Читаем Рай для грешников онлайн бесплатно

Вчера мне приснилась действительность.

Боже, с каким облегчением я проснулся.

Станислав Ежи Лец

Всё дальше и дальше – поезд уносил меня в преисподнюю, опоясанную бетонной стеной. Никто не ведал, что ад готов обрушиться на привычный мир – и сам я не знал, что встану на пути злотворного потока.

…Ах, мама,

Какая драма!

Зашла в Овальный кабинет —

А там Обама, –

Бойкие девичьи голоса выдернули из дурного сна. Там, во сне, двое в резиновых фартуках, совсем не похожие на хирургов, распластали меня на столе. Плотный курчавый брюнет пилил мой череп, а немолодой красавец-атлет с белоснежной шевелюрой командовал процессом.

– Осторожнее, мозжечок не повреди, – говорил блондин. – На, держи. Да аккуратней внедряй, аккуратнее. Закрывай и заклеивай. Волосы ему причеши. Всё, закончили.

– Белый, зачем? – спрашивал я блондина.

– Тебе знать не положено. Операция засекречена, гриф «АС», абсолютно сугубо, – и снова брюнету. – Активируй.

В уши ворвался рёв и грохот – и я проснулся.

Наяву оказалось ещё гаже. Спасаясь от чёрного хищника, мы с дочкой потеряли дорогу. Ноги то и дело увязали в болоте; Катюшка проваливалась в вязкую трясину по пояс. И тут зверюга, обернувшись трёхглавым драконом, заорал женскими голосами во все глотки:

…Зашла в Овальный кабинет —

А там Обама.

Да ведь и это сон, – и тут я проснулся по настоящему.

Радио завершило шлягер:

– Вы слушали хит сезона «Овальные страдания» в исполнении группы «Кузькина мать».

Поезд замедлял ход. Июльское утреннее солнце лупило прямо в окно.

– Граждане пассажиры, – чеканный голос вконец развеял дремоту. – Сейчас мы находимся в шлюзе. В Большую зону прибываем через тридцать минут. Прослушайте правила поведения в Би зед.

Радио замолчало, будто подыскивая нужные слова, и ожило вновь.

– Правило первое. Командированные на один день должны покинуть Большую зону засветло. В противном случае Российская Федерация не отвечает за вашу жизнь и здоровье. Правило второе. Прочие прибывшие в Би Зед руководствуются понятиями Большой зоны. Приготовьте вещи к досмотру.

Кто бы сказал – не поверил: пяти часов не пройдёт, как я нарушу главные понятия Большой зоны. А заодно и серьёзные статьи Уголовного кодекса Российской Федерации.

Дверь открылась, в купе заглянула светленькая проводница с овальным бейджиком на высокой груди:

«Наталья. 2.000».

Две тысячи – чего? Часов трудового стажа? Ладно, без интереса.

– Распишитесь за ознакомление с правилами, – она протянула журнал. – Прошу сдать гаджет.

– А линейка логарифмическая дозволяется?

– Пожалуйста, – улыбнулась она. – И калькулятор тоже не грех.

Хорошая девочка, с юмором; на Катюшку мою похожа.

* * *

– Папуля, мне страшно. Не хочу, чтобы ты ехал туда…

– Всё будет хорошо, Катёнок. Там тоже люди живут.

– Нет, они преступники. И ещё говорят, не все оттуда возвращаются. Уедет человек – и пропал, никаких следов.

– Такое бывает, но редко. Да ведь я же всего на день, даже вон очки для близи не беру.

– Опять ты со своими очками, папа. Ну кто их сейчас носит? Поставь, наконец, линзы.

– Мне так привычнее, доча.

– Пап, у меня предчувствие нехорошее…

– Катенька, всё будет нормально. Я вернусь.

– Обещаешь?

– Век свободы не видать.

Двадцать тысяч нужны срочно, ей на хирургию. И два раза в год по пять штук – на поддержку, чтоб исключить рецидивы. Слава богу, в Би Зед подвернулась знатная тема, на Материке такие деньги нынче не поднять.

За окном проплывала глухая бетонная стена со свёрнутой поверху спиральной колючкой.

* * *

На той стороне меня ждали. Мужичок в синем комбинезоне, чем-то похожий на сказочного Колобка, протянул руку.

– Добро пожаловать в каменный век. Я – Пухлый.

– Александр…

– Вот уж хренушки. Будешь ты у нас Доцентом. На весь день, так решили. Ну, пошли.

