Читаем Пыльник онлайн бесплатно

Призрак бродит по вселенной — призрак неубранства. По земле ступает Пыльник — бездна окаянства.

Мариетта решила остановиться со своим пятилетним сыном на детской площадке, ведь он тихонько попросил об том, и не подумав дёрнуть маму за рукав. Для маленького Даллана место это было в новинку, а потому он, ступив туда своими крохотными сандаликами, принялся кругом обхаживать площадку в поисках самого интересного развлечения. Мариетта стояла чуть в стороне и скорее глядела на сына, чем присматривала за ним: она очень любила Даллана.

Меж облаков проступало приятное весеннее солнышко, несколькими лучиками доходившее до окрестных домов, по периметру окружавших двор, в центре которого и располагалась площадка. Всё было спокойно. Во дворе, кроме Мариетты и Даллана, никого не было.

Мальчик мерно шагал по истоптанному песку и гравию, пока не добрался до детской качалки в форме балансирующей доски, закреплённой на треугольном основании с шарниром наверху. Даллан остановился и задумался, как бы на ней покататься, ведь качель предназначалась только для двоих сразу. Мама всё смотрела на Даллана и не могла нарадоваться на него.

Но вскоре начались неприятности. Мариетта с тревогой заметила, как вокруг ног её сына неестественно высоко, почти по щиколотку, стала подниматься пыль. Если бы сейчас по улице проходил моряк и его попросили бы оценить погоду, ответ был бы короток: «штиль». Не было и тончайшего намёка на ветер. Однако завертевшийся по окружности поток грязи, песка и пыли со временем только усиливался, успев разрастись с небольшой пинакль. Теперь уже по пояс ребёнок был окутан пылеворотом, взявшимся буквально из ниоткуда. Даллан посмотрел под ноги и по-детски растопырил свои ручонки. Отучившийся безотчётно плакать ещё трёх лет, он заревел на месте. Заслышав в своём куполе недоумения плач сына (находился он не более чем в четырёх метрах от Мариетты), мать инстинктивно рванулась на помощь к своему детёнышу. Но только она попыталась сократить дистанцию, как ураган пыли мгновенно достиг живота ребёнка. «Ма-а-а…», — захлёбываясь слёзками, вопил Даллан. Отважная мать продолжала своё наступление, простерев к сыну руки. «Милый хватайся за руки!»; но руки ребёнка уже были погружены в проклятый пылеворот, — тот добрался до плечиков Даллана, — и отныне пошевелить ими он не мог. С полуотважным-полуотчаянным криком мать почти вплотную приблизилась к пыльной завесе и просунула туда свои руки. В ответ Пыльник послал в сторону Мариетты порыв грязного ветра. Песок и пыль ударили ей прямо в глаза, из которых вскоре начали струиться дорожки слёз — стандартный рефлекс на сверхординарный раздражитель. Как осколки, песчинки буквально резали склеры и игольчатой болью отдавались в веках. Мариетта остановилась, зажала глаза руками, и взревела сама: «А-а-о-а-а-а-ох!». Глаза не раскрывались. Женщина ослепла. Как знать, может оно было и к лучшему, ведь то, что произошло с её сыном дальше, не пожелала бы видеть даже самая развязная и безразличная мать. А Мариетта очень, очень любила своего малыша.

Когда пылеворот окутал ребёнка по его тонюсенькую шейку, потоки грязной серой массы своими монадами-пылинками устремились к телу Даллана и просочились в него. Ноги и руки его теперь были свободны, но Мариетта не могла этого увидеть и лишь продолжала стенать. Тысячелетний ураган никуда не исчез, а только поменял место пребывания на грудную полость своей новой жертвы. Едва последняя песчинка проникла в мальчика, как он дёрнулся всем телом и, подобно статуе, остался стоять недвижим. В это время молодая мать Даллана неуклюже ступала поблизости и шарила руками впереди себя, как слепая Грайя. Она плакала, орала, завала на помощь, но проходившие мимо люди не видели, точнее не могли видеть ни женщины, ни её сына — Пыльник сделал их незримыми и неслышными для окружающих. Поэтому на том самом месте, где сейчас колом стоял Даллан и, уже почти безумная, бродила его мать, люди могли видеть только неприметную часть площадки и россыпь чуть притоптанного песка на земле.

«Го-о-а-а-а… Го-а-а-о… Господи!» — нечеловеческим голосом вопила Мариетта, словно жарилась на костре «святой инквизиции». — «На по-о-а-мо-о-ощь!». Если бы люди могли видеть или хотя бы слышать её! Всё-таки хрупка, как хрусталь, человеческая природа. Р-раз! и нет его, потомка Адама!

