Читаем Ради тебя онлайн бесплатно

Все это произошло в несколько секунд.

— Держись! — скомандовал Никольский.

— А-а-а! — коротко застонал Горохов.

Женька, стараясь удержать его, крикнул:

— Валера! Валера! Валера!

— Они пристрелялись! — тоже крикнул Игорь.

— Черт с ними! — хрипло ответил ему Батраков, а Песковой и Бадяга даже ничего не успели сказать, потому что второй снаряд попал между телом и башней танка.

Это был очень точный выстрел, но наводчик противотанковой пушки, конечно, не целился сюда; он целился просто в борт, взял чуть выше, и снаряд вошел под башню.

Танк шел километров двадцать в час, и когда его рвануло влево, оттого, что первый снаряд разорвал гусеницу и катки зарылись в землю, все, кроме Горохова, удержались. Горохов был убит. Он стоял на левой стороне у заднего колеса, и осколок величиной с ладонь срубил ему затылок. Горохов упал на след от гусеницы, на след, похожий на длинную гофрированную ленту.

Танк сделал еще почти полный разворот; он сделал его, может быть, потому, что убитый механик все давил на педаль газа, а может, и от разгона, но они не стали ждать, пока танк остановится, а спрыгнули на ходу, отбежали от него и легли.

Они видели, как башнер отбросил крышку верхнего люка: рука показалась до лямки, которой стягивают обшлаг комбинезона, но второй снаряд ударил под башню и взорвался внутри, рука исчезла, а люк остался открытым, и сначала из люка полыхнуло, словно в танке включился прожектор с розовым стеклом, а потом повалил дым. Они представляли, что там, внутри танка, наделал этот снаряд. Все семеро были не первый день на фронте, но минуту все-таки смотрели на люк: не покажется ли снова рука.

Раньше всех перебежал к танку Батраков, за ним перебежали и все остальные, и сгрудились за танком так, чтобы их не было видно из деревни. Батраков подошел почти вплотную к танку и, закрывая лицо от жара — просто удивительно, как горят танки, кто бы подумал, что железные танки могут так гореть, — крикнул несколько раз: «Эй, ребята! Жив кто?» — но никто ему не ответил.

Никольский выглянул из-за танка, дернул за рукав Бадягу и пополз к Горохову. Бадяга поставил на сошки ручной пулемет и тоже пополз. Никольский закрыл Горохову глаза, вынул из карманов гимнастерки документы и свинтил с нее орден Красной Звезды, а Бадяга снял сумку с магазинами к пулемету и вещмешок, и подобрал автомат. Потом Никольский и Бадяга в одну перебежку вернулись к танку; Кедров взял у Бадяги автомат Горохова, а Песковой сумку, Бадяга подхватил пулемет, и они, согнувшись, побежали к лесу, держась цепью, как при атаке.

Они бежали молча, бежать по сырой пахоте трудно. У опушки они оглянулись — из танка черным столбом шел в небо дым: день был безветренный, и дым не уносило.

За опушкой они перешли на быстрый шаг. Пока им ничто не угрожало: в атаке их танк шел боковым, от танка они побежали не назад, а в сторону, немцам из деревни они казались только фигурками, немцы не могли отличить их на таком расстоянии от своих солдат, разве только глядя в бинокль, но они не подумали, что у немцев могут быть и бинокли.

Они шли, держа оружие наготове, стараясь не хрустеть ветками, и напряженно смотрели вперед и по сторонам; в лесу тоже могли быть немцы, а вот своих в нем они не ожидали встретить, живые свои были от них за двадцать километров на восток.

Эти двадцать километров их бригада — острие клина, в который был построен атакующий корпус, прошла быстро, но немцам удалось ударами с флангов рассечь клин, и корпус остановился. Надолго ли немцы задержали корпус, они не знали, они не видели, как немцы бросили против тех тридцатьчетверок и КВ, что шли за ними, очень много танков и самоходок, и как эти тридцатьчетверки и КВ застряли во встречном бою.

