Читаем Ракета в морг онлайн бесплатно

Леона Маршалл вытянула на кровати длинные ноги и удобно заложила руки за рыжеволосую головку.

— Как мило, что я не стала кормить её грудью, а? — пробормотала она. — Только представь, как неудобно было бы тебе взять на себя это.

Её муж снял бутылочку с электрического подогревателя и, приложив её к своему запястью, проверил температуру молока.

— Всякое бывает, — согласился он. По-видимому, удовлетворённый молоком, он обернул бутылочку тканью. Затем он подхватил из люльки трёхмесячную дочку и высоко поднял её. Эти двое глупо и славно улыбнулись друг другу.

— И никаких игрушек, — предупредила Леона. — Она должна понять, что время приёма пищи — строго деловое.

— Мы и не играем, — неубедительно возразил Теренс Маршалл, усаживая дочку на согнутую руку и нежно тыкая в её пухлый животик.

— Нет? — в голосе Леоны послышалось подозрение.

— Нет. Знаешь что, Леона; это толстая маленькая девица. Думаешь, она, когда вырастет, станет такой, как мать?

— Такой, как та сейчас… — удручённо осмотрела себя Леона.

— Такой сойдёт. Давай, милая, открывай ротик. Это молоко. Чудесное молоко. Ты же помнишь. — Розовые губки неохотно приоткрылись, затем жадно сжали резиновую соску.

— Что-нибудь интересное было сегодня? — задумчиво спросила Леона.

Ребёнок выпустил соску и неопределённо повернулся на звук голоса. Его отец сказал:

— Чёрт возьми, Леона, если я согласен кормить, хотя бы позволь мне спокойно этим заняться.

— Но что-нибудь было?

— Вот, милая. Хорошая сосочка… О, ничего особенного. Просто убийство. Нет, — поспешно он оборвал жену, прежде чем она успела заговорить. — Ничего по твоей части. Проклянуть лейтенанта из отдела по расследованию убийств, наделив женой-любительницей детективных романов, истинный пример тех неисповедимых путей Господних, что забыл оправдать Мильтон. Ничего особенного тут не было. Ни запертой комнаты, ни таинственных орудий убийства, ни железных алиби — последнее, главным образом, потому что у нас пока нет подозреваемых.

— Но всё же… — проговорила Леона.

— Ладно — если помолчишь, расскажу. Она не против, если я говорю. Видишь: её это как будто убаюкивает. Нет, это был просто бомж в ночлежке на Мэйн-стрит. Бродяга. Имя, согласно книге записей, Джонатан Тарбелл. Нет смысла его как-то проверять. Пробыл там недели две, по словам клерка. Только спал, днём не появлялся. Пару раз к нему кто-то заходил — описание слишком расплывчатое, чтобы с этим что-то делать. Выстрел в сердце с близкого расстояния. Автоматический тридцать пятого калибра. Оружие шустрое, хоть и экстравагантное, брошено прямо у тела. Отпечатков нет, что, с учётом голых рук покойника, исключает самоубийство. Кто-то, предположительно, убийца, обыскал комнату, но не позаботился забрать более трёхсот долларов наличными. Вот как всё выглядит: одежда Тарбелла была новой и неплохой, и у него было много денег — слишком много для человека с общественного дна. Убийце было что-то нужно в комнате — но не деньги. Так что, по всей вероятности, Тарбелл был связан с каким-то вымогательством (возможно, шантажом), слишком далеко зашёл, и о нём позаботились. Это довольно ясно, и следующий очевидный шаг…

— И ты не собираешься дать ей отрыгнуть? — спросила Леона.

— Слушай. Если я не говорю тебе, что делал, ты засыпаешь вопросами. Если пытаюсь тебе рассказать, начинаешь перебивать и…

— Давай, пусть отрыгнет.

— Ладно.

— И не забудь тряпочку. Мы не можем каждый день чистить твой костюм.

— Хорошо. И, в любом случае, я её и не забыл. — Лейтенант Маршалл перекинул через плечо подгкзник и поднял дочку. — Проблема с вами, мадам, — продолжал он, похлопывая младенца по попоке, — состоит в том, что вы, на самом деле, не интересуетесь преступлениями. Вас волнуют причудливые оборки и меха романтизма, которыми дурят авторы детективных сюжетов. Само же преступление по сути своей плоско, скучно, однообразно и бесконечно важно. — Он говорил с серьёзными, грубоватыми интонациями, которые временами приобретала его разговорная речь, а дочка отвечала ему столь же серьёзной и даже ещё более резкой отрыжкой.

— Знаю, — фыркнула Леона. — Она вырастет критиком.

Маршалл ухмыльнулся ребёнку.

— Давай бросим твоей маме косточку, а?

Свободной рукой он выудил из кармана нитку бус и клочок бумаги и бросил их на кровать.

— Посмотрим, что ты об этом скажешь, а мы пока закончим ужин.

— Улики! — радостно вскричала Леона.

— Нет, Урсула. — Маршалл решительно отвернул дочкино лицо от матери. — Поиграешь с бусами, когда вырастешь. А пока пей молоко.

— Она выпила всю бутылочку, — гордо объявил он спустя десять минут. — А теперь говори.

— Где ты это нашёл? Она не мокрая?

— По второму вопросу — а ты как думаешь? По первому вопросу — этот клочок бумаги был среди не украденных купюр. Чётки выскользнули через дыру в подкладке его кармана. Указывает, что тело обыскивал любитель — всегда остерегайтесь рваных подкладок. И эти два предмета — единственные чёртовы зацепки, с какими нам придётся идти дальше.

Леона посмотрела на две буквы и пять цифр, накорябанных на бумажке.

