Читаем Ранние сумерки (СИ) онлайн бесплатно

====== Часть 1 ======

— Мама...

— За следующей рекой, Ломион. Мы перейдем брод и отдохнем за рекой. Нас не найдут.

— Разве Келегорм нас ловит? Как дичь?

— Не бойся. Келегорм просто слишком хочет ругаться дальше и доказать, что прав. А я не хочу.

Они мчались весь день и всю ночь, лишь временами давая отдохнуть лошади. Белая Птица была умница, Ломион даже дремал порой в седле, обнимая мать.

— Завтра будет Дор Динен, и мы поднимемся в горы. За перевалами лежит Земля Сосен, Дортонион, там правят дяди Ангрод и Аэгнор. Келегорм не поедет туда, чтобы не ругаться уже с ними.

— Хочет же он ругаться с тобой!

— Он обещал Маэдросу, что с ними — не станет.

Земля снова неслась мимо, как в начале пути. Как в первый раз, когда покинули Нан-Эльмот.

*

...Отец нарек ему имя год назад, когда Ломион смог впервые поднять малый молот и встать к наковальне. Маэглин... Звучало как колокол, звонко и тревожно. Непривычно.

— Ты не спешил с ним, отец, — сказал он тогда.

— А ты не заслужил раньше, сын, — ответил тот холодно. И стал учить его ремеслу, да так, что к концу ночи Ломион валился с ног от усталости.

— Ты требуешь с него, словно со взрослого! — негодовала мать.

— Как со своего сына, со своей крови, — отвечал отец и уходил.

Ломион молча работал. Видел ссоры родителей все чаще. И приходил на рассвете к матери, чтобы лечь и уснуть под ее голос.

Под рассказы о прекрасном городе Гондолине и дяде Тургоне, который очень любит свою чудесную дочь Идриль Босоножку. Просто так любит, не за то, что она лучший мастер. О дяде Келегорме, с которым маме так славно было охотиться в лесах на Эред Вэтрин после примирения семьи, и раньше, за морем. И про деда Нолофинве, великого короля нолдор, правящего из славной крепости Барад Эйтель, видимой издалека над истоками великого Сириона.

Вот под такой рассказ отец однажды вошёл нежданным. И была новая ссора, тихая и оттого особенно страшная. И был запрет называться сыну Эола материнским именем на запретном языке, под угрозой — не позволить видеться с матерью.

Он даже не поверил сперва, как услышал.

Запретить видеть мать?

Как это возможно?

Как возможно так ее не любить, чтобы угрожать таким, думал Ломион, молча исполняя задания в кузне. Как можно не звать сына по имени, а теперь приказывать ему, будто слуге?

Слуги и прежде старались быть в этом доме тихими и незаметными, а теперь и вовсе превратились в тени, которые старались не поднимать глаза лишний раз...

Потом вдруг все утихло также внезапно, как началось. Исчез гнев на отцовском лице, смягчился его голос. Страх Ломиона отступил. Он старался все больше, чтобы заслужить его похвалу, но все равно вздохнул с облегчением, когда отец снова уехал к гномам.

*

...Мама собрала его на прогулку почти как обычно.

Почти. Больше дорожного хлеба в сумку и свёрнутый теплый плащ приторочила к седлу, словно в холода. Седлала Белую Птицу задумчиво и долго. Взяла полный колчан стрел.

— Куда ты хочешь ехать, мама? — спросил он, видя это все.

— На север, Ломион. На север, — слуга, оказавшийся рядом, вздрогнул и промолчал.

Для него это значило северную опушку Нан-Эльмота и ничто другое. Но запрещённое имя...

Его настоящее имя.

Он не слишком удивился, когда из-под деревьев Нан-Эльмота мать направила лошадь ещё дальше к северу. Они помчались по высокотравью, рассекая его с шелестом, и лишь слабые, низкорослые деревца временами мелькали вокруг. Серебряная стена леса отступала назад все быстрее, потому что Белая Птица мчалась так быстро, как никогда на его памяти не бегала.

В лесу было негде.

— К кому мы едем? — спросил он тогда.

— К моим братьям... полубратьям, напоминают порой они. Келегорму и Куруфину... Нет. Тьелкормо и Куруфинвэ.

— Почему сейчас?

— Потому что я впервые солгала, чтобы успокоить гнев Эола. И не хочу лгать дальше, — сказала она, прижимая его к себе.