Их бригада выбила немцев из четырех деревень, но эту, проклятую, взять не могла, развернулась около нее и пошла назад, чтобы пробиться к корпусу, пока в танках было горючее и еще оставались снаряды. Вот тогда первый снаряд попал в танк и убил Горохова, второй вошел под башню и зажег танк, вот тогда, оставшись за двадцать километров от своих, они перебежали в лес, и лес укрыл их.

В лесу было тихо, сосны не шумели кронами и не поскрипывали стволами, а стояли прямо и молчаливо. Над соснами, очень высоко в синем небе, лежали облака. Облаков было немного, всего несколько длинных прядей, и там, где облака были реже, они были не просто белые, а с голубизной.

В лесу было тихо и сыро, потому что накануне весь день парило, но дождь не пошел, и вся вода, поднятая с земли в воздух, ночью легла сильной росой. Роса еще не успела высохнуть, и через полчаса их брюки и полы шинелей намокли, но они шли и шли, не обращая внимания на росу, они ее не замечали. Они не замечали ни молчаливых сосен, ни запаха хвои, ни синего майского неба с прядями облаков.

Держась на небольшом расстоянии друг от друга, они шли, чем дальше вглубь, тем спокойней, и каждый думал, что им повезло: никто из них не был даже легко ранен, немцы их не преследовали, и они надеялись, что немцы им не встретятся до самой линии фронта. Они не искали встречи с немцами, потому что семь человек за двадцать километров от своих — сила слабая, а им не хотелось ни попасть в плен, ни погибнуть в безнадежной стычке в этом лесу. Каждый из них хотел выжить и пробиться к своим.

Они следили друг за другом, ожидая тревожного знака, молча курили, свертывая на ходу махорочные папиросы, и глухо кашляли к кулак.

Они прошли километра четыре, когда Никольский поднял руку. Все остановились: из негустого орешника слышался шорох и треск сучьев, потом захрустело сильней, и между веток мелькнуло что-то желто-белое.

Батраков, сдвинув на гранате предохранитель, неслышно подошел к Никольскому. Они легли и поползли к орешнику, приподняв головы, чтобы видеть, а остальные спрятались за деревьями и приготовились стрелять. Бадяга осторожно оттянул затвор пулемета, пулемет даже не щелкнул.

У кустов Батраков встал на колени, всмотрелся и поставил гранату на предохранитель.

— Вот черт! — сказал он и полез в кусты. Никольский сел, положил автомат на землю, достал трубку и стал выбивать о каблук пепел. Все вышли из-за деревьев.

— Иди, иди! — говорил в орешнике Батраков. — Да не туда, глупый. Ну, раз! — скомандовал он, и из кустов выскочил голенастый теленок. Он тащил за собой на веревке кол.

Все подошли к теленку.

— Кол зацепился, и он ни туда, ни сюда, — сказал Батраков, почесывая теленка за ухом.

— Прирежем? — спросил Песковой.

Батраков перестал улыбаться.

— Сырым будешь есть его?

Кедров отрезал веревку и забросил ее вместе с колом.

— Надо идти, и идти, — сказал Никольский. — Некогда возиться, и костер жечь нельзя: может, немцы рядом.

— Волки не сожрут его? — спросил Женька.

— Какие тут волки, — сказал Бадяга. — Зверье на сто верст распугано. Видишь, куда он теку дал?

Все погладили или шлепнули теленка и пошли. Теленок стоял и смотрел им вслед, расставив ноги и опустив голову к земле. С его губы тянулась нитка слюны. Потом он замычал и, взбрыкивая, побежал за ними.

— Надо пугнуть, а то увяжется, — сказал Бадяга.

Батраков остановился.

— Что, скучно одному? — спросил Батраков.

Теленок ткнулся мокрым и теплым ртом ему в руку и замер, задумавшись о чем-то своем, телячьем.

— Ты особенно не торопись в деревню, а то сожрут, — посоветовал ему Батраков.

