Читаем Работяга и певунья онлайн бесплатно

РАБОТЯГА И ПЕВУНЬЯ

рассказ

Труба, по которой подавалась горячая вода в двенадцатиэтажный жилой дом, прохудилась, скорее всего, ещё зимой. Но, видимо, трещина сначала была микроскопической, увеличивалась медленно, и давление в системе до поры поддерживалось с помощью подкачки. Но вот, в один из июльских дней "сил" у подкачивающего насоса уже не хватило…

Дежурную аварийную бригаду вызвали вечером. Пока определяли примерное место прорыва, да рыли траншею, Геннадий стоял в стороне, курил. Это не его дело, долбить асфальт, копать землю, ему предстояла самая тонкая и важная часть общей работы – заварить образовавшуюся в водопроводной трубе дыру, ибо был он в аварийной бригаде газоэлектросварщиком. Докапывались до места прорыва довольно долго. Стало уже смеркаться, когда один из землекопов выскочил из траншеи ругаясь и тряся облитыми горячей водой штанами спецовки:

– Суки… пидары… вентиль не перекрыли!– орал землекоп.

Впрочем, обвинял он работников местной котельной напрасно. Они завернули как положено вентиль подачи горячей воды, но тот, будучи таким же старым, изношенным, как и прочие элементы водоснабжения, что называется, "не держал".

Геннадий понимал, что "варить" ему предстоит при свете фар их передвижной "техпомощи". Это, конечно ерунда, при его квалификации он и при свете карманного фонаря шов сделает, но ведь работать предстояло на мокрой трубе и по щиколотки в горячей воде…

– Что делать будем, Семёныч?… Если подачу не перекрыть, я не смогу заварить, да и опасно,– обратился он к бригадиру, отбрасывая недокуренную сигарету.

Бригадир с Геннадием остались возле траншеи вдвоём. Землекопы своё дело сделали и теперь курили уже они. На следующем этапе работать должен сварщик, а бригадир обеспечить условия… Условия обеспечили только к полуночи, когда перекрыли горячую воду аж всему микрорайону. Геннадий одел резиновые сапоги и полез в траншею. Вода из трещины больше не сочилась, но земля всё равно была мокрая. Нет, Геннадий не бравировал, он просто очень хорошо знал своё дело и потому мог работать и в полутьме, и в сырости, при этом сделать всё так, чтобы электроток не использовал его тело в качестве своего проводника. И всё равно шов давался с трудом – непросохшая труба, недостаток света. Геннадий провозился почти до трёх часов ночи под дружный храп землекопов, раздававшийся из будки "техпомощи".

– Готово Семёныч, кажись выдержит,– Геннадий снял "маску", с трудом вылез из траншеи, разминая затёкшие от долгого сидения на корточках ноги.

Пока отворачивали вентиля и проверяли как держит свежий шов, пока заспанные землекопы ни шатко, ни валко закидывали землёй траншею… Что им торопиться, даже если после окончания смены чуток задержатся – они ведь все или москвичи, или жители совсем ближнего Подмосковья, не дальше десятка-полтора километров от кольцевой, им-то до домов добраться после смены – всего-ничего. Не то что Геннадию, который едва успевал переодеться, чтобы не опоздать на электричку (следующую ждать аж три с лишним часа), в которой ему предстояло пилить до своего посёлка два часа.

И сейчас получилось так же. Еле держащийся на ногах от усталости Геннадий за пару минут до отхода влетел в электричку, занял место у окна и почти сразу заснул, едва застучали колёса и вагон начал убаюкивающе раскачиваться… Он всегда дремал в электричке после смены, но сейчас он отрубился напрочь – ночная работа буквально высосала, обессилела его. Трудно сказать, выдержал бы Геннадий такой график, через три дня на четвёртый, будь он похлипче здоровьем и постарше. Но Геннадию было тридцать два года и на здоровье он пока не жаловался. Сейчас что, сейчас лето. Ну устал, ну мокрый весь, ну не спал всю ночь… но не замёрз же. А вот зимой… ох как приходилось мёрзнуть во время таких вот прорывов труб зимой, или при авариях в котельных, или когда прорывало канализацию и всё "ге" из прорыва лило едва ли не на голову. Да деньги Лужков конечно платил – двадцать тысяч. Где ещё мужик из дальнего подмосковного посёлка столько заработает, но то был тяжкий, грязный, а иногда и просто опасный для жизни труд.

– Эй, милок… ты станцию-то свою не проспишь?– кто-то легонько тряс его за плечо.

Геннадий разлепил глаза и увидев рядом озабоченное за него старушечье лицо, благодарно улыбнулся:

– Спасибо бабуся, никак не просплю, моя последняя. А если и в тупик завезут, мне оттуда до дома ещё ближе.

Тем не менее больше он уже не заснул, несмотря на то, что ехать оставалось ещё полчаса, хоть по прежнему гудели ноги и ныла поясница.

