Читаем Рамсес Великий онлайн бесплатно

Энциклопедический словарь.

Изд. Брокгауза и Ефрона.

Т. LI, СПб., 1894

Рамсес II царствовал 67 л., в конце XIV в. и в начале XIII. С 10 лет был соправителем отца, участвуя и в военных делах; был наместником Эфиопии, где ему приходилось бороться с набегами туземцев. После вступления на престол продолжал традиционные войны с хеттами, которые вёл упорно, с переменным счастьем. В 5-й год войны едва не попал, у г. Кадеша, в засаду к многочисленному неприятелю, на службе которого состояло множество азиатских народов. В происшедшей затем битве царь, по описанию официальной хроники и придворных поэтов, показал чудеса личной храбрости, решившей дело в его пользу. Эта победа увековечена на стенах храмов в Абусимбеле, Луксоре и Дерре и воспета каким-то придворным поэтом в так называемом эпосе Пентаура. Война кончилась только в 21-й год царствования Рамсеса, когда был заключён вечный мир и дружба между двумя государствами. Договор был начертан на серебряных досках, а копия с него помещена на южной стене карнакского ипостиля; Рамсес даже женился на дочери царя Хетасира, который затем посетил Египет. Постройками тщеславного и расточительного Рамсеса полны Египет и Нубия. Ввиду продолжительных войн с Азией, Рамсес имел резиденцию большей частью на севере, в Танисе; здесь он выстроил себе столицу, красота и роскошь которой также были предметом восхвалений придворных поэтов, придумавших для неё особое имя: «Аанахту — Великая силой». Рамсес был одним из наиболее популярных царей в Египте; народ называл его уменьшительным именем Сетсура, переделанным греками в Сесостриса, о нём рассказывали легенды, делали его завоевателем полусвета, возводили к нему многие египетские учреждения — словом, он стал олицетворением египетского могущества.

Зелёно-серые мутные воды Нила[1], ещё не отстоявшиеся после недавно закончившегося разлива[2], неспешно текли мимо мощных стен города Мемфиса[3], сложенных из сырцового кирпича, покрытых крупными плитами известняка и тянувшихся длинной белой лентой по низкому западному берегу. По гребню, столь широкому, что на нём могли разъехаться две колесницы, шагали немногочисленные в это утреннее время часовые в чёрных, поношенных париках, заменяющих им головные уборы, и в коротких красных набедренных повязках, постукивая древками длинных копий о каменные блоки, нагревающиеся от солнечных лучей под их босыми ногами. Воины равнодушно посматривали вдаль, где на юге высились три огромных пирамиды[4], на противоположном восточном берегу близко к воде подступали жёлто-серые утёсы пустынных гор, над которыми целый день висело серое марево раскалённой пустыни, да изредка пролетали орлы, с недоступной человеку высоты озирающие и пустыню, и реку, и просторный, заключённый в правильный прямоугольник белыми стенами обширный город, расположившийся в огромной зелёной долине. Вокруг столицы страны, стоявшей на самом стыке Нижнего и Верхнего Египта[5], образно называемой египтянами «Весами обеих земель», раскинулись сады и ухоженные поля, испещрённые множеством полноводных каналов и протоков, по которым в этот ранний утренний час плыло огромное количество лодок, барок и барж, направлявшихся из сельской глубинки к призывно манящим сельских торговцев белым городским стенам. На корме стояли дочерна загорелые, обмазанные дешёвым растительным маслом, блестевшим на их бугристых мускулистых спинах, крестьяне с обветренными, каменными лицами сфинксов. Они отталкивались длинным шестом от дна канала и не спеша направляли тяжелогружёные лодки вперёд. Нередко в них сидели целые семьи среди груд огурцов, тыквы и арбузов, вперемежку с большими пучками салата-латука с крупными светло-зелёными мясистыми листьями, связками золотистого репчатого лука, корзин с жёлтой репой и зеленоватой редькой. Всё это круглый год выращивалось на поливных землях для богатых, привередливых и очень прожорливых, с точки зрения сельских жителей, горожан.