Они не остановились, когда солнце поднялось над горизонтом, и равнина засияла под ним так, что Ломион зажмурился. Земля неслась ему навстречу, светясь и переливаясь всеми оттенками предосенней темной зелени и первых рыжих пятен.

Казалось, они летят над ней.

Почему-то стало легко и радостно.

Такого с ним ещё не бывало — спать не под огромными деревьями, а посреди равнины, лишь скрывшись в низине, и небо ничего не заслоняет над головой... День и ночь перепутались вовсе, потому что они отдыхали лишь когда передышки просила Птица. Тогда мать разыскивала низину или рощу и скрывалась там. Они ложились рядом все втроём, и Белая Птица заслоняла их собой от ветра, который здесь был везде и непрерывно.

Какая мама храбрая, думал он. Он даже не думал.

Он бы сам ещё долго молчал...

Но он бы вырос, думал Ломион упрямо.

Крепость Аглон оседлала перевал, закрыв его стеной и собой. Он и с этой-то стороны запрокинул голову, чтобы рассмотреть стену целиком. Какова же была стена со стороны севера? Со стороны Моргота?

Мать приветствовали здесь на дороге и на воротах, словно хорошо знали, она легко благодарила, порой называя имена, и Ломион старался рассмотреть эти лица — тех, кто знал ее раньше.

Интересно, можно ли сказать — ее настоящую?

Мощеная дорога вела снизу к крепости, и Белая Птица усталой рысью одолела ее и вбежала в огромные ворота. Для Ломиона точно огромные. И внутренний двор крепости поразил его размерами. А ещё больше тем, что к ним бежали со всех сторон разные эльдар высокого роста, махали им и что-то говорили, говорили...

На запретном языке мамы. Все.

— Госпожа Ар-Фейниэль! Ты вернулась! Ты жива! — восклицали они.

Они смеялись.

Они махали руками, шумели, переговаривались. Они поднесли им воды, вина и даже цветов разом. Чьи-то руки протянули Ломиону чашу молока и ломоть хлеба, и он пил, не в силах оторваться.

Они говорили беспрерывно. Увели Белую Птицу, начали вываживать и обтирать в стороне.

Они... Не боялись. Словно не слуги в этом замке, а гости и хозяева.

Глаза у почти всех сияли, как у мамы. Как звёзды.

Где же здешние хозяева, беспокойно думал Ломион, с трудом поспевая за матерью по широкой лестнице.

Потом сверху, навстречу к ним, слетел вихрь, подхватил ее и закружил.

— Что ты делаешь?! — закричал Ломион, стараясь удержаться и ухватить мать за одежду.

— Арэльдэ! — кричал вихрь. — Арэльдэ!!!

Она...

Она смеялась.

— Поставь где взял, негодяй! — сказала она весело.

— Поставь! — повторил Ломион.

Он повернулся — высокий, широкоплечий, светлый, как рыжая осень, просвеченная солнцем и красивый, как ни один эльда, виденный Ломионом. Вообще ни один.

Кроме мамы.

Как рисунок ожил из чистых, четких линий. Ожил и недобро засмеялся.

— Это ещё кто? — спросил светлый, презрительно глядя сверху вниз.

Ломион хлопнул глазами.

Мама развернулась, оттолкнула светлого, положила руку Ломиону на плечо.

— Это. Мой. Сын, — сказала она, словно каждое слово было гвоздем, и его она вбивала кому-то в стену.

А может, в голову.

— Так, — сказал этот светлый, глядя на них обоих с холодным интересом. — Это надо непременно запить, Арэльдэ. Идём. Расскажешь, кто этот... Счастливец.

Одно слово — и Ломиону сразу захотелось оказаться в кузнице отца. Там, с молотом в руках, он хотя бы чувствовал себя нужным. А не маленьким, противным и лишним.

А потом зацокотало снизу и появилось... Оно. Кажется, это был пёс.

Я не побегу, сказал себе Ломион, отступив на шаг и замерев. Я не побегу.

— Хуан! — воскликнула мама и кинулась трепать уши этому чудовищу.

Хуан? Прекрасный пёс Валар? Это?

Такой большой...

А он такой маленький...

Он моргнул — и Хуан оказался прямо перед ним вдруг. Потянулся массивной мордой, шумно выдохнул.

Ломион посмотрел псу прямо в глаза — черно-карие, с золотистыми искрами.