                               2

Обычно после смены Геннадий дома до обеда отдыхал. Но сегодня день субботний, а значит и жена не на работе и, естественно, дочка, гулявшая каникулы. Но, странное дело, дом оказался закрыт, ключ спрятан на обычном месте… ни жены, ни дочери. Геннадий побегал по саду-огороду – никого, открыл дверь, вошёл в дом – нигде никакой записки. Идти к соседу, с которым состоял, мягко говоря, не в дружественных отношениях, узнать у него, может чего и знает – не хотелось. Но идти и не потребовалось, тот и сам тут как тут, от калитки посвистывал.

Алексей, бывший одноклассник Геннадия, когда-то пионерский и комсомольский активист, а сейчас регулярно "употреблявший" и постоянно ругающий нынешнюю власть лысеющий мужичок, смотрелся куда старше своих лет. Таковых в посёлке насчитывалось едва ли не половина мужчин, так называемого, трудоспособного возраста. После закрытия железнодорожных мастерских, при Советах являвшихся "кормильцем" всего посёлка (и работяг и всяких освобождённых активистов типа Алексея), все они остались без работы. Искать оную, как это сделал Геннадий, вдалеке, проявить инициативу… вставать через каждые три дня в четыре утра, чтобы с первой электричкой ехать на смену… вкалывать – на такое оказались способны далеко не все. Большинство же поселковых мужиков и их семьи в постсоветское десятилетие выживали либо за счёт огородов и близлежащих лесов, или сбором, а иногда и откровенным воровством всевозможного лома цветных металлов. Некоторые так и вообще ничего не делали, сидели на шее родителей-пенсионеров. На большую дорогу?… Нет, народ в посёлке проживал в основном тихий, разве что украсть по мелочи, а по-крупному, таких ухарей не водилось. Не мудрено, что Геннадию сильно, по-чёрному завидовали. Все были не прочь так же, как он получать, но не могли, ибо в своей предыдущей жизни не смогли или не захотели овладеть нужной при любом социальном строе профессией. Да, и работать, как он не хотели, так же мучится, уставать, мотаться…

Одним из самых ярых завистников и являлся сосед Алексей. Не "вписался" бывший активист в новую жизнь – далеко не каждый комсомольский работник сумел переквалифицироваться в бизнесмена. Сейчас Алексей пытался промышлять цветным металлом, но доход имел нерегулярный и небольшой, потому буквально слюной исходил, видя как год от года богатеет его сосед и одноклассник. А ведь когда-то было… Сойдутся матери-покойницы у забора и Алексеева давай хвастать да на будущее загадывать: мой-то точно в начальство выйдет, по партийной линии пойдёт, в пиджаке при галстуке ходить будет… Вздыхала в ответ мать Геннадия, она-то не сомневалась, что её сыну ничего кроме рабочей спецовки не светит. Помнил об этом Геннадий и нарочно не скрывал ни своего заработка, ни крупных покупок, которые время от времени они с женой делали. В доме у него имелось два импортных телевизора, немецкая стиральная машина, бензопила… В позапрошлый год он купил хорошего леса, нанял плотников и построил новую бревенчатую баню. Мог бы купить и автомобиль – у него на "Жигуль" и деньги были, и гараж. Но не хотелось брать отечественную машину. Куда тут на ней ездить по просёлкам и бездорожью. Он мечтал об импортном внедорожнике, но на него, даже на подержанный, требовалось не менее пятнадцати тысяч баксов. Таких денег у него не было. Нет, он не держал семью на голодном пайке, но деньги откладывал регулярно, с каждой получки, благо почти все продукты свои, с огорода…

– Что, много сегодня московского дерьма намесил?– злорадно улыбаясь, спросил Алексей.

– Сколько есть, всё моё,– хмуро отозвался Геннадий, подходя к калитке.– Что надо?– спросил, в свою очередь, грубо.

– Ты бабу свою, случайно, не потерял?– продолжал ехидно улыбаться сосед.

– А тебе какое дело?– вновь неприязненно огрызнулся Геннадий, констатируя тот факт, что Алексей чего-то знает, и явно неприятное для него.

– Да так, мне-то что, моё дело сторона, если не хочешь, не скажу, хоть и могу.

– Если можешь, говори, чего кота за хвост…– градус настроения Геннадия, усугублённый усталостью и некачественным сном, стремительно "падал".

– Вчера Лариска твоя с работы не одна пришла… с сестрой и подружками, из хора своего самодеятельного… сабантуй тут в саду устроили, песни орали, на всю улицу.

– Ну и что?– нетерпеливо спросил Геннадий, для которого, то что жена время от времени в его отсутствие устраивает дома вот такие "артистическо-самодеятельные" девичники, не являлось новостью.

– А то… Пока ты там дерьмо московское разгребаешь, она тут поёт и пляшет.

– Ладно, это не твоего ума дело. Ты всё сказал?

