Читаем Рахиль онлайн бесплатно

ГЛАВА 1.

Ich heisse Raissa Aronovna

– Guten Morgen, liebe Sch"uler und Sch"ulerinnen! Ich heisse Raissa Aronovna. Ich bin eure neue Deutschlehrerin.¹

Ученики, не желавшие еще минуту назад повиноваться школьному звонку, трель которого с трудом пробивалась в хаосе звуков начинающегося дня, заметно притихли. Ребята с нескрываемым интересом смотрели на женщину средних лет, стоявшую в дверях учебного кабинета.

Аккуратно собранные пряди вьющихся каштановых волос с едва заметной проседью, увенчанных старомодной пряжкой, доставшейся от бабушки, серый, почти бесцветный пиджак из плотной ткани, балахоном висевший на узких плечах, растоптанная пара туфель на невысоком каблуке – наверное, именно так должна была выглядеть учительница немецкого языка в далекой, богом забытой деревне. Впрочем, именно так и выглядела Раиса Ароновна Клейнман, переступив порог бывшей мечети, перестроенной под нужды народного просвещения и весьма сносно служащей в качестве деревенской школы.

Чтобы оказаться в этих краях, простирающихся бесконечной полосой на севере Казахстана, Раиса Ароновна прошла долгий путь, змейкой тянувшийся сквозь всю страну и начинавшийся в Харькове.

Там, в своем родном городе, Рая, как ее звали близкие, даже и не догадывалась, что станет школьным учителем. Ведь раньше Раиса Ароновна трудилась корректором в республиканской газете «Дер Штерн», выходившей до войны на идише. Проработать в редакции девушке удалось год и пару месяцев, хотя и за это короткое время Раиса Ароновна не оставила никаких сомнений у коллег в ответственном отношении к работе: она скрупулезно правила и вычитывала, казалось бы, самые скучные заметки, обычно пропускаемые торопливым читателем и столь часто встречающиеся в любой советской газете, наподобие тех, что рассказывают об успехах агрономов-селекционеров или о пионерском слете в лагере «Артек».

Беспощадной корректуре подлежали тексты как маститых авторов, так и начинающих писак. Свою дотошность девушка объясняла чувством долга перед читателем, причем не нынешним, а почему-то будущим. Рая не сомневалась, что много лет спустя обязательно появится пытливый исследователь, которому захочется узнать побольше о людях, живших в этом городе и в этой стране. Где еще человек из будущего почерпнет сведения о том, каким был Харьков, чем он жил и дышал, чего боялся и почему ликовал? Конечно же, в архивах местных газет, не сомневалась Рая.

Всматриваясь в сливающиеся строки машинописных текстов, напечатанных пляшущими буковками, Раиса Ароновна в действительности вглядывалась в своего читателя, невидимые глаза которого были для нее самым строгим судьей.

Но никогда Раиса Ароновна не стала бы делиться своими соображениями, побуждающими ее к столь внимательному, почти религиозному отношению к работе, с кем-либо из коллег, боясь показаться им сумасшедшей. Хотя мало что может свести человека с ума так же быстро и действенно, как именно страх сойти с ума, желание быть или казаться нормальным.

За спиной многие называли корректора Клейнман занудой за ее бесконечные придирки к готовившимся публикациям. Неумение идти на уступки не раз играло злую шутку в жизни Раи – среди сослуживцев она так и не обрела друзей.

Много позже Раиса Ароновна с тоской вспоминала о городе своего потерянного детства и украденной войной молодости. В памяти яркими огоньками загорались картинки из прошлого – как после работы она, совсем девчонка, подолгу прогуливалась по центру Харькова, стояла у витрин магазинов, неторопливо брела вдоль главной улицы, чтобы в конце пути неизменно прийти в городской парк, круглый год пахнущий хвойной свежестью. Здесь Рая могла быть самой собой, до позднего вечера наблюдать за сосредоточенными шахматистами, часами продумывающими ходы, детьми, делающими первые в жизни шаги под присмотром взволнованных мамочек, фамильярными продавцами газет в киосках «Союзпечати»…

Харьков – большой украинский город с непростой судьбой – так и не смог утвердиться в статусе полноправной столицы республики, уступив в схватке пронырливому и бойкому Киеву. Как много общего было у этого города с миловидной еврейской девушкой Раей Клейнман! Пусть и не писаная красавица, но миловидной внешности, умница, труженица, но при этом… как будто вечно вторая, всегда в чьей-то тени. Хотя даже в тени других людей, как и в тени деревьев городского парка, девушка не чувствовала себя несчастной, обделенной. Ведь она была дома, в Харькове.