Огромный город всегда оживал с рассветом. Прежде всего жизнь нового дня начиналась на рынках. Торговцы раскладывали здесь свежие овощи и фрукты, переругиваясь спросонья хриплыми голосами с прижимистыми крестьянами, которые норовили продать им оптом привезённые из деревень продукты подороже. Их жёны и дочери, доставленные на лодках вместе с овощами и фруктами в столицу, частенько вопреки желания хозяина и в результате мощного и продолжительного давления женской половины семейства, уже прохаживались по только что открытым рядам с украшениями и разноцветными материями. Деревенских красавиц, долго ждавших этого момента в своей сельской глуши, заманивали продавцы сверканием ожерелий и браслетов, сиянием ярких лент, благоуханиями духов и разных мазей и притираний. Рядом вертелись многочисленные воришки, как масса жужжащей мошкары вокруг круглых боков упитанных коров, когда те нежатся в тёплой грязи многочисленных луж, оставшихся на полях после разлива. Коров выгоняют на пашню с другим домашним скотом, чтобы они своими копытами поглубже впечатали засеянное зерно в рыхлую, покрытую влажным илом почву. И над всем этим скопищем людей и товаров стоял гул человеческих голосов, рёв ослов, мычание буйволов, лай собак. «Жизнь обеих земель», как ещё называли город Мемфис, била ключом.

В эти ранние утренние часы проснулся и располагавшийся в северной части столицы дворец правителя Египта, фараона Хоремхеба[6]. Это был целый комплекс невысоких, но просторных, оштукатуренных снаружи в жёлтый или розовый цвет длинных домов с многочисленными водоёмами и садами, занимающий несколько кварталов города. Рядом высились главные храмы и святилища. От моря городских жилых построек их отделяли административные здания и большие искусственные озёра. Несмотря на то, что красный диск солнца ещё только-только оторвался от восточного горизонта, и его лучи окрасили в алый цвет верхушки финиковых пальм и сикимор в саду, фараон уже неспешно шагал по дорожкам, посыпанным белым песком, и задумчиво посматривал на цветущие акации, жасмин, олеандр и на редкие для Мемфиса яблони и вишни. Правда, сейчас Хоремхебу было не до любования столь экзотическими для жителей Африки бело-розовыми цветами. Старый воин, высокий и худой, с трудом переставлял опухающие ноги, тяжело опираясь на позолоченный посох. Он чувствовал, что пришло время расставаться с гостеприимным миром живых людей и отправляться в мрачно-неведомое подземное царство Осириса. Но фараон не страшился этого. Он славно пожил, достиг всего, о чём только мог мечтать в юности: стал из простого копейщика царём Египта. И теперь пришло время подумать о том, кому же передать власть, которую он завоевал тридцать лет тому назад. Официально у него не было сыновей. Поэтому-то двор ломал голову последние годы: кого выберет фараон себе в наследники? Но сам Хоремхеб давно уже решил этот вопрос. У него был сын. Настало время передать ему власть. Но как это сделать? В стране было неспокойно. Среди знати обеих частей страны, в Верхнем и Нижнем Египте, зрели заговоры. Так всегда бывало, когда новая династия ещё не утвердилась на троне[7].

Мрачно посматривая по сторонам, высокий старец с властными, резкими движениями, которые не смягчила и серьёзная болезнь последних месяцев, в коротком чёрном парике, так богато украшенном бирюзой, что он выглядел голубым, и в длинной белой гофрированной набедренной повязке из льна мерно вышагивал босиком по приятно прохладным, недавно политым песчаным дорожкам. Его больные ноги не переносили сандалий. Но их всё же нёс один придворный, другой тащил резной из чёрного дерева раздвижной стульчик, третий опахало. Хоремхеб изредка недовольно поглядывал через плечо на сытых, зевающих на ходу дармоедов, как называл он их про себя. Но упразднить эти почётные должности, на которые претендовали самые высокопоставленные вельможи страны, и заменить их слугами-рабами он не мог. Такова была многовековая традиция, и менять её не ему, выскочке из самых низов, захватившему власть в стране в силу сказочно благоприятных для него обстоятельств и любви самой прекрасной женщины, которая когда-либо существовала на земле. Фараон вздохнул и мягко улыбнулся, вспоминая. Это было самое дорогое воспоминание в его длинной жизни воина и властелина, удержавшего от развала страну в одну из самых тяжёлых и смутных её годин. Хоремхеб вышел к берегу большого пруда и, приказав своей вельможной прислуге:

— Ждите меня здесь! — спустился, поддерживаемый чёрными гребцами, в лодку.

С собой он взял только своего секретаря, Рахотепа, неторопливого, невысокого, полного мужчину с живыми, круглыми и влажными, как сливы, глазами и полными малиновыми губами. Он заслужил доверие своего повелителя безграничной преданностью, искренность которой была проверена временем и обстоятельствами придворной жизни, да к тому же был женат на дальней родственнице фараона, внучатой его племяннице, томной и амбициозной Нуфрет. Поэтому-то и пользовался секретарь особым доверием Хоремхеба, хотя порой и раздражал медлительностью, привычкой то и дело причмокивать пухлыми губами и желанием рассказывать на правах родственника в минуты монаршего особого расположения глупые скабрёзные анекдоты или сплетни про жителей Мемфиса. Но, несмотря на свои недостатки, Рахотеп был хорошим, аккуратным, надёжным и, самое главное, верным секретарём правителя Египта, окружённого злобными и завистливыми крокодилами придворного столичного мирка.

