Читаем Радуга — дочь солнца онлайн бесплатно

Выезжая в войска, генерал Говоров, как правило, брал с собой кого-нибудь из политработников. Некоторые утверждали, что делает он это для того, чтобы «комиссары понюхали пороху», но те, кого он брал с собой, не разделяли такого мнения.

Сам командарм об этой своей привычке ничего не говорил. Слыл он человеком угрюмым, неразговорчивым и суровым. Во всем его облике — высокой фигуре, скупых жестах, крупных чертах лица — было что-то от тяжелой вятской земли, где прошло его детство.

Два дня назад Говоров вступил в должность командующего Пятой армией, заменив Лелюшенко, раненного на Бородинском поле. Армии ставилась задача прикрыть Можайское направление, но прикрывать было нечем, потому что армии как таковой еще не существовало. Несколько разрозненных стрелковых и артиллерийских частей седлали Минскую магистраль, да на Бородинском поле, врывшись в землю, держалась из последних сил стрелковая дивизия, спешно переброшенная с Дальнего Востока.

Ночь командарм провел в Макеихе, в штабной избе, знакомясь с обстановкой и размышляя над картой. Карта только что была получена из Генерального штаба и еще пахла типографской краской. Начальник оперативного отдела уже нанес на нее условные обозначения вражеских частей и соединений. Крутые стрелы, ромбы, круги, треугольники, рассыпавшись веером, густо, как железные опилки магнит, облепляли Минскую магистраль. Знаменитая эсэсовская дивизия «Рейх», более трехсот танков 5-й и 10-й танковых, 32-я, 87-я, 252-я, и, охраняя все это скопище людей и техники, висели в воздухе самолеты 8-го авиационного корпуса.

В глазах рябило от цифр. Командарм сильно потер лицо ладонями и взглянул в окно. Утро уже наступило. Под потолком слабо светилась маленькая электрическая лампочка, подключенная к аккумулятору. Глухо отдавались шаги часового по прихваченной ночным морозцем земле. Командарм вызвал адъютанта и приказал приготовить машину.

На улице он встретил старшего инструктора политотдела батальонного комиссара Кабанова. Комиссар только что вернулся из «пятидесятки», где он помогал организовывать переброску частей из Вереи под Можайск.

— Поедете со мной, — сказал командарм.

Ехали все время молча. В этот осенний день 1941 года погода стояла скверная. С вечера подморозило, а сейчас опять заненастило, подул ветер, и временами хлестал дождь вперемешку со снегом. По сторонам дороги вокруг воронок бурыми полосами лежала неживая трава. Над Можайском в темных провалах неба пылали зарницы. Непрерывный гул висел над землей, как тревожный набат колокола.

Кабанов, разместившись вместе с офицерами оперативной группы на заднем сиденье, рылся в своей туго набитой полевой сумке, стараясь отогнать сон. Неожиданно командарм спросил:

— О чем пишет сегодня «Правда»?

Кабанов, застигнутый врасплох, напрягая память и сильно волнуясь, начал рассказывать. «Крепче ряды! Сломить натиск врага!» — так называлась передовая «Правды». Припоминая отдельные фразы и призывы, Кабанов пересказал самое главное.

Командарм слушал молча, слегка повернув голову и прикрыв глаза. Его лицо казалось совершенно спокойным, но именно в этом спокойствии угадывалась та предельная сосредоточенность на какой-то одной мучительной мысли, таящей в себе непомерную тяжесть и не дающей ответа ни на один вопрос.

За Дороховом, у поворота, где кончался лес и взору открывался простор полей, кое-где перечеркнутый пустыми трещинами траншеи, машина остановилась. Здесь на обочине дороги нестройными шеренгами теснились солдаты, что-то крича и размахивая оружием, а перед ними в воинственной позе стоял рослый полковник и отдавал приказания. Капитан, сопровождавший полковника, держал в руках пачку каких-то документов.

Увидев командующего, полковник четко повернулся и доложил:

— Окруженцы, товарищ генерал. Вышли из-под Вязьмы. Разрешите действовать согласно приказу?

И, снова четко повернувшись и сделав два шага вперед, полковник приказал выступившему из толпы высокому, заросшему густой черной бородой человеку:

— Сдать оружие!

Несмелый ропот пронесся в толпе. Несколько человек медленно сняли немецкие автоматы.

— Они разгромили штаб эсэсовской дивизии и взорвали склад боеприпасов под Спас-Деменском. Вот документы и фотоаппарат. Они делали снимки, — доложил подошедший капитан.

Не отвечая капитану, командарм сурово глядел на чернобородого. На нем была изодранная шинель со следами засохшей глины на обрубленных снизу полах, левую часть лица от разорванного уха до красивого тонкого носа пересекал розовый шрам. Из-за широкого офицерского пояса торчали длинные деревянные ручки немецких гранат.