Рая толком не помнила дохарьковской жизни и, честно говоря, почти не задумывалась о ней. Раскидистые городские площади Тавелева и Дзержинского подобно гоголевским степям наполняли своим живым дыханием сердце Украины и сердце самой Раи. Тарас Шевченко, степенно ступающий вдоль главной, всегда сверкающей, напомаженной и нарядной улицы Карла Либкнехта, хмуро, если не сказать с опаской, поглядывал с высокого пьедестала на трехвековой город, примерявший каменные платья новых домов, прикуривавший из громадных труб заводов и фабрик, названия которых теперь были известны всей стране.

Этот город был для Раи полноценным членом ее небольшой семьи: она сама, бабушка, мама и, конечно же, родной Харьков.

От бабушки, Фейги Давыдовны, воспоминания о которой неизменно рождались вслед за мыслями о Харькове, Рая получила не только пряжку для волос, но и непростой характер (в отличие от старомодной пряжки, переливающейся древесными оттенками, которую внимательные ученицы заметили и разглядели почти сразу, непростой характер Раисы Ароновны им лишь предстояло узнать).

Помнится, как Раиса Ароновна шутила, что услышала первые назидания бабушки в день своего появления на свет. Шутка же эта была шуткой лишь наполовину. Ведь Раисой девочку нарекли благодаря Фейге Давыдовне, твердо решившей, что ее внучка – точная копия библейской красавицы Рахили, а потому она должна носить имя Рахиль, и только. Редкий смельчак позволил бы себе не согласиться с Фейгой Давыдовной в ту минуту, хотя вопросы к бабушке были.

Ну, например, как бабушка разглядела в сморщенном, красноватом личике рыдающего младенца черты Рахили? Да и откуда Фейга Давыдовна с такой уверенностью могла судить о сходстве курносой внучки с женщиной, память о которой тысячелетиями хотя и хранил еврейский народ, но с достоверностью описать которую затруднился бы самый ученый раввин?

История с выбором имени для младенца получила неожиданное развитие в семействе Клейнманов. Эстер, единственная дочь Фейги Давыдовны, собственно, и подарившая жизнь новорожденному ребенку, никогда не перечила матери, но тут повысила голос – дескать, с древнееврейским именем девочке не будет места в новом обществе, как нет в этом обществе места еврейскому богу и преданиям старины. Пусть будет, скажем, Надей или Катей.

И тут разразилась страшная война между бабушкой и матерью малышки. В этом споре женщины не щадили друг друга: Фейга Давыдовна не делала послаблений дочери, с большим трудом оправившейся после родов, а Эстер, из последних сил протестуя против имени Рахиль, не обращала внимания на возраст немолодой матери. Все это время за спором своих ближайших родственников наблюдала сама виновница семейных дрязг, хлопая огромными ресницами и надолго рискуя остаться без собственного имени.

Противостояние двух женщин могло продлиться бог весть сколько, если бы женщин не рассудил дедушка девочки, Шлойме: «Пусть будет Раисой, русской Рахилью». Так и записали девочку – Раиса Ароновна Клейнман.

Дедушку Шлойме, как и своего отца Арона, Рая не помнила. Про отца и сына Клейнманов говорили, что оба они были людьми рассудительными и тихими, если не сказать кроткими, за свои недолгие жизни не нажившими себе врагов. И оба ушли из жизни один за другим, когда девочке не исполнилось и двух лет. Злой рок скосил семейство Клейнманов, послав в этот спокойный дом неизлечимую болезнь, под корень изничтожившую мужскую половину и заставив врачей обреченно разводить руками.

Потерю родных тяжелее всего перенесла Фейга Давыдовна. Всегда богобоязненная и покорная в молитвах, бабушка сочла, что небеса отвернулись от нее. С тех пор Фейга Давыдовна не произнесла ни единого благословения, не держала пост и перестала зажигать свечи в своем доме. Вместе с близкими она похоронила веру. Ведь к Клейнманам она относилась как к своим кровным родственникам, не только не противопоставляя себя новой семье дочери, но даже считая ее частью. Она так и говорила: «Мы, Клейнманы…»

Тогда же бабушка и мать Раи приняли решение (теперь единогласно, без каких-либо колебаний и споров) – семье нужно уехать из N-ска, перебраться в республиканский центр, в Харьков, ведь только там они смогут дать подрастающей девочке все самое лучшее. Но еще больше Фейга Давыдовна хотела порвать с местечковой жизнью, мало изменившейся со времен черты.

Все еврейское стало казаться женщине чужим. «Если нужно, мы сами расскажем девочке, откуда идет наш род», – повторяла бабушка, отмахиваясь от соседок и собирая перед переездом скромные пожитки в большой деревянный сундук. Да и зачем забивать голову ребенку запылившимся барахлом еврейских традиций? Сколько бед и страданий принесло евреям их еврейское «я», рассуждала про себя Фейга Давыдовна.

Однажды бабушка даже призналась дочери: «Может, ты и была права, что имя Надя или Катя подошло бы нашей пташке куда лучше». Эстер ничего не ответила, ей даже показалось, что это был первый раз, когда Фейга Давыдовна признала свою неправоту.