Он заглянул мне в глаза:

– Я, между прочим, тоже кандидат наук. А здесь по контракту, из пяти лет полгода осталось. Хочу продлить.

– Пять лет? Невесело.

– А что делать? Жена больная, детей трое. На Материке-то нынче не заработаешь. А нам каждый год полсотни надо.

– Пятьдесят штук?! Рашенбаксов?

– Да здесь я и больше имею, так ведь расходы, туда-сюда. – Пухлый приотстал, но тут же нагнал меня. – Не сегодня-завтра и тут всё схлопнется. И что делать тогда, ума не приложу. Смотри, Доцент, вот наши кормильцы, ЭР-заводы.

– Господи, ну и монстры! А почему трубы-то лиловые?

– Другой краски не было. Во-он «лисий хвост», видишь? Последний дымит, остальные на приколе, почти всё время.

– А что случилось-то?

– Доцент, а чего ты не называешь меня никак? Говори «ты», здесь так принято.

– Конечно, Пухлый.

– Что стряслось, спрашиваешь? Китайцы свои редкие земли на рынок выбросили, цены обрушили. Вот наши заводы и крякнули. Один-одинёшенек в полную-то силу работает.

По обеим сторонам безлюдной улицы уныло тянулись бараки.

– Слушай, Доцент. Мы, учёные, должны держаться друг за друга. А эти, – он кивнул на времянки, – они чужие. Говорить наловчились складно, а по сути-то – звери. Спиной к ним лучше не поворачиваться.

– А вообще здесь как?

– Херово.

– Ну хоть что-то хорошее имеется?

– Ага. Бабы.

– ?

– Их тут мало, да. Зато всё просто, никаких церемоний. Баба, она ведь тоже человек, ей и самой хочется. Так чего стесняться?

– А вдруг ты ей не по душе?

– Тогда деньги. Если много, то перевесят. Ты к нам надолго? А, ну да. Не поймёшь, не успеешь.

В чистом, без единого облачка небе погромыхивало. Мы забрали влево, в узкий серенький переулок; показался бетонный куб, совсем без окон и дверей, и снова мы очутились на пустынной улице.

– Пухлый, а что за слухи про командированных и контрактников?

– Слухи?

– Мол, исчезают люди.

– Очкуешь? – он засмеялся, обнажив гнилые зубы. – Не ссы, Доцент. Кто пропадает, сам же и виноват. Есть понятия, кровью писаные. Их держись – и живи себе на здоровье. Вот мы и пришли, это управа.

– Заводоуправление?

– Да, всех ЭР-заводов. Лаборатория тут же, и мой стол тоже. Ксиву покажи человеку. Сбор у нас через десять минут…

– Где можно ознакомиться с устройством вашего туалета?

– А, понял, ты шутишь. Дальняк за углом. Давай сумку-то, прихвачу.

– Да не, у меня там щётка зубная, то-сё, умыться с дороги…

– Ладно. К старшому подходи, третья дверь по коридору.

Удивительная вещь, никаких мрачных предчувствий у меня тогда не возникло.

Обоняние – чувство древнейшее. Зрение потом пересилило, но в подсознании нашем нюх берёт своё. И там, в глубинах психики, всякому предмету и понятию отвечает свой запах. Хлорный дух в сортире мигом вернул меня в советские времена.

Задвижка сломана, дверь тогда на швабру. На пол газетку, сверху сумку. Где мой хитрый ежедневник? Ага, на месте. В этом блокноте, в потайном гнезде, зажаты металлические пластинки – сильные магниты, самарий-кобальт-пять. А реагент куда подевался? Тут она, пробирочка. Доцент к бою готов.

Вот и третья дверь. Изнутри доносится густой бас:

– Нахер твои шахтёры, своих девать некуда. Ты мне химиков давай, химиков!

В комнате трое в чёрных комбинезонах и один в синем – Пухлый. Прокуренный, несмотря на открытое окно, воздух – тоже из прошлого.

Русоволосый крепыш, сидящий у дальней, торцевой стороны большого стола, положил трубку.

– Вот это он и есть, Доцент, – начал Пухлый, разместившийся по правую руку от старшего.

– Что ж, побуду денёк Доцентом.

Крепыш оценивающе разглядывал меня. Потом, обойдя стол, ухватил Пухлого за шиворот и сдёрнул с обшарпанного стула.