Спустя несколько мгновений после оцепенения Даллана, с ребёнком сделалось следующее, слабо, по правде говоря, поддающееся описанию. Глаза и рот мальчика широко раскрылись, и из них, а также из ушей, из носа, из тельца хлынули густые пепельно-чёрные струи пыли, которые, простёршись на несколько футов в разные стороны по кругу, стали закручиваться и дымками подниматься вверх, сходясь воедино прямо над головой Даллана. Вскоре над светлыми прядями волос мальчика нависла серая туча, которая отнюдь не была похожа на то, что люди привыкли называть «серыми тучами». Когда наконец из тела ребёнка вышла вся пыль, те места, где раньше находились его глаза и рот, продолжали оставаться раскрытыми. Беспощадный Пыльник уподобил юного Даллана тряпичной кукле, с которой «поигралась» очень жестокая девочка: пустые глазницы-впадины, беззубый, без языка, рот, на месте ушей два крохотных раскраснённых отверстия — слуховые проходы. Такой вот ужас сейчас был сокрыт от на счастье (не иначе!) ослепшей матери и от прогуливавшихся мимо городских зевак, которые по-прежнему не умели ни видеть, ни слышать происходящего. Непроницаемая завеса Пыльника надёжно скрыла под собой Мариетту и Даллана.

«Д-а-а-а-ла-а-ан! Где ты, милый?! Ради Бога, ничего не бойся! Я тебя найду и спрячу!». Однако продолжавшая метаться то в одну, то в другую сторону мать не имела живой возможности найти сына, да и прятать его уже безжизненное тело было поздно. Обезглазженный Даллан отмер и рухнул на пыльную землю ничком.

Коварное облако с какое-то время ещё повисело над мальчиком. Потом оно стало разрежаться: клубы из частичек пыли и грязи заспускались вниз, к спинке Даллана, на которой из-за прорванной курточки и кофты виднелась худенькая полоска позвоночника.

Проходившая неподалёку в сопровождении пожилой бабушки девочка лет девяти неожиданно обернулась, будто услышала что-то, и остановилась. Две косички, туго перевязанные красными резинками, ударились об её правый бок и хвостиками выбросились на плечо розового пальто. Старушка, завидев перемену в девочке, замедлила шаг и вскоре тоже остановилась.

— Бабуль, ты слышала?

— Нет, Бекки, а что случилось?

— Мне послышалось, как кто-то кричал.

— Хм, странно, я ничего слышала, хоть и давно глуха на оба уха. Может, какой мальчик с качели упал?

— Не знаю.

Бабушка обернулась и окинула взглядом площадку. В дальнем её конце на лавочке сидела молодая женщина и покачивала стоявшую рядом коляску. Качели, вопреки предположению старушки, пустовали, и только одна девчушка играла в песочнице. Две остальные фигуры продолжали оставаться под непроглядным занавесом чудовища (слава Господу!).

— Бекки, ты большая охотница фантазировать, вот что я знаю. Пойдём-ка лучше в парк.

Бабушка взяла девочку за её маленькую ручку, и они неспешно пошли через двор, со всех сторон обставленный бетонными многоэтажками, оставив детскую площадку позади. Бекки успокоилась и попросила у бабушки леденец.

Мариетта сидела на грязной земле, поджав под себя ноги; руки её ладонями упирались в смесь песка с гравием. Слёзы запеклись на раскраснённом лице. Выражение горя сменилось ощущениями потерянности, выпотрошенности и загнанности в капкан. А тем временем мрачное облако показывало новые перемены: сперва осев, оно разделилось на несколько облачков поменьше, из которых потом замысловатым образом соткалась фигура. Едва ли один эпитет будет тут уместным и честно характеризующим облик этой фигуры — до того она была странна. Пожалуй, этот и оставим. Да, странная фигура. Разве что, ещё немного антропоморфна: дымящийся уныло-пепельными клубами силуэт венчало подобие человеческой головы; по крайней мере, та тоже имела овальную форму. «Лицо» было серое, воздухообразное, скроенное из сонма грязных-прегрязных пылинок, и — абсолютно пустое, голое; ни намёка на глаза, морщины, щёки, рот, — словом, ничего на «лице» этом не было.

Тут мы вынуждены сделать маленькое отступление и извинить читателя за скудословие и избыток как уже проставленных, так и последующих кавычек. Воистину, нам понадобилось бы призвать в помощники самих Стокера, Шелли, По, Лавкрафта (прости, Господи!) и много кого ещё, чтобы хотя бы на дюйм приблизиться к верному описанию той хтони, которая сейчас нависла над невинно убиенным ребёнком. Потому нам остаётся уповать на читателя с крепкой фантазией, который умел бы более ясно представить собственному сознанию образ страшного Пыльника; но будьте крайне осторожны, ибо концентрированное зло не обольщается излишним вниманием к себе.

Ростом фигура эта была метра с два. Она продолжала левитировать над землёй и медленно поворачивала «голову» в стороны, словно искала кого-то.

Время подползало к вечеру. Очередной весенний день смеркался, готовясь уйти в небытие скучных справочников и отрывных календариков. Полуденное тепло апрельского солнца сходило на нет, воздух делался прохладным — уж не подпитали ли его студёные шлакоблоки шеистых высоток с тупыми глазами-окнами в форме квадратов и прямоугольников? Было ясно одно: для Мариетты и Даллана время текло не так, как для всех остальных людей.