В действительности бабушка так и не смогла признаться себе в главном: она просто хотела уехать из дома, в котором потеряла близких и дорогих людей. Стены, скрипучая калитка с облупившейся краской, столы и стулья – здесь все говорило об ушедших Клейнманах. Говорило громко, кричаще, до боли в ушных перепонках.

Завершая портрет Фейги Давыдовны, стоит дополнить его еще одним штрихом: ее мысли нередко звучали подобно афоризмам, в иносказательности и образности приобретая ветхозаветную святость. Раина бабушка повторяла, что у каждого человека есть талант, вложенный в него природой. Счастливым может быть лишь тот, кто нашел свой талант и дал ему дорогу. Если же попытаться загубить талант, задушить, зарыть и растоптать его, талант никогда этого не простит и обязательно отомстит. По этой логике, родная внучка Фейги Давыдовны должна была бы стать человеком счастливым, и вот почему.

Еще в школе Рая поняла, что имеет склонность к языкам. Помимо природного таланта помогало и то, что в семье нередко говорили на нескольких языках: еврейском, украинском и русском. После короткого семейного совета, на котором председательствовала Фейга Давыдовна (а кто же еще?), постановили: будем поступать в иняз.

Хотя Раиса Ароновна не любила признаваться в этом, в институтские годы именно идиш помогал девушке в изучении немецкого языка («Я всего в жизни добилась сама и всего лишилась по своей вине, врожденного у меня ничего нет», – нет сомнений, что именно так возразила бы сейчас Раиса Ароновна, если бы услышала наши слова). Несмотря на известные различия, эти языки имели и много общего: сходство слов и грамматических конструкций было основой, с которой начала Рая свое знакомство с языком Гете и Шиллера.

Конечно, нужно отдать должное и самой Раисе Ароновне: феноменальное усердие и упорство при обучении немецкой грамоте взрыхлили и удобрили благодатную почву идиша, позволив прорасти стройному и ветвистому древу знаний немецкого языка. Мало кто удивился в институте, когда в числе первых студентов, удостоившихся именной сталинской стипендии, значилась фамилия Клейнман.

В сороковом году Раиса Ароновна, едва оперившись после окончания института, по распределению попала в дерштерновскую редакцию. Будь это другое время, Рае Клейнман с ее безупречным знанием немецкого языка удалось бы получить направление во внешнеторговое учреждение. Но то был сороковой год…

Актив газеты «Дер Штерн» с трудом приходил в себя после испепеляющей чистки в конце тридцатых, когда, как гласили материалы одного из уголовных дел, в редакции была «разоблачена банда вредителей – троцкистско-зиновьевских выродков, находившихся на службе германско-японского империализма».

Рассказывали – но кто знает, правда ли это, – энкавэдэшник на процессе требовал у дряхлого верстальщика Розенштока «разоружиться перед партией, сознаться в связях с иностранными разведками». Единственным доказательством вины подсудимого было письмо, обнаруженное в вещах Розенштока. Там он главным образом жаловался на неважное состояние оборудования в типографии.

Розеншток не успел дописать письмо и даже не указал адрес получателя – его арестовали. Но это не помешало следствию прийти к выводу, что верстальщик был скрытым вредителем и намеренно разваливал производство в советской газете, а письмо написал, чтобы отчитаться о проделанной работе перед таинственным покровителем, Константином Прокопьевичем (по совпадению, так же звали энкавэдэшника Фадеева, расследовавшего дело). Но сам Розеншток так и не сознался на допросах, кому же было предназначено письмо. В результате в протоколе записали: «Подсудимый Розеншток вину признал полностью». Вместе с верстальщиком осудили половину коллектива редакции: случайные контакты с Розенштоком расценивались как пособничество, соучастие в его преступлениях.

Розенштока, как и других его «подельников», расстреляли в одном из подвалов НКВД. Впрочем, позже почти в таком же подземелье наспех прикончили и самого Фадеева, арестованного незадолго до взятия Харькова немцами. Судебные органы приняли решение о расстреле Фадеева задним числом, уже в эвакуации, чтобы как-то оформить «недостачу» среди арестованных. По иронии судьбы, Фадеев не удостоился даже бутафорского судилища, хотя при жизни режиссировал сотни таких.

Как бы то ни было, кадровый дефицит в редакции приходилось в срочном порядке восполнять вчерашними студентами, среди которых была и Рая Клейнман.

«Попытка убежать от еврейского прошлого опять не удалась», – узнав о распределении внучки в еврейскую газету, не без грусти резюмировала Фейга Давыдовна, мечтавшая о зарубежной карьере для своей девочки.

Примерно в это же время у Раиной бабушки начались проблемы с сердцем. Давали знать о себе тяжелые годы гражданской войны, когда город несколько раз переходил из рук в руки и каждый день грозил стать последним (в те времена новые власти нередко вымещали свой гнев на случайных горожанах, будто виня простых харьковчан в суровом нраве их неприступного города).