– Приземляйся, на тёпленькое, – сказал он мне.– Давай знакомиться. Меня здесь называют – Джокер, на Зоне я главный. И по ЭР-заводам тоже. Пухлого ты знаешь, у нас он типа учёного. Учёный – хер печёный.

Пухлый, присевший справа от меня, осторожно хихикнул.

– Это Гуталиныч, – Джокер кивнул на цыганистого мужичка напротив Пухлого, – технарь номер один.

У четвёртого участника, моего визави, скошенный подбородок и прямая, как по линейке, черта губ, бледная кожа и безжалостные выцветшие глаза.

– Уругвай, наш главный по безопасности. Без его слова здесь пёрнуть никто не смеет. Разве что я. – Джокер оскалил крепкие зубы.

Уругвай коротко пожал руку; взгляд цепкий и тяжёлый. Пухлый, наполнив из графина гранёный стакан, выпил в три глотка.

– У тебя всего день, – Джокер говорил скупо, без эмоций. – Заколупку нашу ты знаешь, – он достал сигарету.

– Как же. Пульпу1 разделить не удаётся, на твёрдое и жидкое.

– Получается, да паршиво. Сутками фильтруется, падла. – Джокер щёлкнул зажигалкой. – А продукт наш дорогой, и его ждут. Европий, тербий, неодим – тоннаж на Материк сдадим. Понимаешь, о чём я?

– Конечно. Редкие земли.

– Точно. Иначе говоря – лантаноиды. Смотри, чем тут мы занимаемся. Поднимаем руду, дробим, измельчаем, растворяем.

– Только не растворяем, а выщелачиваем, – поправил Гуталиныч. – Неполное растворение. В результате получается эта самая пульпа.

– Вот она-то и фильтруется еле-еле, – подал голос Пухлый. – Как сопля.

Джокер пыхнул ему дымом в лицо:

– Заткнись, твой номер теперь шестнадцатый. За пять лет ни хрена сделать не смог.

– Фильтрация – проблема серьёзная, – вступился я. – Отделить твёрдое от жидкого бывает непросто.

Пухлый закивал.

– И что на меня вышли – правильно, – продолжил я. – Для вас это вопрос непрофильный, нельзя быть семи пядей во лбу. А что уже пробовали? – я взглянул на Пухлого.

– Да много чего. Реагенты добавляли разные, но всё без толку. Вот бы фильтр-прессы2 поставить…

Пухлый не успел увернуться: Джокер влепил ему увесистый щелбан.

– Ты что, Джокер, а кабы в глаз? – растянул губы Уругвай.

– Долго ты будешь сношаться со своими фильтр-прессами? – Джокер презрительно взглянул на Пухлого, потиравшего лоб. – На наши объёмы их полсотни надо, не меньше. И каждый на два ляма потянет.

– Так ведь окупятся…

– Ага, – Гуталиныч размял папиросу-беломорину. – Лет через сорок. А заказов на европий лет на десять, не больше.

Не понял, на фига фильтр-прессы вообще нужны Пухлому? Неужто откат? Подожди, как это – всего лет на десять? Ладно, потом разберёмся.

– А сжимаемость как, оценивали осадок? – спросил я Пухлого.

– Проверяли, коэффициент ноль-девять. – Пухлый заёрзал, стул под ним заскрипел.

– Почти единица? Получается – чем выше давление, тем больше сопротивление. Тогда фильтр-пресс тут без пользы.

– А ты что предлагаешь, Доцент? – Пухлый насторожился.

– Пожалуй, хватит теории. Давайте-ка испытаем, прямо сейчас.

Достал из сумки ежедневник и пробирку с чёрной жидкостью. Реагент, моё ноу-хау – суспензия мелкодисперсного магнетита в водном растворе флокулянта3.

– Мы насчёт посуды договаривались. И пульпы,– я выжидательно взглянул на Джокера. – Как, приготовили?

– Гуталиныч! – приказал он.

Цыганистый через Пухлого передал мне стеклянную банку с бурой жижей.

– Ничего не получится, всё уже перепробовали. – Руки у Пухлого дрожат. – У тебя там что, фильтр лабораторный? – он покосился на мою сумку.

– Кое-что покруче, – сказал я, выуживая электробритву и прочие штуковины.

– Я гляжу, Доцент, ты запасливый.

– Это мой хлеб, Пухлый. Стакан дай. Не этот, химический. И колбу.

Налил в тонкостенный стакан пульпу, сантиметра на три. К оси вращения бритвенного лезвия привинтил стальной стержень с припаянным на конце пропеллером – получилась миниатюрная мешалка.