Изящная лодка, украшенная таким густым золотым орнаментом, что казалась издалека сделанной сплошь из благородного металла, причалила к маленькому островку, окружённому цветущими голубыми, розовыми и белыми лотосами, и фараон с помощью слуг перебрался в небольшую беседку, увитую виноградными лозами с большими листьями.

— Поезжайте назад и привезите мне вина и фруктов, — приказал он слугам, садясь на мраморную скамейку у входа в зелёный павильон.

Когда слуги отплыли на достаточное расстояние, Хоремхеб проговорил секретарю:

— Слушай меня внимательно, Рахотеп. Наступил очень важный, но смертельно опасный и для меня, и для тебя, как моего родственника, момент.

Полное лицо секретаря побелело, и он возбуждённо чмокнул губами.

— Ты должен сразу же после нашего разговора отправиться в сопровождении самых надёжных своих слуг на лёгком и быстроходном судне к командующему корпуса Сетха[8] Парамесу. Ты знаешь, где находится его усадьба у Таниса[9] в Нижней стране?

— О, да, мой властелин, — выдохнул тихо Рахотеп.

— Ты скажешь визирю Парамесу, что я завтра вечером, после охоты, как бы случайно, заеду к нему переночевать. Никаких приготовлений пусть не делает и держит это в тайне от всех, даже от жены. Но сыну, Сети, может сказать. Я хочу, чтобы он тоже был в усадьбе. Сейчас же мы с тобой не спеша выпьем вина и поедим фруктов. Ты расскажешь мне парочку анекдотов, весело посмеёшься, как это делаешь всегда, потом мы не спеша вернёмся во дворец. Я тебя отпущу, ты сразу же не спеша пойдёшь домой, пообедаешь и завернёшь в свою спальню подремать, как обычно делаешь это каждый день, а уже оттуда, тайком через заднюю дверь, отправишься в Нижнюю страну.

Вскоре слуги накрыли столик перед фараоном, и он начал не спеша завтракать. Стоящий рядом Рахотеп с благодарностью принимал фрукты со стола своего повелителя, запивая их вином и рассказывая солёные анекдоты, слыша которые слуги в лодке давились еле сдерживаемым смехом. Секретарь, как обычно, хохотал до упаду над своими незамысловатыми историйками, а фараон благосклонно улыбался. Однако они и не догадывались, что под видом раба, поливающего из шадуфа[10] сад неподалёку от пруда, работал шпион верховного визиря обеих земель Синунхета, обученный читать по движущимся губам собеседника. Когда Хоремхеб со своим секретарём удалился во дворец, то и он, передав кожаное ведро, привязанное на верёвке, ливийцу с выдранными ноздрями, тихо и проворно покинул дворцовый сад.

Рахотеп ещё не дошёл до своего дома, а шпион, выскользнувший из одного из чёрных ходов дворца фараона, надвинув парик на глаза и завернувшись в серую накидку, быстро пройдя по пыльным кривым переулкам, постучал в скромную, украшенную узором из шляпок бронзовых гвоздей калитку в высокой глухой стене, построенной из жёлто-коричневого сырцового кирпича. Через несколько минут он уже входил в небольшую полутёмную комнатку. Там сидел невысокий полный мужчина с круглой бритой головой, широким лицом и сизым носом любителя выпить. На его волосатой груди висело ожерелье из драгоценных камней, на толстых руках блестели многочисленные золотые браслеты. Это был верховный визирь обеих земель Синунхет. Он сидел в кресле из чёрного дерева с высокой спинкой и нетерпеливо дёргал босой ногой, стоящей на низкой скамеечке. Его покрашенные свежим лаком ногти на пальцах ног ярко алели в лучах утреннего солнца, падающего медово-жёлтым квадратом на белый мраморный пол.

Человек в серой накидке сообщил Синунхету о том, что узнал, читая по движущимся губам фараона, и быстро удалился, пятясь задом к двери и низко кланяясь. Визирь несколько минут просидел неподвижно в кресле, прикрыв глаза с большими фиолетовыми мешками. Потом встал и вышел из комнаты, тяжело переваливаясь на коротких, толстых ногах, закрытых до колен льняной набедренной повязкой с широким передником впереди, вышитым золотым узором. Отдав несколько приказаний начальнику охраны, визирь по длинному, сумрачному коридору прошёл в просторный, светлый зал, где обедал со своим родственником Унуамоном, мужем старшей дочери.