...На самом деле он больше, ещё больше, ещё древнее, древнее, чем камень у них под ногами...

И Ломион понял, что совершенно не боится.

Потом розовый язык прошёлся ему по всему лицу и взъерошил аж волосы надо лбом. Потом Хуан улыбнулся, свесил язык.

— За мной, — сказал псу светлый, чуть нахмурившись.

Повернулся и поспешил вверх по лестнице, не сомневаясь — за ним пойдут следом. Хуан и пошел, оглядываясь и улыбаясь. И мама тоже пошла, взяв Ломиона за руку.

“Мама...”

“Это дядя Келегорм. Тьелкормо, произносят у нас. Не бойся”.

“Я не нравлюсь ему”, подумал Ломион сам себе.

И все же страшно ему больше не было. Трудно было бояться, пока смотришь на улыбку Хуана во всю пасть и его длинный язык.

Залы здесь были огромные, но Келегорм, называть которого дядей у Ломиона даже в мыслях не получалось, привел их в покои поменьше. Не понять сразу, для гостей или хозяйские — большая комната с высокими окнами и расписными стенами. Здесь всюду были шкуры зверей или полотнища из меха, на лавках вдоль стен, на сундуках, на креслах, даже на стенах и на полу.

Охотник, понял Ломион, видя, как привычно падает на застеленный шкурами пол Хуан. Покои охотника. А ещё от окон на север тянет холодом.

— И вот ты снова появляешься из ниоткуда, — Келегорм сам налил вино из кувшина в стеклянные стаканы, похожие на полуоткрытые бутоны тюльпанов. — И ошеломляешь новостями. Ты хоть понимаешь, что мы думали все это время?

— Ты мог понимать, что я жива.

— И только!

Ломиону было неуютно в слишком большом деревянном кресле, даже накрытом волчьими шкурами для мягкости. Он бы лучше сел рядом с Хуаном. Но здесь чужой дом, непонятно, что может рассердить хозяина.

И в этом замке должен быть второй хозяин. Лорд Куруфин.

— Кто же оказался твой... Счастливый избранник?

— Эол из Нан-Эльмота. И беда в том, что я не хочу к нему возвращаться и возвращать туда Ломиона.

— Вот как! Ты не просто являешься ниоткуда, но и просишь о защите?

— Может быть. Мне нужно побыть без него и подумать.

— О чем?

— О том, не совершила ли я самую большую в жизни ошибку, братец Турко.

— Тогда зачем ты взяла ее с собой?

— Турко!!! Это мой сын!

Ломион вздрогнул, мечтая оказаться где угодно, лишь бы подальше от кричащих.

Хуан поймал его взгляд и встал. Подошёл, положил массивную голову на подлокотник и шумно вздохнул. Ломион нерешительно почесал огромную морду, погладил уши — и снова поймал на себе недовольный взгляд хозяина.

— Значит, ты действительно тогда исчезла в Нан-Эльмоте, — продолжал Келегорм как ни в чем не бывало. — И нашему посланнику попросту солгали.

— Был и посланник?

— А ты что думала? Что было после того, как дочь Нолофинвэ исчезла на наших землях? Догадываешься, что мы выслушали?!

— Он уверял, что известил вас и не получил ответа! — мать вскочила. — Я была очень зла на вас! Если бы не Ломион, могла бы отправиться прямиком на запад!

— Ещё одна глупость, Арэльдэ. После той, самой большой! Поверить Темному Эльфу из темного леса! Да знаешь, что о нем здесь порой говорят?!

— Тебе только скажи, поверишь чему угодно о том, кто не по нраву!

— Тогда, — сказал Келегорм, усмехаясь, — поговори с Курво. Узнаешь много нового. Но я хочу знать главное — почему ты приехала теперь.

— Потому что не желаю терпеть угрозы, Турко, даже от того, кого люблю.

— Что? — спросил светлый очень спокойно, только стакан поставил с громким стуком.

— Он услышал, как я рассказываю сыну о своих родных и зову именем на квэнья. И пригрозил разлучить нас, если это повторится.

— Арэльдэ, я ушам не верю...

Чем тише говорил Келегорм, тем страшнее становилось Ломиону, потому что в этом светлом теперь клубилась черная ярость. Почти такая же, как в отце. А если друг мамы похож на отца — зачем было приезжать?..

Зачем?

