось. Ему нужно было видеть ее страдание, чтобы оправдать свое!

— Это не смешно, — пробурчал он сквозь зубы. — Я серьёзно.

— Я знаю, — ее голос вдруг смягчился, стал теплым, как тот плед из альпаки, которым он укрывал ее прошлой зимой, когда она простудилась. — И я не просила тебя меняться, Артём. Никогда. Я любила именно тебя. Грубоватого, с навозом на сапогах, с твоими бесконечными историями про трактор. — Она потянулась к хрупкой веточке черёмухи, случайно торчащей из щели открытого окна, аккуратно поправила листок. — Я просто… я думала, мы сможем расти рядом. Ты — на своей земле, я — в своем городе. Пересекаться, делиться, дополнять. А не друг ради друга. Не ломать себя.

Он резко повернулся, ожидая увидеть в ее глазах упрёк, превосходство городской над деревенщиной. Но она смотрела на него так, будто он всё ещё тот самый парень, что дарил ей нелепые, трогательные букеты из полевых цветов, который тащил ее смотреть на первый снег в лесу. Это было невыносимо.

— Ты не понимаешь! — вырвалось у него, голос сорвался на крик. — Это сказки, Диан! Ты улетишь в свой престижный вуз, на какие-то курсы, будешь обедать в кафе с видом на Невский с людьми в костюмах, говорить на непонятном мне языке про искусство и бизнес! А я… — голос сломался, в нем прозвучала настоящая боль, страх перед неизвестностью и ее миром. — Я останусь здесь. И ты будешь стесняться меня. Сравнивать. Потом жалеть. Я не хочу быть твоим… приложением к прошлому!

Диана бережно, медленно положила руку на его ладонь, лежащую на руле. Даже сейчас, в момент разрыва, ее прикосновение было нежным, прощальным.

— Я бы привозила тебе круассаны с Невского, — сказала она тихо, и голос ее дрогнул на последнем слове, а в уголках глаз задрожали предательские капельки, которые она тут же списала на резкий порыв ветра, ворвавшийся в приоткрытое окно. — А ты бы смеялся, что они на вкус как картон, и угощал меня своим хлебом, теплым, из печи. — Ее губы дрогнули в подобии улыбки.

Он дёрнулся, словно от ожога, отдернул руку:

— Хватит! Не делай вид, что всё окей! Не притворяйся святой! Кричи! Плачь! Дай мне понять, что тебе тоже больно!

Она отстранилась, улыбка не дрогнула. Только пальцы под столом сжали край сиденья так, что суставы побелели и заныли. Внутри все кричало. Но она не дала крику вырваться наружу. Не для него.