– Да нет, не всё. Помнишь, я тебя предупреждал, что рано или поздно это… Так вот, вчерась они тут пели, пели, а в часов семь вечера машина подкатила, иномарка с московскими номерами, и она прыгнула в неё и куда-то укатила. Что, до сих пор так и не вернулась?– Алексей с усмешкой и любопытством смотрел Геннадию в глаза.

– Ну, а теперь, всё у тебя?– старался держаться как можно спокойнее Геннадий.

– Мужик там сидел… за рулём-то, а уж куда он её повёз…– Алексей тихо издевательски заржал.

Алексея самого, вот уже три года как бросила жена, он теперь кантовался бобылём, и крепкая с виду семья соседа тоже не могла его не раздражать. Геннадий довольно бесцеремонно выпроводил "доброхота", но сам не знал, что думать… и делать. Да, он уже давно осознавал, что у них с Ларисой далеко не всё ладно во взаимоотношениях. Но чтобы вот так, не предупредив, и потом куда она дела дочку, Раечку? Впрочем, скорее всего она отправила её к своим родителям, а сама… Где она может быть? Самые невероятные предположения ползли ему в голову, перед ним мысленно прошла вся их совместная жизнь…

                               3

Геннадий учился плохо, из класса в класс переходил еле-еле. В советское время это обстоятельство считалось основополагающим для всей дальнейшей жизни – плохо учишься, никуда не поступишь кроме ПТУ, а значит будешь простым работягой. Никто как будто и не замечал, что несмотря на плохую успеваемость у Геннадия если не "золотые", то очень хорошо приспособленные к любому ручному труду руки. В школе этим частенько пользовались. Если ломалась парта, классная доска, замок, надо было заменить разбитое стекло… Геннадий, который с малых лет остался за мужика в доме (мать воспитывала его без отца), уже в седьмом-восьмом классе всё это умел делать. Тогда его ровесники, кто грыз науку, мечтая об институте, степенях и симпозиумах, кто, как Алексей изображал активность по пионерско-комсомольской линии, кто гонял мяч, надеясь на спортивную карьеру… И это всё считалось в порядке вещей – насмотревшись на жизнь старшего поколения жителей посёлка, своих родителей… никто так же "вкалывать" не хотел. Когда после восьмого класса Геннадий поступил в ПТУ, большинство его соклассников либо поступили в техникумы, либо продолжали учиться в 9-м классе в школе, либо в спортинтернате. Когда Геннадий только начинал осваивать сварочный аппарат, тот же Алексей, будучи секретарём комсомольской организации школы, ни чуть не сомневался, что куда важнее знать, когда и за что комсомолу вручали ордена…

Кто бы мог помыслить тогда, что Союз, так называемый социализм и всё, что считалось нужным для успешной жизни, престижным, всё разом рухнет, а столь не престижные таланты Геннадия останутся востребованными, и, главное, будут куда весомее вознаграждаться. Они ведь всегда необходимы, люди умеющие работать руками, в отличие от прочих, для которых нужны определённые условия, соответствующий социальный строй. Например, при социализме совсем не нужны всякие там брокеры-маклеры, а при капитализме – освобождённые комсомольские работники.

Лариса была двумя годами моложе Геннадия. Певунья – это прозвище закрепилось за ней с детства. Казалось, она и часа не может провести, чего-нибудь не напевая. Симпатичная, весёлая, и в школе, и потом в медучилище она была душой всевозможных музыкальных постановок: пела и в хоре, и индивидуально. Лариса обладала небольшим, но очень приятного тембра голосом. После десятилетки она даже ездила в Москву поступать в институт Культуры… но не прошла конкурс, и чтобы не терять год срочно поступила в местное медучилище, в надежде, что артистическая карьера не уйдёт. Но, как говорится, человек предполагает… Артисткой она не стала, а выучилась на фельдшера, работала в поселковом медпункте.

Геннадий всерьёз обратил внимание на Ларису, когда уже заканчивал ПТУ, а она перешла в восьмой класс. Именно в тот год она из угловатой девочки-подростка как-то очень быстро превратилась в привлекательную девушку с задатками фигуры, которая провоцирует взгляды парней и совершенно не интересует всяких там модельеров для демонстрации своих моделей. Ведь на таких трудно и хлопотно шить – на груди напуск большой нужен, на бёдрах тоже, в общем, не вешалка. Непонятно только, почему этих "вешалок" вот уже лет пятьдесят во всём мире официальными красавицами считают. Геннадий не разделял вкусов ведущих модельеров – он сразу и бесповоротно влюбился в Ларису. Но где ему с его репутацией патологического работяги, да ещё и с весьма заурядной внешностью, такому неактивному, до неё. Ох, как ценилась тогда, в советское время эта пресловутая "активная жизненная позиция". Лариса же по жизни была очень активная, правда не по общественной линии, а по линии самодеятельного творчества.