— Я тоже едва поверила, Турко. Мне пришлось солгать ему, чтобы успокоить... И я не желаю это повторять. Он отлучился на несколько дней, я взяла сына и немедленно уехала.

— Лучше бы... — Келегорм прервался. — Я извещу стражу о том, что у нас может случиться гость из Нан-Эльмота. И его следует послать обратно в лес. Эй, кто-нибудь! — крикнул он.

Ломион вздрогнул. Но на злой выкрик вбежал весёлый темноволосый юноша, невысокий и улыбающийся бесстрашно.

— Да, кано!

— Лучшую гостевую комнату для госпожи Арэльдэ.

— Уже готовят, кано. Двойную.

— Послание для пограничной стражи. К нам вскоре пожалует Эол из Нан-Эльмота. Загоните его обратно в лес, едва увидите, иначе я не ручаюсь за его... Здоровье. Известите брата обо всем этом немедленно.

— О приезде госпожи Арэльдэ с сыном и о запрете Эолу Темному Эльфу выезжать севернее Нан-Эльмота? Я верно понял?

— Быстро! — рявкнул Келегорм, и юноша исчез.

Мать встала, лицо ее было мрачно.

— Ты не поднимешь руку ни на кого из эльдар, Турко, — непонятно сказала она. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — Келегорм смотрел в сторону. Хуан снова вздохнул. — Как тебя угораздило?

— Поговорим обо всем, но позже. Я мечтаю вымыться с дороги и поспать.

Ее рука снова легла на плечо Ломиона, он сполз с кресла и выпрямился, стараясь казаться выше. Здесь все были очень уж высокие.

— Отдыхай, — это было почти приказом хозяина. Маме, не ему.

Хуан не пошел за ними в гостевые комнаты, а жаль.

Но сами комнаты его поразили: гости в этом доме жили роскошнее его отца! Резные деревянные кровати, застеленные мехами, роспись на стенах не хуже, чем у хозяина, все травы да цветы, словно вокруг сад, а не голый камень... Тепло, исходящее от каменного пола. Теплые одежды и одеяла, которые им принесли даже без просьбы.

Купальня в основании замка потрясла Ломиона ещё больше. Здесь было совсем тепло, лилась из труб нагретая вода, стоило лишь повернуть рычаг, и наполняла ванны. Никто не таскал ведра воды и не мешал.

— Мама, — спросил Ломион позже, когда они после купания поднялись к себе и нашли в комнате горячий ужин из запеченного мяса и хлеба, — неужели ты раньше так и жила?..

— И так тоже, Ломион. И так — тоже.

— Мама...

— Да?

— Это ведь из-за отца Келегорма вы шли по льдам?

— Мы простили их тогда, Ломион. Он мой брат и мой друг.

— Я не нравлюсь ему.

— Ты мой любимый сын, нравится ему это или нет.

“И, может быть, единственный”, подумала мама слишком ясно, и он услышал, хотя и не понял.

Мама ушла наутро, предупредив, чтобы не покидал замок и оставив его бродить в одиночку по незнакомым переходам. Впрочем, может быть, она считает это место другим домом?

Но весь замок уже знал, что он сын госпожи Арэльдэ. Не “Арэдель”, как говорили дома. Язык синдар здесь беззаботно мешали с запретным языком нолдор, но хозяева говорили на втором, и имена на нем произносили чаще... Он раз десять вздрагивал, слыша запрещённую дома речь, а потом перестал.

Как здесь много было — всех. Эльдар, которые бегали по лестницам и переходам, хлопотали в комнатах и приветствовали его радостно. Собак, которые вообще-то жили снаружи, в настоящем деревянном доме, но порой забегали внутрь и сидели под дверью у Келегорма. А на замковой кухне жили кошки, которые чувствовали себя хозяйками здесь, не то, что сам Ломион.

Его ошеломил этот шум и многоголосье. Здесь говорили в полный голос даже слуги, а то и пели, и никто им не запрещал. Ну как не запрещал — когда во дворе пели особенно громко, кто-то призывал быть потише, но и только.

Хуана только не было, а увидеть его очень хотелось. Наверное, он оставался там, с хозяином, за высокими дверями, к которым Ломион побаивался подойти. А в комнате было скучно, он ведь уже привык учиться подолгу или же бродить по лесу у дома. Но здесь вовсе не было леса возле замка, только камни и трава, а лес далеко на западе, на горах. Не дойти так просто, чтобы до вечера и обратно.