Теленок моргнул и посмотрел на Батракова. Глаза у теленка были синие, с поволокой.

Батраков развернул теленка, сказал: «Ну, пока», — и сильно хлестнул его по заду хворостиной. Теленок от неожиданности присел, потом рванулся и помчался, треща кустами. Батраков негромко, но страшно ухнул ему вдогонку и отшвырнул хворостину.

Они шли еще час, потом засветилась просека. Никольский опять поднял руку, и все остановились, вслушиваясь в обрывки разговора и стуки, которые долетали с просеки.

— Фрицы, — сказал негромко Никольский и осторожно попятился.

Они отошли метров на сто и легли, тревожно осматриваясь.

— Надо узнать, сколько их там, — сказал Кедров. — Если не по всей просеке, может, проскочим.

— Я схожу, — предложил Бадяга.

Он оставил пулемет, взял у Кедрова автомат Горохова и сначала пошел, а потом пополз к просеке.

Они разошлись в круг пошире, чтобы дальше видеть и больше слышать, и сошлись опять, когда вернулся Бадяга, и то, что он шел неторопливо, успокоило всех.

— Три фрица и танк. Танк здоровенный, — сказал Бадяга. — Продавил мосток и сел в овраг: там через просеку ручей. Двое копают берег, третий караулит. С автоматом.

— Всего трое? — спросил Никольский. Если танк тяжелый, что-то мало для экипажа.

— Может, кто в нем сидит, но вроде нет, — ответил Бадяга. — Обойдем?

— Ты бы хоть макароны отработал, — процедил Батраков.

Все промолчали: перед атакой чумазый механик из танка, который сгорел у них на глазах, дал им два почти полных котелка макарон с мясом.

Бадяга поднял пулемет.

— Я как все.

— Оставь его, — сказал Никольский. — Меньше шума.

— Меньше так меньше, — согласился Бадяга.

— Пошли? — спросил Батраков.

— Пошли, — ответил Женька.

Тарасов задержал Кедрова.

— Прикроем им спину.

— Смотрите, чтобы они в танк не залезли, — сказал Кедров. — Потом пока выковыряешь…

Батраков поставил прицел «50».

— Не залезут.

— Мы будем недалеко, — сказал Тарасов.

— Ладно, — кивнул Никольский.

— Ты особенно не лезь, — бросил Кедров Женьке.

— Отстань, — ответил Женька и пошел за Песковым. Бадяга сунул пулемет в куст, заломил ветку и пошел, обгоняя всех.

Кедров лег в куст рядом с пулеметом, а Тарасов ушел в сторону метров за сто от него.

Бадяга был таежник и знал, что человек в лесу, когда стоит на месте и опасается чего-то, больше смотрит по сторонам и назад, и Бадяга вывел их так, что они оказались не сбоку танка, а впереди него. Немцев действительно было трое, но часовой ходил по ту сторону танка, и стрелять в него было рискованно: если его не убить сразу, он может лечь за гусеницу и отстреливаться. Они подождали, когда он выйдет из-за танка. Часовой все вертел головой и держал автомат наготове.

Один из тех немцев, которые копали, наконец воткнул лопату, подошел к люку, достал тряпку и вытер руки. Он бросил тряпку у гусеницы, вынул сигареты и чиркнул спичкой, прикурил и кинул спичку на тряпку. Тряпка была бензиновая, она загорелась синим, почти прозрачным пламенем.

Часовой что-то негромко покричал в лес, повременил и вышел из-за танка, и Батраков сразу же застрелил его. Остальные дали по короткой очереди, один немец упал около лопаты, а другой — у горящей тряпки. Никольский подошел к ней и затоптал огонь.

Никольский был прав — в экипаже было не трое немцев, а пятеро. Когда танк свалился в овраг и им стало ясно, что его не вытащить, очень высокий немец и второй, пониже, но тоже высокий, пошли по просеке вперед. У немца пониже был парабеллум, а у длинного автомат. Они прошли до поворота около километра, но потом решили вернуться. Им попалась хоженая тропка, которую они пропустили, идя от танка, и они свернули на нее: они видели, что в той стороне лес светлеет, и полагали, что там он кончается, но тропка вывела их к поляне, а не к опушке, и им пришлось возвращаться к танку лесом.