— Номер телефона и чётки… Полагаю, вы проверили номер?

— Апартамент-отель на Россмор, недалеко от Уилшира. Ух какой. Не такого ждёшь при встрече с трупом на Скид-Роу. И двадцать с лишком квартир. Хорошая работёнка будет проверить их все. — Он откинул ночную рубашечку Урсулы и стал вынимать булавки.

— И чётки… Что они доказывают? Предположим, шантажист религиозен — даёт ли это вам зацепку?

Маршалл воткнул булавки в кусок мыла и принялся ловко решать проблему подгузника. Урсула решила, что её щекочут, и ей это понравилось.

— Посмотри чётки поближе.

— Красиво вырезаны, наверное, довольно дорогие. Ручная работа, и хорошая. Помимо этого…

— По сегодняшнему выступлению ноль баллов, сладкая моя. Ты фанатка, но тут выстрелила в молоко. Сколько там декад бусинок?

— Один… два… Семь.

— Именно. И это неправильно. Я видел чётки у монахинь. Там должно быть пять декад. Так что здесь есть что-то странное, и надо бы это проверить. — Он закончил прикреплять запасной ночной подгузник, поправил детское платьице и затянул шнурок.

— У сестры Урсулы?

— Ух-ху. — Маршалл выглядел не слишком счастливым. — В последний раз, когда я был замешан в дело с католической верой, там происходили самые жуткие вещи за всю историю убийств, о каких я только слышал. С тех пор жизнь стала мирной. Только приятные, обычные, рутинные, спокойные убийства. А теперь всплывают эти чётки…

Леона встала.

— Несколько минут отдыха — это здорово. Спасибо, Теренс. А теперь мне нужно заканчивать с ужином. Дунканы придут с минуты на минуту.

Лейтенант Маршалл одной рукой держал дочь, а другой обнимал жену.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Кого из нас?

— Обеих. И Терри тоже. — Он кивнул в сторону соседней комнаты. — Спит?

— Может и нет. — Леона наклонилась к ребёнку и сделала гримаску, которую тот оценил. Затем она крепко и тепло прижалась губами к губам мужа. — Мне повезло, — проговорила она.

Пока Леона деловито суетилась на кухне, Теренс Маршалл собирал на поднос виски, содовую и стаканы. Он взглянул на часы и на дверь, а затем на минутку устроился с последним томом переводов Дадли Фиттса[1] из “Греческой антологии”[2]. Время от времени он сверялся с потёртым изданием оригинала и с удовольствием кивал, возвращаясь к переводу.

Прогуливавшемуся по прохладным оксфордским улочкам за счёт стипендии Родса Маршаллу приятно было размышлять о дальнейшей научной жизни — созерцании целомудренной и упорядоченной красоты, суровой строгости и бесконечной гибкости учёного ума. Затем было случайное знакомство с юным Саути и, через помощника комиссара Саути, с методичными чудесами Скотленд-Ярда.

Тогда он понял, что именно полицейская работа, столь проклинаемая и презираемая обывателем, являет единственную безупречную карьеру для личности, сочетающей добрую волю, хорошо тренированный ум и тело, уже два года подряд приносившее ему всеамериканские почести. И он преуспел в этой карьеру, хотя и лишь благодаря тому, что старался, насколько возможно, держать в секрете свои ум и добрую волю. Если бы кто-нибудь из ребят видел его сейчас, с глазами, бегущими вдоль греческого минускула, и губами, изгибающимися в тихом удовлетворении, то хаоса не предотвратило бы ничто, кроме страха перед его спортивным мастерством.

Раздался звонок в дверь, и он отложил “Греческую антологию”.

— Буду через минуту, — крикнула из кухни Леона.

Лейтенант Маршалл открыл дверь Дунканам. Он познакомился с ними на деле Харригана (том самом деле “Девятью девять”, когда и происходили “самые жуткие вещи”, а сам он познакомился с удивительной монахиней, чьё имя дал своей дочери), и их нерешительный и запутанный роман составил единственную ноту счастья в тех крутившихся вокруг убийства событиях.

Шесть месяцев брака изменили их. Конча (Мария де ла Консепсьон, согласно полному имени, данному ей матерью-испанкой) была уже не запуганным, бредущим наощупь ребёнком, а молодой женщиной, впервые начинавшей ощущать уверенность в своём месте в жизни. А Мэтт Дункан утрачивал свою горькую обидчивость и постепенно становился готовым признать, что люди действительно могут испытывать к нему приязнь и даже желать добра.

— Прости, мы опоздали, — сказал Мэтт. — Веришь или нет, мы ждали трамвай.

Конча кивнула.

— А у нас, согласно новейшей статистике, самый холодный район Лос-Анджелеса, чтобы этим заниматься. Я замёрзла.

— Пока тебе не исполнился двадцать один, — сказал лейтенант Маршалл, — я жестоко нарушаю закон Калифорнии, давая тебе выпить; но сейчас это необходимо в медицинских целях. Не думаю, что заявлю на себя сам.

Конча отдала хозяину дома пальто и приняла бокал.

— Если бы только у нас была машина… — пробормотала она.

Мэтт Дункан быстро осушил свой бокал и вновь его наполнил.

— Если Стюарту понравится роман, над которым я работаю, посмотрим, что можно будет предпринять. Но если мы вступим в войну, Бог знает, будут ли продавать машины. Да и романы.

— Если? — тихо проговорил Маршалл.

— Только я не понимаю, — настаивала Конча, — зачем ждать всего этого старья. Если бы ты только…

Мэтт поставил бокал.

— Слушай. Давай не будем опять начинать.

— Я только сказала…

— Проехали.

Маршалл ухмыльнулся.