Опустив лопасть в стакан с бурой жижей, спросил Джокера:

– Как, похоже на ваш реактор?

– Наши поразмеристей будут, – вместо босса отозвался Гуталиныч. – Разиков этак в сто.

– Не меняет сути.

Включаю бритву – месиво внутри стакана раскручивается; тонкой струйкой вливаю туда чёрную жидкость из пробирки. Ничего не происходит – пока и не должно. Ставлю стакан поверх ежедневника, на свободную от магнита часть.

– Ждём-с.

Минута, другая. Угрюмой тревогой наполнилась комната. Пухлый кашлянул:

– А я что говорил? Дурить нас надумал, Доцент? Тебе тридцать штук за что выписали? Чтобы ты посуду здесь пачкал?

– Грубо. Ещё не вечер.

Взболтав бурую грязь, рассматриваю на свет. Теперь пульпа состоит из объёмистых хлопьев, невидимых для остальных.

Пора.

– Трах-тибидох-бах-бах!

Ставлю стакан на ежедневник – на сей раз точно по центру, поверх скрытого магнита. Господи, благослови…

Секунда. Две. Три. Поехали!

Пульпа расслаивается на глазах. Желтоватый прозрачный раствор занимает верхнюю половину слоя, вот уже две трети, и ещё, и ещё… А на дне стакана густеет осадок. Номер удался!

Осторожно слив прозрачную жидкость в колбу, спросил: – Я правильно понимаю: европий и его братья – они здесь?

– Точно, – подтвердил Гуталиныч. – Целевой продукт – в жидкой фазе.

– А тут – отходы? – поворачиваю стакан с прилипшим ко дну плотным осадком.

– Хвосты, – нехотя отвечает Пухлый.

Уругвай упёр в него ледяной взгляд.

Добавляю в стакан с осадком воду из графина, взбалтываю – содержимое летит в окно.

– И на кой ляд нужен тогда фильтр-пресс? Можно вообще не фильтровать, просто отстаивать. Любая ёмкость сгодится, с верхним сливом.

Хозяин переводит помрачневший взор на Пухлого.

– Та-ак. Выходит, ты пять лет у нас хлеб даром ел?

– Джокер, подожди, ты всё не так понял…

Тот и ухом не повёл – снова вглядывается в меня.

– Это нам подходит. А что за хрень ты в стакан-то вливал? В чём суть?

– Нанотехнологии. А подробные рекомендации я вышлю после окончательного расчёта.

– Доцент, шепни сейчас, в чём фишка-то? Мы заплатим налом.

– Джокер, давай не будем нарушать соглашение.

– Ну, будь по-твоему.

– Ты что творишь, Доцент, – сдавленный голос еле слышен. – Ты даже…

– Чего бухтишь, Пухлый? – голос Уругвая глухой, как из коробки. – Громче говори, нам тоже интересно.

Пухлый судорожно налил из графина, кадык жадно задвигался.

– Молчишь, учёный? Ладно, успех стоит отметить, – Джокер нажал клавишу на телефонном аппарате.

В кабинете стало тихо, только лёгкие шаги шелестят за дверью.

Сначала показался алюминиевый поднос, а потом… потом в ушах моих серебром зазвенели колокольчики. Исчез табачный дух, комнату заполнил аромат цветущих яблонь… Ангел, с небес на миг сошедший, принцесса из детской сказки. Что-то диковинное в изгибах спины, тонких рук и ног, в походке и лёгких движениях. Нежный овал лица с бездонными глазами светится неземным сиянием.

Все головы повернулись в одну сторону. Но грубые мужики не раздевали девушку глазами, нет – любовались редкостным зрелищем. Все смотрели на неё, затаив дыхание. На высокой груди бейджик… Где же?.. Ах да, в поезде. Но здесь больше, намного больше нолей. Три, шесть, девять, двенадцать нуликов. Триллион, стало быть. Триллион – чего?

Скользнув по мне взглядом, она поставила поднос на край стола, возле Гуталиныча.

– Спасибо, Алёнушка, – негромко сказал Джокер. – Иди, иди, мы тут сами…

На подносе оказалась поллитровка и тарелка с бутербродами: сыр и копчёная колбаса.

– Гуталиныч, дай-ка сюда, – Джокер перехватил бутылку и на секунду замешкался.

Один стакан оказался наполнен доверху, и Джокер протянул его… Пухлому. Тот побелел и медленно, неохотно принял напиток дрожащими пальцами.