Они тоже шли торопливо и тоже негромко переговаривались, но Кедров их услышал, потому что они шли прямо на него. Кедров сразу догадался, что они из танка — на немцах были комбинезоны, да и вообще немцы не разгуливают парочками по лесу.

Кедров прижался к земле, он не знал, что делать. Он не мог предупредить ни Тарасова, ни остальных, потому что немцы его заметили бы. Он не мог и стрелять, выстрелы спугнули бы немцев у танка, и он усложнил или испортил бы все дело. Он затаился за кустом и пропустил этих немцев, они прошли совсем рядом с ним.

Но все сложилось хорошо: немцы не успели отойти и шагов на пятнадцать, как Кедров услышал автомат Батракова. Он быстро встал на колено и прямо через куст срезал из шмайсера длинного. Кедров начал с него, потому что у длинного был автомат. Длинный ткнулся лицом в корни, а немец с парабеллумом дернулся было в сторону, но зацепился за что-то, упал и замер, но Кедров знал, что он еще не убит, потому что он еще не стрелял в него. Кедров хорошо видел его: немец лежал у двух сосенок, боком к нему, неловко подвернув руку с парабеллумом. Кедров встал и поверх куста дал еще короткую очередь в длинного, потому что длинный вдруг зашевелился и приподнялся, и длинный осел и затих, и больше уже не шевелился, а второй немец уронил парабеллум и закрыл голову руками.

Когда Батраков и все остальные перестали стрелять у танка, Кедров вышел из-за куста, держа на прицеле живого немца и нажав до половины на спусковой крючок. Нет, все сложилось хорошо.

К нему подбежал Тарасов.

— Вот, взял фрица, — сказал Кедров.

Тарасов пошевелил длинного.

— Этот готов.

Кедров все держал на прицеле живого.

— Ага. Возьми парабеллум. Вон, у корня.

Тарасов поднял пистолет и сказал немцу:

— Ну-ка, ты, поднимайся.

Немец встал и поднял руки. Тарасов вынул из наколенных карманов его комбинезона две синие гранаты, похожие на большие гусиные яйца, нащупал в заднем кармане брюк вальтер и вытряхнул из других карманов портсигар, бумажник, зажигалку, письма в разорванных конвертах, коробку таблеток, ключи на кольце и снял планшет с картой.

Прибежали Батраков, Никольский и Песковой.

— Вот, взяли, — сказал Кедров. — Лез, и вот этот еще, лезли прямо на меня. Из танка, наверно.

— Я говорил, что их мало, — сказал Никольский.

Кедров отобрал у Тарасова сигареты и зажигалку и закурил.

— Что будем делать с ним?

— Решай сам, — ответил Батраков.

— Тут без него выбраться бы, — сказал Песковой.

Немец быстро посмотрел на Пескового, на Кедрова, на Никольского и опустил глаза.

— А гусь попался важный, — сказал Тарасов и распахнул комбинезон немца. На кителе немца было два ряда орденских колодок.

— Полковник, — сказал Кедров. — Я слышал, как этот сказал ему «оберст».

— Хоть бы и генерал — все равно обуза, — сказал Песковой? — Мда…? — протянул Никольский.

Кедров подумал вслух:

— Может, выведем? Он много знает.

— Попробуем? — спросил Никольский Батракова.

— Попробуем, — согласился Батраков и пошел к танку. Кедров повесил за спину автомат длинного, повернул длинного на бок, чтобы снять сумку с магазинами, потом нажал на защелку шмайсера, подхватил наполовину пустой магазин, вставил полный и повернулся к пленному.

— Пошли.

Немец опустил руки на линию плеч и пошел. Кедров, докуривая, шел шагах в шести и держал на прицеле его поясницу.