Заметив пристальный взгляд генерала, чернобородый отбросил палку, на которую опирался, и приблизился на положенные четыре шага.

— Коммунист Назаров, — представился он, вытянувшись и плотно прижимая руки к бедрам. Он не назвал своего звания, это можно было узнать по двум «шпалам» в его петлицах, и все поняли, что не звания и приказы, потерявшие силу в болотных топях и непроходимых лесах, а вот эта партийная принадлежность, о которой в первую очередь вспомнил майор Назаров, помогли им выстоять и победить.

Все так же стоя навытяжку, Назаров вынул из деревянной кобуры маузер и протянул полковнику рукояткой вперед. Под оттопырившейся шинелью на побуревшей гимнастерке рубиновой свежестью сверкнул орден Красного Знамени. Не говоря ни слова, командарм взял у полковника оружие и осторожно провел рукой по длинному тонкому стволу, побелевшему от времени. На магазинной коробке отчетливо проступала гравировка:

Командарм подошел к Назарову и вложил маузер в треснувшую и скрепленную проволокой кобуру.

— Позаботьтесь о них, — приказал он полковнику и, согнувшись, полез в машину.

Чем ближе к Можайску, тем сильнее чувствовалось какое-то смутное беспокойство. Помятая «эмка» осторожно катилась вперед, пофыркивая на дорожные невзгоды. Бурый стог соломы на околице деревни еще больше подчеркивал обреченность земли. Ни одного человека не было видно вокруг. За деревней дорога стала забирать влево, сбоку потянулась старая березовая аллея, и сквозь дымную пелену показались шпили можайских соборов.

В это время над головой остервенело забарабанили пулеметные очереди. Командарм приказал остановить машину и, осторожно ступая, вышел на грязную кромку дороги. На голубом кусочке неба, исцарапанном пулеметными трассами, как в полынье, металась двукрылая «чайка», отбиваясь от наседавших «мессершмиттов». Один, делая крутые виражи и сверкая желтым брюхом, наседал на нее сверху, другой старался зайти в хвост.

Адъютант протянул бинокль, но командарм даже не заметил этого жеста. Ни на секунду не отрывая взгляда, он следил за воздушным боем, как будто бой этот решал судьбу всей армии. Огрызаясь пулеметами, «чайка» пыталась нырнуть в спасительные облака, и ей почти удалось это, но в последний момент двухсекундная очередь прошила ее хрупкое тело. Сгоряча «чайка» еще немного пролетела ровно, потом завалилась на крыло и, обливаясь огнем, пошла к земле. «Мессершмитты» не спеша прогулялись над ней и, сделав разворот, легли на обратный курс.

Командарм легонько вздохнул, показалось даже, что он как-то отрешенно махнул рукой, и пошел к машине. На окраине города он снова вышел и неторопливо зашагал по булыжной мостовой, такой старой, истертой и вытоптанной, что невольно приходило в голову, что по ней вот так же шли полки Кутузовской армии, оставляя Можайск.

Слева на бугре стояла небольшая церквушка, и около ее когда-то белой, а сейчас густо закамуфлированной стены прижался грузовик с четырьмя спаренными пулеметами «максим» над кабиной. Пулеметные ленты, поблескивая медными гильзами, свисали до самых бортов. В кузове стоял пулеметчик и разглядывал в бинокль небо. Небо было пустынным. Когда проходили мимо, Кабанову показалось, что командарм посмотрел на пулеметчика сердито и укоризненно.

Как и предполагалось, боеспособных частей в городе не было. Курсанты Московского военно-политического училища и шесть противотанковых батарей на западной окраине. Смогут ли они хотя бы на день задержать продвижение немецкого моторизованного корпуса?

Вот уже целый час командарм крупными шагами, закинув руки за спину, ходил из угла в угол в пустом зале клуба на втором этаже старого дома. Внизу под клубом была чайная, и там теперь кричали в телефоны офицеры штаба, тщетно разыскивая резервы. Кабанов допивал уже девятый стакан чая, а вверху все слышались скрип половиц и тяжелая поступь. О чем думал тогда этот сорокачетырехлетний генерал, у которого даже муштра царской армии не отбила любовь к военному делу и который, кончив две академии и став блестящим знатоком артиллерийского боя, вынужден был отдавать приказ об оставлении еще одного древнего русского города.

Но пока на огневых позициях и в окопах за городом все было тихо. В стороне Гжатска, где совсем недавно гремела канонада, где насмерть бились попавшие в окружение наши части, сейчас только клубился дым да слышался отдаленный рокот самолетов.

Зато на правом фланге стрельба становилась все ожесточеннее. Сквозь нестерпимый рев орудий прорывалась барабанная дробь крупнокалиберных пулеметов и приглушенный гул моторов. Двумя гигантскими столбами над лесом поднимался дым.

— В Бородино, — приказал командарм.