Детская площадка пустела. Там-сям из домовых глазниц выглядывали жильцы. Потягивали чаи, листали позавчерашние газеты, подперев свободной рукой подбородки, и снисходительно смотрели на улицу: одним она казалась совсем далёкой (кто жил на верхних этажах), а для других была как на ладони (счастливые обладатели комнатушек в нижних рядах домов). Хотелось развлечь себя хотя бы одним «ребятёнком» на площадке, но там было пусто.

Растрёпанная Мариетта со слипшимися глазами всё ревела, её маленький сын, давно уже бездыханный, лежал ничком с продольной прорезью на одежке от ворота до пояса, откуда виднелась пергаментная кожа, а загадочная фигура продолжала висеть в воздухе на привычном месте. Её «тело» методично пульсировало сгущёнными парами-газами тёмного цвета, из которых и был собран Пыльник. «Кто-нибу… Помо… помоги… те…» — еле слышным, интимным шёпотом хрипела Мариетта. Голос её пропал, сделался по-христиански сиплым, безнадёжным. Единственное, чего ей сейчас хотелось: знать, что её сыночек цел и невредим — не видеть, хотя бы знать.

Пыльник отмер. «Рот» его раскрылся, сделавшись безобразно широким и страшным, как нора дикого зверя, куда почти никогда не доходит дневной свет, из «плеч» выросли две жуткие «руки» в форме вихрей почти с метр в длину (если они вообще поддавались замерам по общепринятым человеческим канонам). Разверзшийся «рот» Пыльника, словно огромный воздуховод, породил жуткий сквозняк. Порывы резкого ветра стали вздымать песок и пыль с площадки и со всех прилегающих к ней улиц. Скомканные листы бумаги, упаковки из-под еды, коробки, крупинки песка, пыли, грязи, прочий мусор — всё вскружилось в бешеном потоке, устремлясь прямо в разверзнутое овальное жерло Пыльника. «Агр-х-х-ха… Гр-р-х-х-у-уу… У-ууху-уу», — порывы грязного ветра хлестали Мариетту по бокам, по бёдрам, по спине, по груди, по рукам, плечам, ключицам, по лицу. Её густые длинные волосы вконец растрепались и потеряли былую форму, которой так восхищался (и по ту самую минуту продолжал восхищаться) её супруг. Он был далеко. Превозмогая жгучую, разрывающую изнутри боль, Мариетта смогла разлепить глаза до двух узеньких горизонтальных щёлочек. Её замутнённому взору представился только уголок детской горки да летевший по ветру мусор. В болезненные, уставшие от слёз белки хлынули всё те же, острые со всех сторон, пылинки, подхваченные злобным вихрем. «А-а!», — снова вскрикнула несчастная мать, повалилась на землю и поползла на четвереньках, почти по-пластунски; куда — сама не знала. Хотя бы куда-нибудь. А Пыльник всё неистовствовал: его нечестивый «рот» продолжал поглощать бушевавшие ветры, а сам он вился, как змея, и размахивал своими лапами-вихрями.

Завидев страшную непогоду, домашние зеваки перестали блаженствовать и отлепились от окон, плотно прихватив их изнутри.

— Дорогая, погляди что за окном! Настоящий ураган! Скорее закрываем окна!

— Что, чёрт возьми, происходит?

— Ай! Кажется мне попала пыль в глаза!

— Эти метеорологи вообще что-нибудь понимают в своей работе?

«А-а-ах!» — вскрикнула Мариетта, схватившись влажной от слёз и грязной от песка рукой за лоб: Она смогла проползти не более пяти метров в сторону до того, как её голова встретилась с углом одного из брусьев невысокой скамейки. Ушибленное место вспухло и из образовавшейся раны побежал поток горячей крови, которая мгновенно достигла переносицы и там разветвилась на несколько струек поменьше. Обезображенная ветром, грязью и кровью женщина взвыла (то были её последние силы на сегодня) и повалилась без чувств рядом с лавкой.

Пыльник поднял идущую чёрным дымом «голову», сокрушённо потряс ей в стороны, словно преступник, одумавшийся после содеянного, — послышался низкий-низкий голос, похожий на приглушённого рычанье, — взмыл над маленьким земным вместилищем детской души Даллана и полетел вверх, к вечным звёздам. Ниже «пояса» у него обнаружилось гигантское торнадо, причудливо соединявшееся с «туловищем» (да помогут нам вышеприведённые мастера!). В секунду Пыльник достиг тринадцатых, самых верхних этажей холодных коробок, из фасадов которых мелкими дробинками излучался комнатный свет во всю высь этих домовых громадин. Не замедлил себя ждать и вихрь нечистот, потянувшийся за убийцей маленького Даллана и много кого ещё. Если бы Пыльник был доступен глазам окружающих, последним немедленно вспомнились бы клубы дыма, что обычно выходят из гигантских каменных труб заводов в век процветающей промышленности. Но то (нужно ли об этом говорить?) было сущностью иного порядка.