— Там идет бой, — напомнил адъютант.

— Потому и едем.

Еще издали они увидели человека, стоящего на кургане возле памятника Кутузову. Подняв бинокль, он разглядывал передний край обороны. Это был командир дивизии полковник Полосухин. Как только подъехала машина, он сбежал вниз и лихо козырнул.

— Неприятель отбит на всех пунктах, — отрапортовал он, весело блестя большими карими глазами, и, увидев неподвижное лицо командарма, неуверенно улыбнулся.

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — командарм протянул руку.

Полосухин начал докладывать обстановку, и было видно, как он смущен и удивлен холодной суровостью командарма, чувствуя себя неудобно от того, что чересчур поспешно и, пожалуй, хвастливо повторил слова великого полководца, начертанные на памятнике, хотя повторить их у него были все основания, так как в этот день дивизия успешно отразила шесть атак противника.

Вокруг кургана с памятником чернели воронки, на дороге дымились кратеры от разрывов авиационных бомб, и бронзовый орел на вершине обелиска был в нескольких местах пробит осколками. От тротиловой гари першило в горле. У самого командного пункта стояли три подбитых немецких танка. Холодные и черные от копоти, они стояли здесь уже несколько дней, и за стальным боком одного из них прятались раненые, ожидая отправки в тыл.

— Там? — спросил командарм, указывая на танки.

Полосухин ответил утвердительно, поняв, что командующий имеет в виду место, где был ранен его предшественник генерал Лелюшенко.

Полосухин стал рассказывать, как это произошло, а заодно доложил и о результатах сегодняшнего боя. Он говорил скупыми, точными фразами, зная, что командарм не терпит многословия, а также, зная его слабость к артиллерии, не удержался и рассказал про артиллерийский дивизион капитана Зеленова, пушки которого стояли на том месте, где в 1812 году была батарея Раевского. Артиллеристы под непрерывной бомбежкой расстреляли в упор двенадцать вражеских танков, а когда противник ворвался на огневые позиции, дрались врукопашную. Сам капитан Зеленов, тяжело раненный, до последней минуты отстреливался из пистолета.

Конечно, Полосухин ничего не сказал о том, как в самый разгар боя после массированного налета авиации, когда была нарушена связь и управлять частями с командного пункта стало невозможно, он сам пришел к артиллеристам и руководил боем, потому что все офицеры выбыли из строя. Да и невозможно было передать словами тот потрясающий подъем духа, владевший бойцами в этом бою. Увидев, что наводчик Чихман с оторванной рукой пытается открыть замок, Полосухин сказал:

— Довольно, солдат, ты можешь умереть от потери крови, — и сам встал к орудию.

— Умереть на этом месте — большая честь для каждого, — ответил тот.

Во второй половине дня наступило затишье. Было очевидно, что противник перегруппировывает силы, готовясь к новым атакам, но сейчас на всем Бородинском поле царила настороженная тишина.

Оставив оперативную группу на командном пункте, командарм пошел в боевые порядки. И снова, так же как и по дороге сюда, он часто останавливался и внимательно приглядывался ко всему, что его окружало, словно опять и опять искал ответ на мучивший его вопрос.

На первый взгляд поле, в разных местах поросшее кустарником, казалось пустынным и безжизненным, как будто люди покинули навсегда эту обугленную изувеченную землю. Но это только казалось. Разбитые машины, перевернутые пушки, трупы, воронки, разбросанные по всему пространству, говорили о том, что всего час назад здесь шел кровопролитный бой и враг в нескольких местах глубоко прорывался в нашу оборону.

И было что-то удивительное в том, что тут же, в немудрящих укрытиях, в кустах и даже в глубоких воронках группами сидели бойцы и занимались самыми мирными делами и вели спокойные мирные беседы. А когда командарм свернул с дороги и пошел берегом реки, он услышал песню.

— Наша песня, — с гордостью сказал Полосухин. — Сами бойцы сочинили во время боев у озера Хасан.

На огневых позициях командарм долго молча стоял возле семидесятишестимиллиметровой пушки. С пробитым щитом, она лежала, уткнувшись стволом в воронку, и станины ее торчали вверх, как оглобли. Пустые снарядные ящики были залиты кровью.

— Батарея Нечаева, — глухим голосом сказал Полосухин. — Здесь погибли все коммунисты. Перед боем на партийном собрании вынесли решение: огневых позиций не оставлять.

Командарм пристально поглядел на командира дивизии. Лицо его дрогнуло, когда он тихо спросил:

— Неужели все?

— Так точно! Коммунисты и комсомольцы — все.

Было очень тихо. Так тихо, что отчетливо слышалось, как потрескивает краска на догоравших немецких танках. Они стояли здесь вдоль всей линии обороны от Бородина до Шевардина, некоторые у самых траншей, и едкий чад от них стелился низко над землей, заволакивая поле.